part 23
Lamine:
Ключ провернулся в замке, и дверь открылась с глухим щелчком.
Я шагнул внутрь — и сразу понял, что что то не так.
Воздух был неподвижным. Тишина — не той, что встречает, а той, что давит.
На полу стояли чемоданы, в коридоре — две большие коробки, небрежно закрытые скотчем. Джинсовая куртка Невры висела на спинке стула, но обуви у двери не было.
— Невра? — позвал я, шагнув дальше.
Ответа не последовало.
В гостиной стоял еле ощутимый запах её духов, перемешанный с чем то металлическим — осколками стекла. Я наклонился — у дивана валялся разбитый стакан, а под ним пятно от воды.
Сердце неприятно сжалось.
Стол, полки, её конспекты, кружка с недопитым чаем, даже ноутбук — всё выглядело будто замороженным. Как если бы человек жил, а потом просто исчез.
— Что за чёрт... — прошептал я, глядя на чемоданы.
Некоторые из них были до конца застёгнуты, другие — открыты, с наполовину сложенными вещами.
Я достал телефон, быстро набрал сообщение:
Ламин: Невра, где ты?
Через минуту ещё одно:
Ламин: Что происходит?
Ламин: Ты уехала?
Ламин: Ответь, прошу.
Ничего. Ни прочтения, ни звука.
Я позвонил — телефон сразу сбросился в гудки.
— Чёрт! — сжал кулак.
Номер Лиама выскочил из памяти сам. Он ответил почти сразу, хрипло, будто не спал.
— Ламин? Что случилось?
— Случилось?! — я почти закричал. — Я пришёл к ней, а тут всё собранное, чемоданы, вещи. Её нет. Телефон не отвечает! Что происходит, мать его?!
На том конце наступила тишина. Долгая.
— Послушай... — начал он медленно, — всё, что я могу сказать, это то, что её бабушки... больше нет. Всё случилось внезапно.
— Что?.. — слова повисли в воздухе. — Подожди. Что ты сказал?
— Да, — коротко ответил он. — Я не могу говорить больше. Прости.
— Лиам, не вздумай мне сейчас нести это дерьмо! Где она?!
Но тот уже повесил трубку.
Я стоял в центре комнаты, чувствуя, как внутри всё будто падает.
Теперь всё стало на свои места — её холодность, чемоданы, эта пустота.
Бабушка.
Зехра.
Я помнил, как она о ней говорила — глаза у Невры тогда светились теплом, каким не светились ни при каком разговоре обо мне.
И теперь — её больше нет.
Я не думал.
Просто достал телефон, написал Марку, чтобы срочно приехал, а сам открыл навигатор и пробил адрес.
Через двадцать минут я уже сидел в машине, глядя, как огни Барселоны мелькают за окном. Марк вёл быстро, но я всё равно ощущал, что опаздываю.
Мы остановились у небольшого одноэтажного дома, старого, но ухоженного. Калитка была приоткрыта.
И она — сидела на ступеньках.
В тёмных джинсах, футболке, босиком.
Кудри спутались, глаза покраснели, но она не была в истерике.
Слёзы просто текли по щекам — тихо, ровно, как ручейки по стеклу.
Я вышел, не чувствуя ни холода, ни земли под ногами. Подошёл к ней.
— Невра... — тихо позвал.
Она не повернула голову.
Смотрела в одну точку перед собой, как будто не видела ни мира, ни меня.
Я снял с себя зипку, аккуратно накинул ей на плечи. Она не шелохнулась.
— Здесь холодно, — прошептал я, хотя сам едва мог говорить.
Её плечи были ледяные. Я присел рядом, обнял, осторожно притянул к себе.
Она не сопротивлялась. Не реагировала. Просто сидела, дышала и молчала.
— Мне жаль, — сказал я. — Мне так чертовски жаль...
Слёзы на её щеках блестели в свете фонаря. Она не моргала, не отвечала, будто её сознание застряло где то далеко, там, где всё ещё была бабушка.
Я прижал её крепче, чувствуя, как мелко дрожит её тело.
— Я с тобой, слышишь? — прошептал я. — Всё, всё хорошо...
Но и сам знал — это ложь.
Прошло, наверное, минут двадцать, пока я понял, что она начала засыпать. Просто обмякла в моих руках, уронив голову мне на плечо.
Сон, скорее всего, пришёл не как отдых, а как спасение от боли.
