4.Создана им
Комната пахла сталью.
Медицинским спиртом, потом, кровью — всё это въелось в стены, в подушку, в неё саму. Эстер сидела на краю узкой койки, скрестив руки на коленях. Одна рука — свободная, другая — перевязана тугой белой повязкой, что сдавливала плечо. Вывих. Левое. Исправленный чужими руками, но всё ещё её. Боль была тусклой, но живой. И она нравилась ей. Напоминала: ты жива. Ты выжила.
Спина прямая, глаза опущены. Она не спала с ночи. Не из-за боли, не из-за воспоминаний — просто не хотела. Она сидела и думала. О нём. О Псе Палача.
Айзек.
Она ненавидела его. Не просто — яростью. Глубже. Как ржавчина ненавидит клинок: разрушая изнутри, молча, без права на обратное.
Она ненавидела, даже несмотря на то, что спасла его.
«Потому что иначе умерла бы и я», — оправдывалась в голове.
«Потому что иначе провалилась бы миссия».
«Потому что иначе осталась бы одна. Слишком одна.»
Она зажмурилась. Резко. Словно могла выжечь из себя эту мысль.
Дверь в комнату открылась с коротким, безэмоциональным «Цербер. Сбор. Кабинет Владения. Немедленно».
Владение. Да, именно так называли кабинет того, кто стоял над всеми. Над инструкторами, над наблюдателями, над ними. Не директор. Не куратор. Не генерал. Просто — Владелец. Он не носил формы. Не повышал голос. Не нуждался в титуле, потому что он создал это место.
И он — убил её.
Эстер встала. Медленно. Натянула чёрную куртку, не застёгивая. Плечо ныло, но шаги были ровными. В Академии боль не мешала — она направляла.
Коридоры были пусты, как всегда в таких вызовах. Все знали: если тебя зовут в Владение, либо ты вернёшься — другим. Либо не вернёшься вовсе.
Она вошла без стука. Здесь никто не стучал.
Кабинет был широким, как операционная. Окна выходили в никуда — серое стекло, серое небо. На полу — серый камень. За столом — он. Владелец.
Сухой, как вычищенная кость. Чёрные перчатки. Чёрный воротник. Глаза цвета льда, в которых отражалась только власть. Он не встал. Только скользнул по ней взглядом, как сканером. Меряя. Взвешивая.
А рядом с ним — Айзек. Стоял, не присаживаясь. Руки за спиной. Лицо закрыто тенью. Его глаза были на ней.
«Ты должен был умереть прошлой ночью, — подумала она. — А я должна была позволить этому случиться.»
— Цербер, — сказал Владелец. Голос — как игла под ногтем. — Присаживайся.
Она не села.
— Говори.
Айзек хмыкнул, еле заметно. Владелец улыбнулся — тонко, будто чертил лезвием по стеклу.
— Хорошо. По-своему. Именно поэтому ты здесь. Ты превзошла мои ожидания, Эстер.
Она не ответила. Даже не вздрогнула, когда он назвал её по имени.
— Твои показатели за последние три месяца: 97% точности, 100% выполнения задач. Ни одной провальной операции. Ты единственный ученик, чья психоадаптация зашла настолько глубоко, что инструкторы отказываются вести с тобой занятия. Ты это понимаешь?
— Я не хочу их учить, — ответила она. — Я хочу их убить.
— Ты могла бы убить и Айзека. На той вылазке. Но не убила. Почему?
Он ждал. Слишком внимательно. Она чувствовала — это не проверка. Это капкан.
Айзек молчал. Не вмешивался. Она чувствовала его взгляд — не резкий, не осуждающий, внимающий. Слишком внимательный.
«Скажи, что тебе было плевать. Скажи, что он был просто грузом. Скажи, что ты хотела добраться до цели.»
Не молчи, Цербер. Он тебя жрёт, когда ты молчишь.
— Потому что только я могу его убить, — прошептала она. Чётко. Холодно.
— И не на чьей-то вылазке, а на своей арене.
Молчание. Тяжёлое, липкое.
Айзек чуть опустил голову. Словно что-то понял. Или признал.
Владелец откинулся на спинку кресла.
— Превосходно. Именно это я и хотел услышать.
Он встал. Медленно подошёл ближе, обогнув стол. Остановился в шаге от неё. Говорил почти шёпотом:
— Ты — мой лучший проект, Эстер. Единственный, кто выжил, сохранив первичную цель. Ты — доказательство того, что эмоциональный контроль можно не подавлять — а перенаправить. Тебе не нужно сочувствие. Не нужна жалость. Не нужна семья. Всё, что тебе нужно — цель. И я дал тебе её.
Она смотрела на него. Ни единой дрожи в зрачках. Ни единого слова.
— Тебя зовут Цербер. Но я думаю, ты уже давно не сторож. Ты — сам ад.
Он коснулся пальцами её подбородка.
Я не дёрнулась.
— А теперь, — сказал он, — пришло время новой роли. Тебе шестнадцать месяцев до выпуска. Но ты начнёшь раньше. Сегодня. Ты и Айзек будете работать в паре.
