part 24
Я помню, как мы подъехали к моему дому в ту последнюю ночь. Машина стояла в полумраке, уличный фонарь отбрасывал длинную тень на плитку подъезда. Я вышла первой, но даже шаги казались тяжёлыми — будто внутренние кости стали свинцовыми. Лиам вышел следом, тихо положил сумку в одну руку, а другой мягко коснулся моего локтя, чуть поддержал. Ламин стоял у задней двери машины, не торопясь. Его лицо было пустое и усталое — как будто весь свет, который обычно горел в нём, померк.
— Мне нужно немного времени, — сказала я ему прямо, потому что больше не могло быть ни лжи, ни пауз. Слова вырвались тихо, но ровно — я хотела, чтобы он услышал и принял это без борьбы. Мне не было сил участвовать в спорах.
Он подошёл близко, так, что я чувствовала тепло его тела. Он не стал требовать объяснений. Только поцеловал меня в лоб — неторопливо, словно отпечатывал память. Я видела, как дрогнула его усмешка, когда губы коснулись моей кожи; видел, как в глазах на секунду вспыхнула боль. Я кивнула, потому что больше не могла говорить. На этом наша встреча закончилась: он ушёл, я осталась с Лиамом, и в квартире начался тот самый тихий, механический вечер подготовки к тому, что неизбежно.
Мы сидели в кухне и складывали бумаги — он расставлял их на столе, я говорила, где какие документы лежат, а он аккуратно укладывал их в папки, как будто так можно было избежать удара. Я просила его хранить всё это в секрете, и он кивнул, глубоко и твёрдо: «Никому не скажу, пока ты сама не решишь». У него в голосе не было ни мёрзлой формальной вежливости, ни драматических пауз — только решимость, и этого мне хватило.
— Ты уверена? — спросил он, держа меня за запястье. Его ладонь была тёплая, сильная. «Я готов полететь с тобой», — предлагал он тихо, но у меня уже были другие планы. Я называла это бегством, но на самом деле это был обрыв привязок, которых я больше не могла ни терпеть, ни носить.
Следующим утром я проснулась с ощущением, будто тело стало плотнее, чем обычно, — как будто внутри что то утратило объём. Я села на край кровати, и взгляд сразу упал на чемоданы: один большой, тяжёлый, и маленький — с теми вещами, которые я не хотела терять. В голове была чёткая, холодная карта: что взять, что оставить, что никогда не вернётся ко мне.
Я начала собирать вещи методично, почти без эмоций, потому что эмоции тогда едва держались на поверхности и могли разлиться рекой. Сначала — документы. Я сложила в отдельную папку все бумаги, связанные с учёбой и стажировкой: договоры, письма от университета, сканы медицинских отчётов, электронные билеты, которые Лиам помог распечатать. Он сидел рядом, время от времени протягивал мне ручку, помогал расписывать адреса и контактные телефоны. Его движения были спокойными, уважительными — он не задавал лишних вопросов.
Потом — вещи. Я ткнула в чемодан куртки, которые носила в дождь, тёплые свитера, которые бабушка всегда хранила в шкафу для меня. Упаковка была похожа на ритуал: каждую вещь я вкладывала в судьбу, поминала молча. На верх я положила маленькую деревянную рамку с нашей старой фотографией — мама, папа, я в три года, вся в смехе, и под ней аккуратно подписанная дата «12.07.2011 — Turkey». На память о том, откуда я пришла. Я провела пальцем по стеклу, как будто гладя их лица, прежде чем завернуть рамку в мягкую тряпочку и положить в дальний угол чемодана.
Кейни много раз оглядывался на меня и тяжело вздыхал, когда я открывала чемодан. Я гладил его по голове, стараясь не показывать, как мне тяжело. Мы с Лиамом старались быть практичными: он помогал разложить лекарства, которые я взяла на всякий случай, упаковать несколько консервов и пакетик чёрного чая — вещи, к которым я привыкла и которые означали уют. В тот момент я поняла, что закрываю за собой целую жизнь в коробках.