— Давай, пойдём, — тихо сказал я, подхватив её на руки. Она не проснулась, лишь чуть сжалась, будто ребёнок, которому снятся тревожные сны.
Марк распахнул заднюю дверь.
Мы аккуратно уложили Невру на сиденье, я сел рядом, прикрыв её одеялом которое было в машине.
Дорога к её квартире тянулась бесконечно.
Кейни, должно быть, остался один в квартире, и я поймал себя на мысли, что даже он, наверное, чувствует её боль.
Когда мы подъехали к дому, я на руках занёс Невру в квартиру. Она не проснулась ни на секунду.
Осторожно уложил её на кровать, снял с неё обувь, накрыл одеялом.
— Марк, — сказал я тихо, — поезжай в аптеку. Возьми что то лёгкое, успокаивающее. И продукты — фрукты, суп, воду. Что угодно.
— Конечно, — кивнул он. — Всё будет через двадцать минут.
Я остался.
Сел рядом на кровать.
Она спала, но губы всё ещё дрожали, будто даже во сне ей было больно.
Я провёл рукой по её кудрям — таким мягким, непослушным, детским.
— Мой оленёнок, — прошептал я, — как же тебе больно...
В груди стояла тяжесть, с которой невозможно дышать.
Она была совсем крошечной под этим одеялом — хрупкая, как стекло. И мне хотелось отдать всё, чтобы только вытащить её из этой боли.
Марк вернулся с пакетами. Я взял их, тихо поблагодарил, велел ехать домой.
Поставил лекарства на полку, оставил еду на кухне.
Вернулся в спальню.
Присел на край кровати, наблюдая, как она чуть шевелится во сне, морщит лоб. Я осторожно провёл пальцами по её щеке, отодвинул кудрявую прядь от лица.
— Спи, Нев, — шепнул я. — Я никуда не уйду.
Ночь стояла тихая. За окном шёл дождь, тёплый, редкий, и казалось, будто небо само плачет вместе с ней.
Я лёг рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Её дыхание стало ровным, спокойным.
Я смотрел на потолок, слушая, как время тянется, и думал о том, как несправедливо всё устроено.
Что иногда даже сильным приходится ломаться.
Что, возможно, впервые в жизни я не знаю, как помочь.
Я лишь могу быть рядом.
И пусть даже она не слышит — я всё равно шептал ей:
— Я здесь. — Я с тобой. — И не уйду.
Я проснулся рано, хотя почти не спал. Невра всю ночь спала у меня на плече, с заплаканным лицом, сжимая край моей кофты. Я боялся пошевелиться — как будто одно неверное движение могло разбить её окончательно.
На рассвете я тихо выбрался из постели, накрыл её одеялом и пошёл на кухню. Воздух в квартире был тяжёлым — будто даже стены чувствовали боль, которая витала здесь. Чемоданы по углам, открытые коробки, разбитый стакан, стоящий на полу... всё это казалось немым криком о помощи.
Я включил плиту и начал готовить завтрак, надеясь что не спалю кухню. И моя стряпня выйдет вкусно. Просто, без затей: яичница, тосты, зеленый чай. Руки дрожали. Это было странно — я привык к шуму раздевалок, к давлению стадионов, к хейтерам и камерам. Но вот с этим — с человеческим горем — я не знал, как справляться.
Каждое шипение масла на сковороде звучало громче обычного. Я поймал себя на мысли, что готовлю слишком медленно, словно откладываю момент, когда придётся снова встретить её глаза.
Одновременно я писал сообщения — менеджеру, пиар-отделу, представителю клуба.
Ламин: Слушайте, нужно, чтобы клуб полностью покрыл расходы на похороны. Всё. Без вопросов. Она не должна об этом думать
Они пытались возражать — мол, это личное, не клубное дело, но я сразу оборвал:
Ламин: Она часть нас. Без обсуждений. Я сам покрою, если надо.
Через полчаса всё было решено. Похороны оплатим мы, клуб организует транспорт и цветы. Я выдохнул и отложил телефон.
На кухню вошла Невра. Волосы растрёпаны, глаза — пустые, будто внутри больше ничего не осталось. Она даже не смотрела на меня. Просто молча прошла к столу и опустилась на стул.
— Привет... — тихо сказал я, ставя перед ней тарелку.
— Привет, — её голос был хриплым, словно все слова ей приходилось вытаскивать через боль.
