10.Через вечность
Во мраке нас лепили, как богов,
Из боли, стали, шёпотов и крови.
Мы падали — и поднимались вновь,
Не ради света. Ради воли.
Нас нет в молитвах. Мы — не для небес.
Но если Бог не встретит нас у входа —
Мы выломаем двери без чудес.
И станем тем, что выше — чем порода.
День 1
Я просыпаюсь от холода.
Не от обычного, физического. Этот холод — в костях. В венах. Он будто просачивается в меня снаружи, а может, и снутри. Всё тело сковано. Конечности онемели. Веки тяжёлые, но зрение обострено.
Белый потолок. Гладкий, ровный. Освещение искусственное, без источника. Свет просто есть — одинаково везде. Стены — стекло. Нет — прозрачный полимер. Не бьётся. Я пробовала. Позже.
Сначала я дышу. Долго. Медленно.
Где я?
Память будто намазана грязью. Но я помню коридор. Помню металл под ногами, щелчки ботинок. И — голос за спиной. Что-то... быстрое. Шприц. Остальное — провал.
Я в ловушке.
Я Эстер. Я Цербер. Я не подчиняюсь. Не боюсь. Не ломаюсь.
— "Объект активен."
Голос. Из-за стены. Нет — из потолка. Искусственный, чистый. Мужской. Холодный.
— "Реакция — нормальная. Пульс в пределах. Нет попыток самоповреждения."
Я медленно сажусь. Голова гудит. В горле — горький привкус металла. Отрава? Препарат? Неважно. Организм справится. Меня закаляли.
Я подхожу к стеклянной стене. Тяну руки — упираюсь в гладкость. Ни пылинки. Ни скола. Прямоугольная камера — метра три на три. Пол, стены, потолок — как у капсулы. Меня законсервировали.
— "Наблюдение: начато."
Я усмехаюсь. Медленно. Нарочито.
Плевать, что они видят. Пусть смотрят. Я всё равно выйду. Я найду их. Я сорву с них лица и буду смотреть, как они задыхаются в собственной крови.
А пока — я сажусь обратно на пол. Прислушиваюсь к телу. Сканирую себя. Тревожит шея. Лёгкий прокол. Значит — вкололи что-то. Не просто снотворное. Наверняка следящее. Микроимплант?
Я вытяну его.
Я достану.
День 2
Мне снится песок. И голос. Женский. Тёплый. Сломанный.
— «Малышка... вставай... не бойся...»
Мама. Нет. Просто память. Иллюзия, сгенерированная стимуляцией мозга. Они вшивают образы. Я знаю. Академия делала такое с первыми сериями.
Просыпаюсь — с криком. Грудь тяжёлая. Пот. Колени дрожат.
На потолке мигает тусклый квадрат.
— "Стимуляция памяти: успешна."
Вы, суки.
Я знаю, что вы хотите. Вы думаете, я раскроюсь. Думаете, если показать мне её, если вернуть тех, кто был до Академии, — я сломаюсь? Заплачу? Забьюсь в угол?
Я подхожу к стене и бьюсь лбом в неё — с силой. Боль — чистая. Режущая. Но настоящая. Моя. Не ваша.
Кровь течёт по лицу, по губам. Тепло. Сладко.
— "Объект реагирует нестабильно."
— "Показатель воли: высокий."
Конечно, высокий. Я — не объект. Я — смерть в капсуле.
И знаете что?
Вы уже проиграли.
День 3
Сегодня впервые появляется девочка.
На экране, встроенном в стену. Сидит, качает ногами. Смотрит на меня. Молчит. Лет шесть. Глаза — чёрные. Зрачки слишком широкие. Искусственная?
— Кто ты?
Она улыбается.
— Я — зеркало.
— Уйди.
— Ты не хочешь на себя смотреть?
Я подхожу ближе. Экран не выключается. Она наклоняется вперёд.
— У тебя кровь под ногтями, знаешь? Вся испачкалась.
— Знаю.
— Ты думаешь, тебя боятся?
Я смотрю в её глаза. И в первый раз за эти дни — молчу.
Потому что она не реальна. Или наоборот — слишком настоящая.
Потому что, может быть... это я.
Той ночью я царапаю себе плечо. Ищу шрам. Там что-то есть. Вживили. Чувствую, как пульсирует. Они следят. Я почти нашла модуль.
Я выберусь — и вытащу его зубами.
День 4
Меня вытаскивают.
Дверь, наконец, открывается. Но не за тем, чтобы отпустить. Меня ведут. Без слов. Трое в чёрных костюмах. Без лиц. Без эмблем.
В белой комнате — другой заключённый. Парень. Лет двадцать. Бледный. Глаза — стеклянные.
— Убей, — звучит голос в динамике.
Парень дёргается. Бросается. Без техники, без логики — просто кидается с кулаками.
Я уклоняюсь, режу его подбородком о локоть, — и ломаю шею.
Хруст.
Молчание.