Когда одежда была сложена, я устроилась за столом и написала ту записку, которую заранее повторяла в голове тысячу раз. Слова шли трудно — слезы то и дело мешали видеть буквы, и я приходилось останавливаться. Я знала, что каждое слово будет как нож, и всё же писала аккуратно, целенаправленно. В тексте — те фразы, которые вы знаете: «Я не знаю сможешь ли ты меня простить... Я приняла это решение ещё до смерти бабушки...» — я не выдумывала их, я чувствовала каждое предложение, как горячую монету в ладони. Я хотела, чтобы он понял: это не испуг и не каприз, это попытка спасти его будущее от моего хаоса и мою душу от ещё большей боли. Я выложила конверт на кухонный стол, рядом — второй конверт для команды.
Письмо для игроков я писала чуть иначе, делая его более формальным, но одновременно тёплым. Я хотела, чтобы они знали: я благодарна за всё, что они сделали для меня, за каждый случайный совет и слово поддержки. В тексте были имена, маленькие упоминания — «Джуд, спасибо за те разговоры о морали; Родриго, спасибо за чашку кофе перед игрой; Гави — за то, что однажды научил меня не бояться ошибок». Я просила их не искать меня и не вмешивать в это клуб, потому что не хотела, чтобы их карьеры пострадали из за моей личной драмы.
Лиам сидел тихо, иногда отрывая взгляд от экрана ноутбука, где он помогал мне распечатать ещё пару копий бумаг, подписей и доверенностей. Когда я произнесла вслух просьбу о том, чтобы он сказал всем, что я уехала «по семейным причинам вдали от публичного внимания», он кивнул. Его глаза на мгновение потемнели, и я увидела у него усталость — не спортивную, а ту, которая приходит от постоянного выбора: помогать или оставаться на месте. Он сказал: «Я всё устрою. Никто не узнает, если ты не захочешь». Его голос был прост и твёрд.
Я не хотела, чтобы меня считали предателем; я не хотела, чтобы моё имя пару месяцев спустя оказалось в заголовках таблоидов. Лиам настаивал: «Пусть будет так. Пока не узнаешь, что хочешь — не раскрывайся». Я благодарно смотрела на него и думала про Ламина: представлять его лицо, когда он обнаружит конверт на столе, было невыносимо.
Когда чемоданы были окончательно застёгнуты, я подошла к каждому уголку квартиры. Билл на столе, маленькая ваза на подоконнике, полка с книгами — я снимала с полки мелкие сувениры, фотографию родителей, и вкладывала в рюкзак. Я не хотела, чтобы вещи остались без внимания — они были свидетелями моих лет. Одной из последних вещей, которую я положила, был бабушкин платок — тот самый, что она сама мне однажды подарила. Я сложила его над рамкой с фотографией. Когда я делала это, моё сердце сжалось так сильно, что немного подпрыгнуло в груди.
Я оставила записку на кухонном столе: конверт с адресом «Для Ламина» и конверт «Команде». Ручка дрожала на моих пальцах, когда я подписывала их. Затем я обошла квартиру, проверила окна, выключила свет, и на минуту замерла в пустой комнате. Казалось, что стены думают тоже. Я положила на мысленный счет все прощания, которые не смогла сказать.
Лиам вёз меня в такси до аэропорта. Он молчал в машине, иногда бросая взгляд, который говорил: «Если тебе будет плохо — звони. Я рядом». Я держала сумку на коленях, и Кейни, которого он взял с собой, спал, прижавшись к моему боку. Когда машина остановилась у терминала, я выдохнула глубоко, словно сдавала весь груз. На прощание Лиам сжал мою руку, тихо сказал: «Я приду на первое сообщение», и за это я была ему бесконечно благодарна.
Я шла по коридору аэропорта с чемоданом позади, и каждое движение отдавалось внутренней пустотой. Я не знала, как сложится дальше, но знала одно: бумага и слова, которые я оставила, должны были стать границей между моей прошлой жизнью и попыткой начать заново. Я подняла глаза только раз — на небо за стеклом: оно было бледным, почти белым. Я сел в кресло у стойки регистрации, и впервые за долгое время позволила себе не думать о том, кто меня осудит — думать только о том, как пережить следующий час.
Lamine
Я зашёл в административный корпус клуба, не особо понимая, зачем вообще пришёл. Просто не находил себе места. После похорон всё было как в тумане — я видел Невру рядом, но её будто не было. Она молчала, не смотрела на меня, не отвечала на прикосновения. Даже когда я держал её, чтобы она не упала, она едва выдавила: «я в порядке». Это «в порядке» звенело у меня в голове все эти дни.