Мы несколько секунд просто сидели напротив друг друга. Потом я осторожно спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
Она подняла взгляд. Медленно, без выражения, но с такой усталостью, что мне стало страшно.
— А как я должна себя чувствовать, Ламин? — тихо произнесла она. — Я потеряла всех, мать вашу, родных. Всех. Я сирота.
Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой мяч, который я когда либо ловил на тренировке. Я не знал, что сказать. Просто опустил голову, потянулся к её руке и сжал пальцы.
— У тебя есть я, — прошептал я. — Есть парни, есть Анита, Мартина, Лиам... ты не одна, Невра. Никогда не одна.
Она выдернула руку, словно от прикосновения обожглась. Взяла вилку, посмотрела на еду — и, не глядя на меня, медленно начала есть. Я видел, как дрожат её пальцы, как она заставляет себя проглотить хоть кусок.
— Я... хотел тебе сказать, — я говорил мягко, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, — клуб всё покроет. Похороны, транспорт, всё. Не беспокойся.
— Не стоило, — тихо ответила она, не поднимая глаз.
— Стоило, — отрезал я. — Это не обсуждается.
Молчание снова повисло между нами. Только звук чайной ложки, стучащей о край кружки. Я посмотрел на чемоданы, стоящие у стены.
— Ты собиралась куда то уехать? — осторожно спросил я.
Она не ответила. Просто вздохнула и отвела взгляд в сторону окна.
Я понял — не время. Не сейчас.
Я сел рядом, подвинул стул ближе и просто наблюдал за ней. Её глаза были покрасневшими, кожа бледная. Она выглядела не как врач, не как сильная девушка, которая всегда держится — а как ребёнок, потерявший весь мир.
В голове всплывали воспоминания: как она смеялась, когда Кейни впервые перепутал мяч с подушкой, как она спорила с Гави на базе, доказывая, что его новый тейп наложен неправильно, как поднимала меня на смех, когда я пытался объяснить, что не умею делать яичницу. Всё это теперь казалось далёким, как будто было не с нами.
Я хотел сказать что то — хоть что то, чтобы вернуть ей свет, но не смог. Просто накрыл её ладонь своей и тихо провёл большим пальцем по коже.
— Я здесь, Невра. И не уйду, пока ты сама не скажешь.
Она не ответила. Но я заметил, как уголок её губ дрогнул — не улыбка, скорее, судорога усталости. Потом она снова посмотрела в окно, и я понял, что разговор закончен.
Я поднялся, собрал тарелки и тихо поставил их в раковину.
— Я приготовлю тебе чай, — сказал я.
— Не нужно, — её голос стал ещё тише. — Просто... побуду немного в тишине.
Я кивнул, но все равно пошел сделал чай. Тишина действительно была ей нужна. Ей — и, кажется, мне тоже.
Я смотрел на неё, на то, как она сидит, неподвижная, но в каждом её дыхании чувствуется шторм. Я хотел быть для неё опорой, но впервые в жизни чувствовал себя абсолютно бессильным. Ни деньги, ни слава, ни влияние — ничто не могло вернуть ей бабушку.
Когда чай остыл, я аккуратно убрал чашки в мойку. Она сидела всё там же. Я просто накрыл её плечи пледом и прошептал:
— Отдохни немного, ладно?
Она кивнула еле заметно.
Я пошёл к двери, но перед тем как выйти, обернулся.
Солнечный свет падал на её лицо, и на секунду я увидел ту самую Невру — живую, сильную, с упрямыми глазами, но боль снова затопила всё.
Я тихо закрыл дверь, оставив её в покое.
И всё время, пока шёл по коридору, думал одно: если бы я только мог забрать у неё хоть часть этой боли — я бы сделал это, не задумываясь.
***
С того дня, как умерла бабушка Невры, жизнь словно застыла. Прошла неделя, но в квартире по прежнему стояла тишина, и только Кейни порой осторожно скреб лапами дверь в её комнату, будто звал хозяйку обратно в мир живых.
Ламин дал ей время. Он не лез, не навязывался, не задавал вопросов. Просто был рядом — привозил еду, провожал молча до подъезда, сидел в тишине рядом на диване, пока она смотрела в одну точку. Он не слышал ни одного «спасибо», не чувствовал ответного взгляда, не ощущал даже лёгкого прикосновения — как будто между ними выросла невидимая стена.