— Реакция: мгновенная. Объект не испытывает сочувствия.
Они не понимают. Я испытываю. Просто оно — глубже. Это не жалость. Это гнев.
Он был игрушкой. Такую они хотят сделать из меня. Но я не игрушка. Я клыки, сорвавшиеся с цепи.
Меня возвращают в капсулу. Голова гудит. Во рту — вкус крови.
Я начинаю настраивать слух. В ночи. Я слышу сигналы. Пульсации. Щелчки. Это связь между комнатами. Между мной и чем-то большим.
И я начинаю запоминать ритм.
День 5
Айзек.
Я вижу его. На экране. В другом коридоре. Ведут. Он дерётся. Его валят током — но он встаёт. Всё лицо в крови. Он жив.
Я смотрю, как он рвёт глотку охраннику. Как поднимается. Как вспоминает, каково это — быть зверем.
Я прижимаюсь к стене. Тихо. Очень тихо. Никто не видит.
Он был моим врагом.
Теперь он — моя единственная переменная.
Если он ищет меня — он найдет. Я должна продержаться.
В ту же ночь появляется девочка.
Она сидит на полу. Смотрит.
— Ты хочешь выйти?
— Да.
— У тебя будет тридцать семь секунд. Они отключат питание. Только раз.
— Когда?
Она улыбается.
— Скоро.
Экран тухнет.
Я не сплю.
Я повторяю ритм шагов. Я вспоминаю траектории камер. Я считаю вдохи.
Я знаю.
Я выйду. И вы умрёте.
День 6
Они думают, я не замечаю.
Что пища всегда одинаковая. Что жидкости дозированы. Что капают в вену — строго по таймеру.
Но я считаю. Я слушаю. Я вижу, как свет мерцает на долю секунды раньше, чем открываются люки. Как срабатывает блокировка двери — с едва уловимым щелчком.
Система — ритмична. Всё подчинено шаблону.
А шаблон — можно сломать.
Сегодня камера дрожит. Не вся — только пол. Незаметно. Миллиметры. Я ложусь на него щекой — и чувствую вибрацию. Кто-то идёт внизу. Не по коридору — по техническому тоннелю. Под нами — больше, чем они хотят показать.
Значит, есть путь наружу. Или внутрь. Мне всё равно. Главное — он есть.
Но сегодня — не побег.
Сегодня — ломка.
Вводят газ. Бесцветный. Без запаха. Голова начинает кружиться. Руки цепенеют. Я падаю на пол и бьюсь в спазмах.
Из динамиков льётся смех. Тихий. Детский. Девочка. Та самая.
— Ты всё ещё хочешь выйти?
Я не могу ответить. Зубы сцеплены. Язык обмяк. Пена на губах.
— Ты думала, это будет просто? Ты думала, ты зверь?
Она шепчет, и каждый шёпот — как игла под ногти.
— Ты — клетка. Не зверь. Ты — то, что они построили. Пустая. Ужасная. Ненужная.
Нет. Нет, нет.
Я. ЖИВА.
Я вспоминаю, как убивала. Как выживала. Как Айзек бил меня на ринге. Как я отвечала с точностью хирурга.
Ты не сможешь выжечь меня газом.
Ты можешь только злость обострить.
И когда газ отступает — я не лежу в луже слюны.
Я сижу. Спина прямая. Глаза ясные. Кровь капает с губ.
— Попробуйте ещё, — шепчу я.
В микрофоне — тишина.
День 7
Я больше не считаю дни.
Я впитываю их.
Каждый новый час — это опыт. Это изучение. Секреты системы. Поведение охраны. Глубина вентиляции. Ритм срабатывания сирены. Всё — оружие. Всё — части мозаики.
И наконец — шанс.
Свет моргает трижды. Обычно — два. Значит, система сбоит. Где-то — внешний доступ. Кто-то вошёл не по протоколу.
Я отодвигаю поднос с едой. Вижу зазор под панелью. Миниатюрный. Но воздух оттуда — не такой. Пыльный. Старый.
Я встаю, прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Слушаю.
Движение.
Айзек.
Это он. Я не знаю как — но это он. Его шаги. Его резкость. Он не бежит. Он охотится.
Я чувствую: он близко. Где-то по ту сторону — рядом. Возможно, в другом отсеке. Может, этажом ниже.
И они боятся его. Потому что больше никто не шумит. Только тревога. Только щелчки оружия.
Значит, у меня есть время. Немного. Он создаёт хаос. Я — воспользуюсь им.
Я встаю на руки. Подтягиваюсь. Дотягиваюсь до вентиляционного выхода.
Задвигаю сетку зубами. Падает тихо. Ползу внутрь — грудью, как змея.
Пора начинать.
***
Вентиляционная шахта — узкая, холодная, пахнет сыростью и ржавчиной. Я протискиваюсь дальше, зубы впились в сетку, руки ободраны до крови, сердце колотится как бешеное.
Каждый вдох — борьба. Легкие сжимаются, а разум напрягается до предела.
