11.Зверь в цепях
Я просыпаюсь — боль в костях,
Как будто жил — на палачах.
Металл в запястья въелся плотно,
А боль — немая, но дотошна.
Ты думаешь: «Сломай — и всё».
Но я не кость, не крик, не маска.
Я — тот, кто сдохнет, но несёт
В себе клинок. И боль. И сказку.
Ты хочешь зрелищ? Вот, смотри.
Я рву запястья. Мясо — в клочья.
Ты слышишь? Где-то там внутри
Она зовёт меня. И хочет.
Хочет, чтоб не стал как вы.
Чтоб кровь текла, но не сдавался.
Чтоб я стоял среди игры —
И даже мёртвым не сломался.
Тело отзывается болью раньше, чем я понимаю, что проснулся. Позвоночник горит, как будто по нему прошёлся ток. Рёбра — будто сломаны. Каждый вдох — глоток железа, каждый выдох — напоминание: я ещё жив.
Я всегда слишком жив.
Надо мной — потолок. Гладкий, белый. Похож на те, что в допросных. Но свет — слишком тусклый. Они не хотят меня разозлить. Пока что. Пытаются подождать. Посмотреть, сколько я выдержу в покое. Или — сколько выдержит цепь.
Потому что я в цепях.
Руки разведены в стороны, стянуты стальными манжетами к стенам. Я чувствую, как металл врезается в запястья — уже до мяса. Они знают, как держать меня. И всё равно боятся, что сорвусь.
Правильно делают.
В горле — пепел. В висках — пульс. Где-то глубоко внутри — она. Эстер. Моя ошибка. Мой триумф. Моё проклятие.
Я провалился, потому что пошёл за ней. Потому что не мог не идти. Потому что я знал: если они её сломают, они победят. Потому что я знал, каким был до неё. И каким стал, увидев её в первый раз, с окровавленными кулаками и взглядом, который кричал о боли, но отказывался звать на помощь.
А теперь — я здесь.
Не на коленях.
Но ниже.
Тишина. Только дыхание. Только металл. Только запах собственной крови и жжения кожи. Где-то в этой тишине — наблюдатель. Или больше. Они всегда рядом. Всегда записывают. Снимают. Пишут отчёты о звере, который снова в клетке.
— "Объект активен," — говорит голос. Холодный. Прежний. Не человек — алгоритм. Механизм. Голос Академии.
Я улыбаюсь. Губы трескаются.
— Не скучали?
— "Уровень самоконтроля: в пределах."
Треск. Где-то в стене. Панель сдвигается, едва слышно. Потом — шаги. Один. Не охрана. Не врач. Кто-то, кто считает себя важным.
Я не поворачиваю голову. Пусть сам подойдёт.
— Айзек, — говорит голос. Живой. Мужской. Знакомый.
Я смотрю.
Он. Курт. Старый сукин сын в идеально выглаженном костюме. Когда-то он сидел в совете Академии. Теперь — наверняка выше. У него глаза пластмассовые. Челюсть механическая. Только голос ещё живой. Почти.
— Я надеялся, ты не выживешь, — говорит он, без ярости. Просто как факт.
— Значит, я всё делаю правильно, — отвечаю глухо.
Он приближается. Разглядывает меня, как мясник — быка на бойне.
— Ты думал, что сможешь вломиться в наш центр, забрать девчонку и исчезнуть?
— Нет, — я тяну губы в полуулыбке. — Я думал, что смогу убить вас всех.
Курт хмыкает.
— Хочешь знать, что с ней?
Я не отвечаю. Но это — трещина. Он её видит. Он тянет за неё.
— Её держат отдельно. Она жива. Но это ненадолго. Она начала ломаться. Сопротивляется. Кричит по ночам. Говорит с призраками.
Я стискиваю зубы. Стараюсь не дать ни одного лишнего движения.
Вранье. Это всё муляж. Уверен, Эстер зубами выгрызет цепи, в которые они её посадили. Она не любит поводков.
— Ты был её наставником. А стал — её слабостью.
— Ты боишься её, — говорю я.
— Я боюсь пустоты, — отвечает он. — А в ней пустота. Такая же, как в тебе. Только ты — прошлое. А она — будущее.
Он разворачивается. Уходит. Панель за ним закрывается.
Я остаюсь.
С цепями. С пустотой.
С голосом Эстер в голове. Не настоящим. Воспоминанием. Или — чем-то худшим.