Больно ли ему было? Безусловно. Но он не мог винить её. Он знал, что горе ломает по разному. Она закрылась. Замерла. Стала похожа на призрак той самой Невры, что когда то смеялась на тренировке с Гави и спорила с ним, что кофе у неё получается лучше, чем у бариста. Теперь от той девочки осталась только пустая оболочка, едва дышащая, едва существующая.
Он думал, что всё дело в смерти бабушки. Что это пройдёт, что нужно лишь время. Но правда была другой — эта боль лишь усилила её желание уехать. Убежать. Исчезнуть из Испании, из Барселоны, от камер, от новостей, от него.
Утро похорон было серым и неподвижным. Тяжёлые облака висели над Барселоной, приглушая даже свет. Воздух стоял густой, влажный, как перед дождём.
Невра сидела перед зеркалом. На столике — чёрные очки, аккуратно сложенный платок, строгий костюм на вешалке. В комнате пахло духами бабушки — она ещё не успела убрать флакон, который стоял здесь с прошлого визита. Этот запах пробивал сильнее, чем все слова.
Лиам стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он уже час наблюдал, как она собирается — медленно, с неестественной точностью, словно каждое движение отмеряла линейкой.
— Тебе не обязательно быть такой сильной, — тихо сказал он. — Никто не ждёт, что ты выдержишь всё это одна.
Невра не ответила. Она застегнула пуговицы на пиджаке и наконец посмотрела на него.
— Я не сильная, Лиам, — её голос был сухим, без интонаций. — Просто у меня нет выбора.
— У тебя всегда есть выбор, — он подошёл ближе, сел рядом, осторожно взял её за руку. — Не уезжай. По крайней мере, не сейчас.
Она посмотрела на их руки — его пальцы тёплые, её — холодные, почти безжизненные.
— Я не могу остаться, — тихо сказала она. — Здесь слишком много всего. Эти стены, стадион, новости, лица, даже воздух — всё напоминает мне о том, что я должна быть сильной, а я больше не могу.
Лиам нахмурился, тяжело вздохнул.
— Ламин не поймёт, Невра.
— Может, и не поймёт, — она отвернулась, глядя на своё отражение в зеркале. — Но я не только делаю это ради него. Я делаю это ради себя.
Она сняла очки с полки, протёрла стекло уголком платка и надела. Теперь её лицо полностью скрылось.
— Знаешь, — сказала она почти шёпотом, — когда умерли родители, я думала, что хуже уже не будет. Что я уже всё пережила. А потом умерла бабушка, и я поняла, что ошибалась.
— Ты не должна сдаваться, — тихо сказал Лиам. — Твоя бабушка этого бы не хотела.
— Она бы хотела, чтобы я была в безопасности, — ответила Невра. — А я не чувствую себя в безопасности. Ни в Барселоне, ни рядом с камерами, ни рядом с... — она запнулась. — Ни рядом с ним. — ложь, пустая, гнилая ложь. Только с ним я чувствую себя в безопасности. Но так будет лучше..
Лиам промолчал. Он понимал, что любое слово будет только больнее.
Она встала, поправила пиджак. Костюм сидел идеально, но казалось, будто ткань давит на грудь, мешает дышать. Каждый вдох отдавался болью. На мгновение ей даже показалось, что сердце просто не выдержит — что оно разорвётся прямо здесь, перед зеркалом.
Она подошла к комоду, достала чёрный шёлковый платок. Повязала его на голову, прикрыв кудри. Смотрелась на себя в зеркало долго.
Лицо под очками — как у чужой женщины. Холодное, закрытое, уставшее.
— Я больше не чувствую себя собой, — произнесла она тихо.
— Пройдёт, — попытался улыбнуться Лиам. — Всё пройдёт.
— Нет, — покачала головой. — В этот раз не пройдёт.
Он подошёл ближе, осторожно положил ладонь ей на плечо.
— Тогда позволь хотя бы быть рядом, ладно?
Она кивнула.
— Будь. Пока можешь.
Они спустились вниз. Машина стояла у дома, водитель ждал. В руках Невра держала букет белых лилий — бабушка их любила. Руки дрожали, но она не отпускала.
Когда они сели в машину, Лиам попытался завести разговор — о чём угодно, чтобы отвлечь её. Но она молчала. Смотрела в окно. Город плыл за стеклом — знакомые улицы, витрины, стадион вдали. Каждое здание, каждый силуэт — как нож.