Слышно далекие голоса. Не мои — чужие. Страх. Тревога. Шаги — тяжелые, угрожающие.
Внизу — Айзек.
Он — там. В гуще тьмы, среди теней и криков. Он убивает. Медленно, расчетливо, будто каждый выстрел — приговор.
Их тела падают, а он не останавливается. Кровь расплескивается по бетону, и я чувствую — это мой мир. Это моя битва.
Я вылезаю из шахты, нащупываю коридор. Тихо. Стены — холодные, как всегда.
Вспоминаю: он меня опасаеться. Он думает они уже сделали из меня робота. Его глаза — те редкие мгновения, когда я заглянула в них — были полны одновременно гнева и чего-то почти человеческого. Страха, может быть?
Я бегу, почти без звука, в темноту. Сердце рвется из груди.
Запертая комната. Без окон. Только одна дверь. За ней — тишина и смерть.
Но у меня есть цель — выйти.
Меня преследуют мысли.
Почему я не могу стать свободной?
Почему я всё ещё чувствую, что внутри пустота?
Воспоминания, как отзвуки в темной пещере.
— "Ты — продукт."
Эти слова — яд.
Но я не продукт. Я — зверь. И я готова убивать.
Я слышу шаги. Тихие, быстрые. Я прислушиваюсь.
За дверью — голос. Глухой, тяжелый. Это он. Айзек.
Мысли переплетаются — он ищет меня, и я ищу свободу.
Я бьюсь в дверь. Кулаки кровоточат, но я не остановлюсь.
Я вижу его силу, его боль, его страх.
Он — часть системы, которая меня убивает.
Но я хочу, чтобы он стал частью моего разрушения.
В коридоре темно. Лишь тусклый свет ламп.
Я прячусь за углом, слышу его приближение.
Айзек — холодный, методичный. Его глаза — орудия убийства.
Он не говорит. Его голос — это только приказ.
Мы смотрим друг на друга. Взгляды сталкиваются, как клинки.
Он поднимает оружие.
Я — последний рубеж.
Битва начинается.
Я знаю: либо он меня убьет, либо я сломаю его.
Но в этот раз, я — не та, кем была раньше.
Я — Цербер. Я — война.
А это он. Айзек. Пёс Палача. Призрак, который когда-то был человеком, но давно стал приговором.
Он не знал пощады, он не знал жалости. Он не знал отказа.
И теперь он был охотником, а я — добычей.
- Эстер — я слышала, как он шептал мое имя, будто это было проклятие и благословение одновременно. Его голос — как холодный нож, который входит глубоко и не отпускает.
Я не ответила. Я не могла. Потому что внутри меня была пустота, которую он видел — и боялся. За меня?
Мы сражались не раз, не раз бросали друг другу вызов глазами, словами, движениями. Его удары были точны, я отбивалась — лезвиями тела, духа, ненависти. Но сейчас это было нечто иное — здесь не было ринга, не было правил, только один шаг — вперед или смерть.
Я бросилась в сторону, ударяя кулаком по панели управления. Металл треснул. Сигнал тревоги завыл так резко, что кровь застыла в жилах.
Айзек замер. Его глаза загорелись еще ярче.
— Ты хочешь дестабилизировать систему? — спросил он, но в голосе прозвучала тень сомнения. Он боялся меня? Нет. Он боялся того, что я могу выбрать путь, который уничтожит их обоих.
— Я хочу быть свободной — сказала я, даже не дыша.
Он приблизился, медленно, как хищник, готовый к броску.
— Свобода — это иллюзия. Мы — только инструменты.
— Ты тоже был инструментом, — бросила я. — Но ты выбрал сбежать. Почему теперь снова в ловушке?
Айзек отступил, но глаза не отводил. Он боялся, что я ускользну. И что ускользну навсегда.
В этот миг я почувствовала удар в шею — резкий, холодный. Рука скользнула со спины, вводя иглу с наркотиком. Туман захватил сознание. Сопротивляться было бесполезно. Я упала, глядя в потолок, пока мир не потонул в темноте.
Пробуждение было мучительным. Снова свет — жёсткий, режущий глаза. Я была связана, но несломлена. Вокруг — холодные стены камеры, но внутри меня горел огонь.
Айзек стоял напротив, неподвижный, будто статуя смерти. Но глаза его горели иным огнем — страхом. Не за себя. За меня.
— Ты не должна была упасть, — сказал он тихо. Но теперь я вижу — мы обе пленники.
Я взглянула на него — на человека, который был и другом, и врагом, и тенью моего прошлого. Моим отражением.
— Может, мы оба слишком сломлены, чтобы выжить.
Он не ответил.
В комнате снова опустилась тишина — тишина двух зверей, которые знали: возможно ни один не выйдет отсюда.
Но они попытаются, даже если придется сначала упасть. Они встанут. Один протянет руку другому. Это не будет война. Это будет бойня. В которой они станут победителями.
Это игра в одни ворота.