Я знал, что она горюет. Потерять бабушку — это страшно. Но внутри меня было ощущение, что дело не только в этом. Слишком много холодных взглядов, слишком много пауз в разговоре, слишком много шагов назад, когда я пытался подойти.
В тот день я заехал в клуб без особых мыслей. Просто... хотел уточнить, когда наконец переведут ей компенсацию — ту, что клуб обязан выплатить за потерю семьи, помощь от фонда. Хотел убедиться, что всё в порядке, что она не останется без поддержки.
На ресепшене отдела кадров сидела та же женщина, с которой я уже сталкивался — всегда приветливая, с мягким голосом. Я подошёл, стараясь говорить спокойно:
— Простите, — начал я, уперев ладони в стойку, — я хотел узнать, когда будет произведена выплата для Невры Алтун. Она... недавно потеряла бабушку.
Женщина кивнула, повернулась к компьютеру. Несколько секунд слышалось только постукивание клавиш.
— Минуту, пожалуйста, — пробормотала она, прокручивая страницы на экране.
Я наблюдал, как она щурится, двигает мышкой, потом вдруг слегка морщится и поднимает на меня глаза.
— Э э... — протянула она, глядя неуверенно. — Так в выплате всё уже закрыто. И компенсация, и зарплата за этот месяц перечислены на её счёт.
— Что значит уже? — я нахмурился. — Ей же говорили, что оформление займёт минимум неделю.
— Да, но... — женщина снова посмотрела на экран, потом на меня. — Тут стоит отметка, что она уволилась.
Я замер.
— Что? — выдохнул я.
— Уволилась, — повторила она тихо, как будто боялась моей реакции. — Всё оформлено по собственному желанию. Заявление подписано вчера утром, расчёт произведён.
Я моргнул. Несколько раз. Просто чтобы убедиться, что правильно услышал.
— Какое к чёрту заявление? — я повысил голос, чувствуя, как в груди поднимается ярость, перемешанная с паникой. — Она не могла уволиться, вы ошиблись!
— Всё оформлено корректно, — спокойно ответила женщина. — Вот её подпись, вот приказ...
Она повернула экран ко мне, и я увидел строчку:
«Алтун Невра. Основание: увольнение по собственному желанию. Дата: 30 июля».
Вчера.
Мир на секунду будто качнулся.
Я отошёл от стойки, провёл рукой по лицу.
— Нет, — выдавил я. — Нет, этого не может быть.
Внутри всё сжалось, дыхание стало коротким. Я вспомнил её холодные взгляды. То, как она не обняла меня на похоронах. Как просто кивнула, когда я сказал, что люблю её. Как будто уже прощалась, но я этого не понял.
— Господи... — пробормотал я, отступая на шаг. — Она и правда...
— Простите, — женщина осторожно спросила, — вы... вы с ней близко знакомы?
Я кивнул, даже не глядя на неё.
— Слишком близко, чтобы не заметить, что она что то задумала, — сказал я глухо. — И слишком поздно, чтобы что то исправить.
Пальцы дрожали, когда я достал телефон. Я открыл WhatsApp, написал: «Где ты?» — и уже через секунду понял, что не получу ответа.
Я сорвался с места. Буквально выбежал из здания. Сел в машину, не думая, куда ехать — просто знал, что должен проверить её квартиру. Может, она там. Может, не улетела. Может, просто хотела уйти из клуба, но не из моей жизни.
Но внутри уже знание царапало: она ушла.
Когда я завёл двигатель и рванул со стоянки, сердце стучало в груди так громко, будто глушило все звуки вокруг. Такую скорость не одобрил бы ни один тренер.
По дороге я ловил каждую секунду — светофоры, машины, людей, — но не видел ничего. Только её лицо. Только тот кивок.
«Мне нужно немного времени...»
Теперь я понял, что она имела в виду.
В голове роились тысячи мыслей: Куда? Зачем? Почему ничего не сказала? Почему не дала мне права хотя бы проститься?
Но глубже всего звучала одна — тупая, глухая боль: Она просто решила уйти. Без меня.
Я не заметил, как доехал. Машину бросил прямо у подъезда. Влетел в её дом, нажал на звонок — тишина. Потом начал стучать кулаком в дверь:
— Невра! — крикнул. — Невра, открой!
Ответа не было.