Лиам тяжело вздохнул.
— Ты ведь уедешь сразу после похорон, да?
— Да.
— И куда?
— Пока не знаю. Просто... прочь отсюда.
Он не стал спорить. Только тихо сказал:
— Знаешь, он очень переживает. Не понимает, почему ты отдалилась. Думает, что это из-
за смерти.
— Пусть думает, — холодно ответила она. — Так, наверное, легче.
Она снова отвернулась к окну. По щеке скатилась одна-единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже.
— Я устала, Лиам, — прошептала она. — Устала быть сильной, устала доказывать, что всё под контролем, устала от того, что меня судят, не зная ни черта обо мне.
— Тогда не доказывай, — мягко сказал он. — Просто живи.
Она горько усмехнулась.
— А если жить больно?
Он не ответил. Только посмотрел на неё — маленькую, хрупкую, в чёрном костюме, с закрытым лицом и глазами, полными безысходности.
В тот момент Лиам понял: Невра действительно уедет. И, возможно, на этот раз — надолго.
Когда машина остановилась у кладбища, она глубоко вдохнула и вышла. Холодный ветер ударил в лицо, волосы вырвались из под платка. Чёрные очки блеснули в сером свете.
Она шла медленно, сжимая букет так, что побелели пальцы.
Каждый шаг давался трудно — словно ноги налились свинцом.
И когда они подошли к месту, где стояла простая белая урна с именем «Зехра Алтун», Невра наконец поняла: теперь у неё действительно никого не осталось.
И где то в глубине души уже рождалось решение — уехать. Куда угодно. Главное — подальше от всего, что напоминает о том, что она потеряла.
День похорон выдался холодным, серым и безжизненным — будто сама природа отказалась радовать светом. Барселона погрузилась в молчание, нарушаемое только ветром, шуршанием листвы и тихими вздохами людей, пришедших проститься с Зехрой Алтун.
Поляна кладбища, утопающая в белых и лиловых цветах, была заполнена людьми. Игроки «Барселоны» стояли плечом к плечу — в строгих чёрных костюмах, с опущенными взглядами, без привычных улыбок. Рядом — девушки и жёны игроков: Анита, Мартина, Наталия, Кэтрин, Анна. Даже те, кто не знал Невру лично, пришли — из уважения, из сочувствия, из человеческой солидарности.
Тишина нарушалась лишь редкими шёпотами и тихими всхлипами.
У Невры дрожали руки. Она стояла у гроба, вся в чёрном — костюм, длинное пальто, очки, скрывающие глаза, платок на голове. Плечи её слегка подрагивали, но она стояла прямо, будто сила воли удерживала её тело от падения.
Рядом — Лиам. Он не отходил ни на шаг, готовый подхватить её в любой момент. Чуть поодаль стояли Ламин и Гави, рядом — Френки, Пау, Роберт, Араухо, Кунде, Рафинья, Марк, Эктор, весь штаб, включая Флика. Они молчали. Даже дыхание казалось излишним.
Когда подъехала вторая машина, из неё вышли трое в чёрных плащах — Джуд Беллингем, Родриго и Винисиус. Следом — Килиан. Их появление вызвало лёгкий шорох среди присутствующих, но никто не сказал ни слова. Они подошли тихо, с цветами, и каждый из них обнял Невру.
Она вздрагивала при каждом прикосновении, но не отталкивала.
— Держись, сестрёнка, — тихо сказал Джуд, обнимая её. — Мы с тобой, слышишь?
Она кивнула, еле сдерживая слёзы.
— Спасибо... — выдохнула она.
Родриго молча положил руку ей на плечо, Вини крепко сжал ладонь. Киллиан, привыкший быть громким и уверенным, на этот раз говорил шёпотом:
— Никто не должен проходить через это один, милая.
Но когда к ней подошёл Ламин, она чуть отстранилась. Он смотрел на неё, не веря, что даже сейчас между ними пропасть. Его сердце стучало в горле. Он хотел просто обнять её, сказать, что всё будет хорошо, но вместо этого услышал холодное:
— Не сейчас.
Он кивнул. Без упрёка. Просто кивнул и остался рядом, чуть позади, наблюдая, как она принимает соболезнования от всех, кроме него.