Я не должен был её отпускать.
Я и не отпускал.
Просто не смог удержать.
Второй день — или третий — не знаю. Время здесь ломается. Я ориентируюсь по боли. По частоте капель, падающих со стены. По частоте, с которой меня пытаются заставить говорить.
Они приходят поодиночке. Иногда — двое. Никогда больше. Они знают, что я не чувствую страх.
Меня не бьют. Нет. Это было бы слишком просто. Они говорят.
Голос — женский. Мягкий. Молодой. Не человеческий.
— Ты думаешь, ты спас её?
— Я пытался.
— Она уже была потеряна.
— А ты — продукт их инженерии, — я шепчу. — Твоё мнение мне не интересно.
— Я — её отражение, — отвечает голос. — А значит, твоё.
Я закрываю глаза. И вижу Эстер. День, когда она в первый раз ударила меня на тренировке. Без жалости. С бешенством. С такой злостью, что я понял — если не остановлю, она убьёт. И я тогда не стал останавливать. Просто принял удар. Пропустил.
Потому что впервые увидел, что такое настоящая боль — та, что не выучена, а прожита.
Следующая комната — холоднее. Меня перемещают. Манжеты остаются, но стены — черные. Без окон. Без камер. Но я знаю: они смотрят.
На полу — следы. Кровь. Чужая. Её — нет.
— Где она? — спрашиваю.
Тишина.
— Где. Она.
Панель в стене дрожит. Вспыхивает экран.
Эстер.
Она сидит. Спина прямая. Лицо — в крови. Глаза — как у зверя, которого били, но не убили. Она смотрит куда-то мимо. Или сквозь. Рядом — человек. Неизвестный. Он говорит. Её голова дергается — она реагирует. Не сразу. Но реагирует.
Меня ведут на казнь.
Потому что это хуже смерти.
Я не могу туда пойти.
Я не могу остаться здесь.
Я рвусь. Манжеты звенят, металл хрустит. Мясо сдирается с запястий. Кровь льётся, но мне всё равно.
Я хочу к ней.
Хочу сломать всё. Вырваться. Забыть всё, кроме одного: я должен быть рядом. Я должен был защитить.
— Ты слишком поздно, — говорит голос. Всё тот же. Женский. Холодный.
— Замолчи.
— Она уже твоя тень. Или ты — её.
Я замолкаю.
Потому что, может быть, это правда.
Я слышу её крик.
Где-то за стеной. Не на записи. Сейчас. Реально. Протяжный, разрывающий.
И я впервые за долгое время чувствую, что плачу.
Не вслух. Не снаружи. Внутри. Кровью.
Потому что крик Эстер — это то, чего не должно быть. Потому что она должна быть сильной. Она — моя гордость. Моя боль. Мой смысл.
Но теперь она кричит. И я не могу к ней добраться.
Цепь не рвётся. Но я продолжаю тянуть.
Потому что если перестану — я стану ими.
А я не они. Я — зверь.
Зверь в цепях.
Но не в клетке.
Пока я жив — я опасен.
Пока я думаю о ней — я человек.
***
Когда кровь начинает запекаться на коже, а суставы окончательно вспоминают, что такое предельная нагрузка, приходит время думать. Не мстить — это потом. Не спасать — ещё рано. Думать.
Они посадили меня на железный стул, ремни проржавели от старой крови. Я чувствовал, как она въелась в металл — память этого места тянулась глубже, чем история Академии. Здесь ломали таких, как я. И не только. По запаху я узнал — в этом подвале недавно кто-то умирал. Медленно. Без позволения кричать.
Но я всё равно слышал.
— Эсти... — выдохнул я сквозь зубы, обхваченные металлическим привкусом.
Я не знал, где она. Не знал, в каком из этих проклятых коридоров держат её, какую форму принимает её ад. Но я слышал голос. Иногда. То обрывки слов, то — крик. И не потому, что стены тонкие. Потому что между нами всё ещё была связующая ткань — нечто большее, чем ученик и наставник, чем спасённая и спаситель. Мы были друг другу отражением.
И если она жива — я вырвусь. Если мертва — я сожгу это место дотла.
— Айзек, — сказал голос. Чужой.
Я открыл глаза. Мужчина стоял передо мной — в чёрном пальто, как надзиратель, но без эмблем. Лицо — правильное, гладкое, с неприятной ухмылкой, которая прятала звериное нутро. Он держал в руке нечто похожее на медицинский зонд, длинный и тонкий, с игольчатым наконечником. Я не отреагировал.