И в ту секунду мне было плевать на всё. Лишь бы убедиться, что она не исчезла навсегда. Нашел в сумке ключи. Открыл.
Я влетел в квартиру, как бешеный — ноги несли сами. пахло пустотой, которой я до этого не замечал: смесь старого чая, её духов и пыли от коробок. некоторые чемоданы, распахнутые пакеты, рамки с фотографиями, перевёрнутый стул — всё говорило об одном: она уехала. Я кидался взглядом по комнате, не веря, что это происходит на самом деле. На столе, ровно среди бумаг, лежали конверты с её почерком. Сердце опять ушло в горло.
Я взял конверт — рука дрожала, как у человека, у которого отнимаются ноги. На обороте было написано просто: «Ламину». Невра всегда так писала — без лишних слов, прямым почерком, и в этих буквах была её натура: ясная и чуть щемящая. Я раскрыл его одним рывком и увидел лист бумаги. Я прочитал и выплюнул в себя всю пустоту, но прочитаю теперь для тебя слово в слово — так, как оно было в письме, только немного поправленное, потому что она сама, кажется, спешила, и ей было тяжело:
Ламин,
Я не знаю, сможешь ли ты меня простить. Возможно, я поступаю импульсивно и, возможно, неправильно, но я не могу лишать тебя твоего будущего. Я приняла это решение ещё до смерти бабушки. То, что случилось потом, только усилило мою уверенность.
Прости за весь холод в последние недели. Я просто не могла спокойно смотреть тебе в глаза и прикасаться к тебе, зная, что собираюсь уехать, не объяснившись. Боялась, что тогда причиню тебе ещё большую боль.
Я ухожу не потому, что не люблю тебя. Наоборот — именно потому, что люблю. Я не хочу быть тем якорем, который будет тянуть тебя назад, мешать твоей жизни и карьере. Я не хочу, чтобы из за меня тебе приходилось выбирать между мечтой и человеком.
Пожалуйста, не звони мне и не ищи меня. Прошу тебя — не делай это в десять раз больнее. Я понимаю, как это звучит эгоистично, но прошу понять: это не месть и не слабость. Это — попытка уберечь тебя и дать тебе свободу.
Ты лучшее, что случалось со мной за все мои почти восемнадцать лет. Спасибо за те дни, когда ты был рядом. Они — часть меня навсегда.
Не виню тебя ни в чем. Прости меня за всё.
С любовью, твой оленёнок.
Я прочитал ещё раз, медленно, и в каждой строчке чувствовал, как что то отрезается внутри меня и одновременно рвётся на куски. Сначала я будто не верил — взгляд проскальзывал по печатным словам, а в голове пронеслась глухая музыка из тех вечеров, когда мы смеялись на кухне. «Возможно, я поступаю импульсивно» — и я словно увидел ту Невру, которая может быть импульсивной, слабой, но искренней. «Я не могу лишать тебя твоего будущего» — в этом предложении была горечь, но и забота, и я вдруг ощутил, что её решение — это не просто бежать от боли, а акт любви, хоть какой то горький и неправильный.
Я продолжал читать, и рук стало не чувствовать. «Я ухожу не потому, что не люблю тебя. Наоборот — именно потому, что люблю». Слова, которые должны были согреть, пекли как огонь. Любовь, упакованная в прощание, — это самое жестокое, что я когда либо читал. Я видел её лицо перед глазами: кудри, глаза, тот невинный оленёнок, что так легко терялся в большом мире. И теперь она протягивала мне мост из ножей, просила не идти по нему, потому что боится, что причинит мне боль.
Когда дошёл до строчки «Пожалуйста, не звони мне и не ищи меня», мне стало холодно до костей. Я понял, что это не просьба — это запрет и испытание. Её последняя воля: исчезни из её жизни, чтобы ее не рвали на части. Это было похоже на удар по моему самому живому месту, как если бы кто то вырвал часть меня и выставил на солнце, чтобы она успела остыть.
Я перечитал письмо снова и снова, замечая мелкие фразы, которые раньше не видел: «Ты лучшее, что случалось со мной...» — и не мог понять, почему в ответ на это я чувствовал не тепло, а ужасную пустоту и злость на себя: «Ты мой лучший, а я не знал, как удержать тебя». Внутри всё сжималось, разрывалось на щепки: обида на неё за то, что она уходит; отчаяние от мысли, что я ничего не успел сделать; вина за те моменты, когда я был не на высоте; страх — потерять навсегда.