Молчание.
Я медленно повернула голову к Айзеку.
Он не удивился. Он уже знал.
«Ты знал, ублюдок. Ты стоял здесь и молчал. Ты знал, что нас сведут. Опять. Снова. Что мне придётся тебя прикрывать. Терпеть. Дышать рядом.»
А я не хочу терпеть. Я хочу ломать.
— Я отказываюсь, — сказала я.
Владелец приподнял бровь.
— Здесь нельзя отказываться, Эстер.
— Я — не твой инструмент, — отрезала я.
Он медленно подошёл ближе. Склонился к моему уху.
— Ты — моя собственность.
В следующий миг моя ладонь врезалась ему в лицо. Неожиданно. Без размаха. Просто — как выстрел. Его голова чуть дёрнулась. Лицо осталось спокойным.
« Идиотка. Какая же ты идиотка Эстер.»
А потом он посмотрел на Айзека.
— Если она ударит меня ещё раз — убей её.
Он вышел из комнаты.
Дверь закрылась за ним мягко, почти вежливо.
Тишина.
Айзек остался. Я — тоже.
— Зачем ты молчал? — спросила я тихо.
— Потому что знал, что ты не молчишь, — ответил он. — Внутри тебя слишком громко.
Я стояла, глядя на него.
Он подошёл ближе. Не опасно. Просто рядом.
— Я не просил об этом, — сказал он. — Но теперь мы в этом дерьме вдвоём.
— Мы не вдвоём, — холодно бросила она. — Мы в аду.
— И в нём ты не одна, — ответил он.
Я смотрела. Он смотрел.
Старые раны внутри дёрнулись. Прогнили. Но не зажили.
Эстер шагнула к двери.
— Если ты дотронешься до меня, Айзек, — сказала она, не оборачиваясь, — я напомню тебе, кто здесь Цербер.
Она ушла.
Он остался.
А где-то за стеклом начиналась гроза.
***
Эстер сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к стене. Комната была холодной, безликой, как и всегда. Только лампа, тускло дрожащая под потолком, отбрасывала её тень — перекошенную, вытянутую, нереальную.
Она не чувствовала пальцев левой руки — боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, но она не двигалась. Боль напоминала, что она жива. А значит — всё ещё может убивать.
Вчерашняя ночь снова и снова проигрывалась в голове. Лес, дыхание Айзека, шаги за спиной.
И её, ЕЁ, решение. Спасти его.
Ударить врага вместо того, чтобы позволить ему перерезать глотку этому Псу.
Больше всего её бесило не то, что она это сделала. А то, почему.
Не потому что заботилась. Не потому что боялась остаться одна. А потому что не позволила себе проиграть. Даже перед ним.
Айзек... он был её отражением. Таким же острым, таким же опасным. Но он — цепной.
И сегодня она узнала, что цепь, на которой он сидит, тянется к самому верху.
К тому, кто вырастил их обоих.
Кто однажды вошёл в её дом. Взломал дверь. Улыбался.
Он не прикоснулся к ней — сначала. Он заставил её смотреть.
Как режет отца — методично, не торопясь. Как вонзает нож в мать.
Она кричала. Ударялась в стены, цеплялась за него, царапалась — и только тогда он посмотрел на неё. И сказал:
— Ты видишь? Это — урок. Теперь ты будешь учиться.
Она не знала, как его зовут. Никто не знал. Он был "Владение".
Так его называли в Академии. Так его боялись.
Но Эстер не боялась.
Он вытащил её из крови, когда она ослепла от слёз, и бросил сюда — в Академию, где каждый день был боем.
Он дал ей нож — в шесть
Первый приказ — в семь.
Первое убийство — в восемь.
Он не видел в ней девочку. Он создавал из неё оружие.
И он добился своего. Она стала лучшей. Даже лучше. Лучше, чем его Пёс Палач.
Но сегодня она узнала то, чего не ожидала.
Айзек.
Она всегда думала, что он свободен. Такой же яростный, как она. Такой же зверь.
Но теперь знала: он сидит на поводке. И если получит приказ — сделает это. Он верный. Он послушный. Он боится Хозяина.
Как и все в этой Академии.
Каждый в этом бетонном аду прогибается под властью. Под страхом. Под жестокостью.
Но не она.
Она подошла к зеркалу, треснутому в углу — тонкая полоска шла по стеклу, как шрам.
Уставилась на себя.
— Он не убил тебя, когда смог, — прошептала она. — Потому что думал, что сломает.
Но он создал тебя. Он сам сделал это.
Каждый удар, каждый приказ, каждая смерть...
Ты — его работа. Его чудовище. Его кошмар
Она села обратно на пол, спиной к стене, вытянув ноги, и обняла себя правой рукой. Левое плечо ныло, пульсировало, дергалось. И это было хорошо.
Боль значит: я помню.
«А если сам Хозяин решит убрать меня — тогда я встречу его не как девочка из прошлого, а как то, что он сам вылепил.»
Раз они считают, что он — это монстр, пусть увидят, какое чудовище он сделал из неё.