— Ты не задаёшь вопросов. Молодец. Это экономит время. Ты ведь знаешь, зачем ты здесь?
Я молчал.
Он улыбнулся. — Хорошо. Тогда я сразу к сути. Мы не хотим тебя убивать. Ты нужен живым. Как пример. Как зеркало для неё.
Я напрягся.
— Она слышит, Айзек. — Его голос стал ниже. — Сейчас она в комнате через две стены. Довольно далеко, чтобы видеть, но достаточно близко, чтобы слышать. Слышать, как ты ломаешься.
Я хрипло рассмеялся. — Тогда вы всё испортили. Я не ломаюсь. Я грызу.
Он вздохнул и, не говоря больше ни слова, воткнул иглу мне в плечо. Глубоко. Не в мышцу — в нерв. Всё тело скрутило. Я не закричал, но звук, который вырвался из горла, был не похож на смех.
Он оставил иглу там. И начал говорить, будто между нами шла лекция.
— Академия — это структура. Ты думаешь, ты особенный. Ты сбежал, выжил, даже привёл к нам Цербера. Но ты не избранный. Ты — ошибка. И ошибки нужно исправлять.
Я смотрел ему в глаза. Даже сквозь пелену боли.
— Тогда начни с себя.
Он не ударил. Он даже не среагировал. Повернулся и вышел. Я слышал, как за стеной включается запись. Но это была не запись. Это был голос. Её голос.
— Айзек... ты меня слышишь?.. Пожалуйста... не молчи.
Мир качнулся. Я закрыл глаза. Звук усилился.
— Они... они заставляют меня слушать. Каждый раз. Когда ты кричишь. Я знаю, что ты рядом. Я знаю, что ты жив... Я знаю, что ты борешься. Не сдавайся.
Она не просила помощи. Не плакала. Её голос дрожал, но не был сломлен. И в этот момент — это было хуже любой пытки. Потому что я знал: они держат нас живыми, чтобы ломать друг друга. Чтобы её голос стал каплей, разъедающей меня изнутри. Чтобы моя боль стала её цепью.
Но если она держится... если она сильна... я тоже буду. Потому что мы связаны.
Я не молчал. Я заговорил.
— Я жив, Эстер. — Мои губы были разбиты. — Я не отдам тебя. Ты слышишь меня? Они не получат нас. Ни тебя, ни меня.
Тишина. Долгая. Но я знал: она услышала. И этого было достаточно.
Потом были дни — или часы, или минуты, я не знал. Свет не менялся. Еда была скудной. Вода — едва ли не с хлоркой. Меня били. Не чтобы сломать, а чтобы напомнить: ты не свободен. Я не говорил ни слова. Не кричал. Не молил. Даже когда кости пальцев трещали, когда иглы находили нервы, когда электричество вызывало галлюцинации.
В голове звучал её голос. Единственная правда в этом лабиринте.
Потом пришёл он. Другой. Безликий. Надзиратель в перчатках. И за ним — девушка. Не Эстер. Молодая, рыжая, с обожжённым ухом. Новенькая. Слишком чистая для этого места.
— Она пришла посмотреть на тебя, — сказал надзиратель. — Учит, как ломают легенды.
Я взглянул ей в глаза. В них была жалость. Страх. Но не восторг.
Я усмехнулся.
— Уходи отсюда, пока можешь. Или будешь следующей.
Надзиратель ударил меня под дых, но я не остановился.
— Академия не делает героев. Только трупы. Запомни это, пока жива.
Он вывел её. Я остался.
Потом снова был голос. Только теперь — не из динамика. Живой. Близко.
— Айзек, — прошептала она. — Они дали мне минуту. Только минуту.
Моё сердце застучало так, что я боялся, его услышат.
— Эстер.
— Я не могу войти. Стены бронированы. Только звук. Я слышу твой голос. Ты жив. Ты держишься.
— Я не сломаюсь, — выдохнул я. — Ни ради них. Ни ради свободы.
Она замолчала. Но я знал — это был не страх. Это был выбор.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда увидимся по ту сторону ада.
Связь оборвалась. И в этой тишине я наконец понял: её не надо спасать.
Она сама рвёт свои цепи. А я должен рвать свои. И когда мы выйдем отсюда — этот мир не будет прежним.