Рука, в которой был лист, начала дрожать так явно, что буквы поплыли. Я пытался сосредоточиться на каждой строке, чтобы отложить в себе смысл, сохранить его где то глубоко — как упреждение, как доказательство того, что она меня действительно любила. Я хотел запомнить каждое слово, чтобы в минуты темноты доставать их и предъявлять себе — но теперь и эти слова были инструментом прощания.
Я положил ладонь на стол, и комнаты вдруг стало как будто слишком мало для дыхания. В памяти всплывали моменты: её смех, как она поправляла мне воротник, когда мы бежали под дождём; то, как она закрывала глаза во сне, уткнувшись в плечо мое; её маленькие странности, которые раздражали, а потом казались частью домового уюта. И сейчас — эта хрупкая бумага, на которой она писала, что уходит ради моего будущего. Ради меня. Ради того, чтобы я — тот, кто играет на поле — не тащил за собой тяжёлую тень.
Я сел на край стула и перечитал последнюю строку снова: «Я люблю тебя. Прости за все. С любовью, твой оленёнок.» Слёзы, которые я сдерживал — гордость, злость, усталость, — рванулись наружу. Я почувствовал, как в горле застыл крик, который не мог быть рожден спокойными словами.
Вдруг я встал и ударил кулаком по столу так, что посуда зазвенела. Голос сорвался с губ:
Чёрт, чёрт, чёрт! — и это было не просто ругань, это был отчаянный вопль всего моего существа:
Чёрт, чёрт, чёрт!, — я кричал в пустую комнату, в лист бумаги, в её силуэт, которого уже не было рядом. Словно эти три слова могли вернуть время, остановить её на пороге, заставить вернуться.
Я кричал ещё и ещё — сначала тихо, а потом и вовсе теряя голос, выбрасывая из себя всю несправедливость и беспомощность. Мои ноги дрожали, я не чувствовал пола, мой пульс бился так громко, что казалось, слышно его за стенами. Я слышал только своё дыхание и собственные мысли, которые прыгали, как зверь в ловушке: «Почему она не сказала? Почему я не узнал раньше? Почему я был так уверен, что у меня еще есть время?»
Я разрывался между желанием броситься в аэропорт и остановиться на месте, чтобы не разрушить то, что ещё можно было удержать. В голове мелькали планы: догнать её; поймать машину; загородить ей путь и умолять остаться. Но письмо — эта чертовски ясная и безапелляционная просьба — словно положило крышку на всё: она просит не искать. И чем громче я кричал «чёрт», тем громче отдававшийся в груди запрет, ставший вдруг не её желанием, а приговором для меня.
Я упал на стул, положил лицо в ладони и дал волю слезам: горьким, горячим, глупым. Было такое ощущение, что всё, чем я жил последние месяцы — не только чувства, но и надежды, и планы — вдруг стали чужими мне вещами. И я не знал, как с этим жить дальше.
Я ещё читал письмо — снова и снова, вслух, шепотом, крича. Каждое новое прочтение было как заново выдернутый шов: боль, но и понимание, и вина. Я понимал, что она сделала это с любовью. И мне было страшно от этой любви — от её силы и от того, как она решилась поставить моё будущее выше нашей связи.
Наконец, дойдя до конца, я слышал только своё сердце и — где то глубоко — голос Невры, помогающий мне разуметь невозможность. Я встал, сжался в кулак и снова выдохнул: «Чёрт, твою ж мать!» — и это было не столько проклятье, сколько молитва к сломанному времени: «Вернись. Разреши мне исправить. Не бросай меня так.»
Я подпрыгнул с места так, будто кресло было раскалённым. Сердце стучало в висках, мысли свистели — неровно, без паузы. В голове стоял только один образ: её хрупкая рука, её почерк на конверте, её «не звони и не ищи меня». Я не мог позволить этой бумаге решить всё за нас. Ни за что.
— Марк! — выкрикнул я, схватив телефон. Его номер уже был в памяти, и я без промедления набрал. Пока слушал гудки, в голове шуршали варианты: догнать такси, взломать базу данных, вызвать кого-то из штаба, чтобы вытащили номер рейса. Но в первую очередь — Марк. Он был единственным, кто в любую минуту мог найти любую информацию и сесть за руль, не задавая лишних вопросов.