Церемония началась. Служитель произносил слова, которые тонули в летнем ветре. Голоса были тихими, словно боялись потревожить покой. Люди стояли в полукруге. Невра держала в руках лилии — те самые, что бабушка любила.
Когда гроб опускали в землю, её пальцы задрожали сильнее. Она опустилась на колени, уткнувшись лицом в букеты. Плечи затряслись, и в этот момент весь её образ — строгий, сдержанный, почти каменный — распался.
Она плакала. Тихо, судорожно, без воздуха. Слёзы катились по щекам, теряясь под очками.
Ламин не выдержал. Он подошёл ближе, шагнул за ограждение и опустился рядом.
— Эй, — тихо сказал он. — Пойдём, тебе нужно отдышаться.
Она покачала головой.
— Я в порядке...
Голос дрожал, но она пыталась держаться.
— Ты не в порядке, — мягко сказал он, убирая прядь волос из-под платка. — Хочешь воды?
— Нет. — Но Ламин всё равно обернулся к Марку, стоявшему неподалёку.
— Принеси, пожалуйста.
Марк кивнул и почти побежал к машине.
Ламин снова посмотрел на Невру.
— Просто вдохни, ладно?
— Ламин, — она прошептала его имя едва слышно. — Пожалуйста, не сейчас.
Он замер, сжал кулаки, но ничего не ответил. Только остался рядом.
Флик тихо подошёл, положил руку ему на плечо, будто давая понять, что всё правильно — просто будь рядом.
Через несколько минут Невра попыталась подняться, но ноги подкосились. Она пошатнулась, и Ламин успел подхватить её под руки.
— Осторожно — выдохнул он, испугавшись, будто это не просто слабость, а падение навсегда.
Она с трудом подняла взгляд, за очками скрывались покрасневшие глаза.
— Я... я просто немного... —
— Всё хорошо, — перебил он мягко. — Просто постой.
Он удерживал её, чувствуя, как её тело почти невесомо.
— Хочешь, я увезу тебя?
— Нет, я останусь.
Он кивнул.
— Тогда хотя бы выпей воды, — сказал он.
Она сделала пару глотков, и будто немного ожила.
— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.
Он хотел сказать, что не нужно благодарить, но сдержался. Сейчас любое слово могло быть лишним.
Когда всё закончилось, и люди начали медленно расходиться, Невра стояла всё там же. Лиам обнял её, Гави тихо сжал её плечо. Френки и Пау сказали пару слов, Рафинья обнял — каждый хотел показать поддержку.
Но Ламин так и не получил даже касания. Он стоял чуть поодаль, будто чужой среди своих. Его глаза не отрывались от неё, от её хрупкой фигуры, укрытой длинным пальто.
В какой-то момент она обернулась — и на долю секунды их взгляды встретились. За чёрными очками он всё равно видел, что она плачет. Но она быстро отвернулась, и сердце его словно сжали тисками.
Он подошёл к Лиаму.
— Как она держится?
— Едва, — тихо ответил тот. — Но держится, как всегда.
— Я не понимаю, почему она меня избегает.
— Может, потому что ей больно, — сказал Лиам, устало глядя в землю. — А может, потому что ты для неё — напоминание.
Когда люди начали садиться в машины, Ламин снова подошёл к ней.
— Я поеду за тобой, ладно? — сказал он, осторожно.
Она не ответила. Только кивнула.
И пошла вперёд, будто сквозь туман.
Он смотрел ей вслед, пока та садилась в чёрный автомобиль. Его руки дрожали — от бессилия, от страха потерять её окончательно.
Марк подошёл сзади.
— Ламин, садись. Мы поедем за ними.
Он кивнул, не отрывая взгляда от машины, в которой скрылась Невра.
Ветер усилился, подхватывая сухие листья и разметав их по дороге.
Ламин стоял, чувствуя, как холод пробирает под костюм.
Но внутри было ещё холоднее.
Он знал — сегодня похоронили не только бабушку Невры.
Сегодня вместе с ней похоронили что-то между ними.
Что то, что раньше называлось любовью, а теперь напоминало только тихую боль.
_________________________________
[Тгк: alicelqs 🎀] узнавай первым о выходе глав, задавай вопросы и делись впечатлениями о главе 💗
Не забывайте про звездочки! И я всех вас жду в своем телеграмм канале 🫂🤍
!!!Идея с обложкой Нади!!! — @marlboronzalez