— Слушаю, — он ответил в два гудка, будто уже ждал. — Что случилось?
Голос Марка звучал ровно, но я слышал тревогу: он знал меня, и когда я звоню так, это не шутка. Я выкрикнул в трубку адрес её электронной регистрации, имя, что нибудь, что могло помочь: «Невра Алтун. Смотри её электронную переписку, посмотри журнал регистрации — у неё было бронирование на рейс , найди номер рейса и время вылета, мне нужно знать всё прямо сейчас!»
— Понял. Секунду. — Марк уже выполнял приказ, я это слышал по тому, как он быстро стучал по клавишам и одновременно говорил в ухо своему ассистенту. — Я тебе пришлю номер рейса и время. Ты где?
— Уже еду в аэропорт. Я еду сейчас! — рявкнул я, не понимая, почему слова всё ещё выходят тихо. Внутри было как будто пусто и одновременно всё горит. Я запрыгнул в машину.
***
Для лучшего ощущения атмосферы главы, рекомендую включить песню:
plane to paris - Nessa Barrett.
***
Дорога до аэропорта была как полоса препятствий, а я был монстром, который рвался вперёд. Сигналы машин, светофоры, город проплывали, а сознание работало на излёте: мысль — Марк, Марк — рейс, рейс — аэропорт, аэропорт — она. Я набрал Марка ещё раз, на автомате, но тот уже прислал сообщение: «Рейс — VZ412, вылет 12:30. Я вычислил. Сейчас 13:35».
Я не сразу осознал, что это значит. Моё сознание делало попытку собрать время в нитку, но нить распадалась. «Он улетел час назад», — повторил я вслух, потому что хотелось, чтобы кто-то сказал это, и оно стало бы неправдой. Машина проехала через светофор, и кто то бибикнул — но звук не попадал в меня. Я выскочил из машины, и помчался в терминал.
Аэропорт был как обычно: люди в деловых костюмах, семьи с детьми, кто то бежал с чём-то, эскалаторы, стекло, свет. Но для меня всё вокруг было размыто, как старый фильм. Я проскользнул через ряды, миновал стойки регистрации, спросил у сотрудника, где зона VIP и где искать информацию по рейсу VZ412. Ему было жаль меня — это чувствовалось в глазах — но он направил к офису авиакомпании. Я пробежал, как будто бежал за минутой, которую от меня отняли.
В офисе мне сказали, что рейс вылетел вовремя, и что изменить уже ничего нельзя. Сотрудник авиакомпании, женщина лет сорока, поглядела на меня с профессиональным спокойствием и предложила список контактов, которые можно проверить. Я выдохнул, и звезда безысходности зажглась ярче — «они улетели». Но у меня ещё было одно окно: спецкомната для представителей и близких, где мне могли бы дать дополнительную информацию.
Меня провели через служебный коридор. Люди в форме переговаривались, кто то жал на кнопки. Я пытался собраться: дышать, не бежать, не кричать, не задавать никому глупых вопросов. Но следующий удар пришёл мгновенно и без пощады.
Нас проводили в маленькую комнату, где обычно собирают родных при задержках рейсов, где чай в керамике, диван для усталых и полка с информационными буклетами. Я сидел, ноги дрожали. И тут телефон одной из сотрудниц завибрировал на столе. Женщина подняла трубку, слушала, лицо её побледнело, она переглянулась с коллегой и положила трубку. Потом повернулась ко мне и произнесла слова, которые стали плетью по всему моему телу:
— Нам только что поступила информация... — она взяла паузу, словно боялась произнести окончание. — Рейс VZ412, который вылетел в двенадцать тридцать, попал в аварию. Есть сообщения о разрушении лайнера. Мы подтверждаем, что выясняем подробности, но... — у неё не хватало воздуха, она чуть закашлялась, а затем добавила: — Пожалуйста, садитесь. Мы сейчас дадим подробную информацию и свяжемся с консульством.
Эта фраза — «попал в аварию», — была как ледяной бросок в лицо. Мне показалось, что пол подо мной провалился. Я слышал ещё какие-то фразы: «разрушение», «жертвы», «поисково-спасательная операция», «идёт подтверждение списков», — но это всё было как через густую вату. Мир сузился до точки в середине груди, где сначала появилось тупое недоверие, потом резкая необходимость в движении — добраться до неё.
Я рванул к выходу, не задерживаясь. Но руки дрожали, и я сомневался, что смогу вообще сделать шаг. В голове пустота и звук: шум моря, что льётся в горле, когда пытаешься кричать, но крик не выходит. Я попытался позвонить — номер её мобильного, который я столько раз набирал, — и услышал гудки, которые обрывались на «занято» или — хуже — «недоступен». Сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу.
Меня снова повели в отдельную комнату — на этот раз в переговорную, где сидели представители авиакомпании и консульства. Их лица были сосредоточены и усталые. Одна из женщин, высокая, с синей папкой в руках, сказала мне, что список пассажиров сверяют, что у них есть первичные данные о рейсе, и что они делают всё возможное. Я пытался вцепиться в слова, чтобы найти там хоть крупицу надежды. Но слов было мало, ответов — меньше.
Мне дали бумажный лист с номером рейса, временем вылета, а рядом — пометка «инцидент». Я держал лист, как будто это было лекарство, которое надо глотнуть, но оно оказалось ядом: всё быстрее уходило внутрь и обжигало. «Мы сейчас связываемся с соответствующими службами», — повторяли они механически. Я хотел встать и рвать на части стол, обвиняя кого угодно — погоду, поломку механиков, чью то ошибку, но внутри была какая то липкая пустота, которая парализовала действие.
Потом последовал самый тяжёлый момент: сотрудница кабинета вдруг достала мобильный и услышала в трубке краткую фразу, и лицо её побледнело ещё сильнее. Она отложила телефон, и слова произнесло кто-то другой: «Подтверждение: рейс VZ412 потерпел крушение. Официальные власти докладывают о масштабном разрушении». Пауза. Затем добавила: «Мы связываемся с экстренными службами». Её губы шевельнулись, но слёз не было — лишь туман в глазах, как у человека, который не верит, но факт остаётся.
В этот момент мир окончательно рассыпался. Мне стало так дурно, что я едва удержался на ногах. Я отбросил бумагу и резко вырвался наружу, как будто свежий воздух мог хоть как-то остановить внутреннюю бурю. Я стоял у стеклянных дверей аэропорта, смотрел на бегущих людей, на дорожные машины, и думал — бессвязно, хаотично — что нужно было сделать: достать её, перехватить рейс, притянуть время назад. Но время не повернулось. Оно безжалостно ушло вперёд, оставив меня один на один с кошмаром.
Состояние моё описать тяжело: это был не просто шок. Шок — это первая ступень. За ним пришло ощущение пустоты, словно вырезали часть себя. Появилась тупая, ноздреватая боль в груди — не режущая, а тяжёлая, как камень, который тянет вниз. Я ощущал, будто внутри меня всё остыло и остановилось: мысли, голос, дыхание — всё было в плену этой ледяной тишины. Руки тряслись, колени подгибались, и я чудом не упал, цепляясь за перила. Слезы шли сами — не от громкого плача, а от простого истощения: горло, глаза и всё тело говорило «нет», а разум, стиснув зубы, пытался найти план.
Я пытался вспомнить, что говорил ей, когда хотел её удержать. Я пытался найти хоть одну фразу, которую можно сказать сейчас — но голос был пуст. Внутри всё звенело от вины: «Почему я не позвонил раньше? Почему не остановил её? Почему её просьба не стала предупреждением для меня?» — эти вопросы поднимались, как горячие волны, и топили меня в своей безысходности.
Я сел на край скамейки у выхода, и мир вокруг стал чужим, как будто кто то накрыл меня стеклянным колпаком. Телефон в руках лежал бесполезно: сообщение Марка гласило только время вылета и то, что он уже связался с нужными службами. Больше ничего. Я смотрел в пустую дорожку и чувствовал, как медленно и неизбежно наступает расчет: как жить, если её больше нет. Это была реальность, слишком тяжёлая для того, чтобы принять её сразу.
Конец? Или все таки нет?
_________________________________
[Тгк: alicelqs 🎀] узнавай первым о выходе глав, задавай вопросы и делись впечатлениями о главе 💗
Не забывайте про звездочки! И я всех вас жду в своем телеграмм канале 🫂🤍
!!!Идея с обложкой Нади!!! — @marlboronzalez