39
Я обнаружила себя посреди Оклендского кладбища. Солнце светило так сильно, что я прикрыла глаза рукой. Было очень ярко, но до жути холодно. Кожа покрылась мурашками, тело непроизвольно дернулось. Что это? Это не мое воспоминание, этого не было.
Глаза привыкли к свету, и я осмотрелась. Могильные камни, надгробия, редкие деревья… Впереди я увидела людей. Сердце провалилось в пятки, когда в одном из силуэтов я узнала Тома. Его руки были засунуты в карманы черного костюма, плечи и голова опущены. По одну сторону от него стоял отец, а по другую Алиса. Отец плакал, Алиса смотрела в пустоту.
Внутри все сжалось. Я сразу поняла, что происходит: мои похороны. И на них пришло три человека.
Я сделала пару шагов, но остановилась. Подходить ближе было страшно. Но когда эти трое ушли, я все же увидела ее – свою могилу.
«Белинда Шнайдер», – гласили буквы на памятнике.
И все. Ничего больше. Я не была хорошей дочерью, любящей девушкой или преданной подругой и не заслужила ни одной прощальной надписи. Это было больно, но справедливо.
Я подошла к могиле и присела на одно колено.
– Ты дура, – сказала я, – хорошо, что тебя больше нет.
* * *
Первое воспоминание после моего пробуждения – это лицо Тома и то, как я тяну к нему руки. Слышу механический писк и очень хочу пить, но сказать ничего не могу, потому что в горло что-то вставлено, и оно адски болит.
После я снова проваливаюсь в беспамятство, вращаясь в калейдоскопе образов и голосов. Следующие несколько дней сознание сыплется на меня острыми кусочками, царапая мозг и причиняя боль. Я пытаюсь сложить из них цельную картину, но у меня не хватает сил. Кто-то что-то говорит мне, и я даже отвечаю, но не помню, что.
Я полностью осознаю себя тогда, когда Том говорит:
– Ты была в коме три недели.
Я чувствую леденящий ужас, потому что даже не помню, чтобы мы говорили до этого. Последняя ясная точка – то, как я сижу в гостиной, пытаясь сделать укол. А потом сразу: «Ты была в коме три недели».
Писк по левую сторону от меня ускоряется. Я оглядываюсь: больничная палата. Том сидит на кресле возле моей койки и выглядит не очень. Он похудел, и у него глубокие синяки под глазами. Когда я хрипло прошу воды и он подносит стакан к моему рту, то чувствую сильный запах сигарет.
Я даже не могу нормально поднять голову, Тому приходится ее придерживать. Глотать невыносимо больно, а каждый вдох вызывает в легких пожар. От такой слабости и боли я впадаю в отчаяние и начинаю плакать. Я не понимаю, что происходит. И не могу ничего сказать – больно.
– Эй малышка, – мягко говорит Том, присаживаясь на кровать и стирая слезы с моих щек, – не плачь, все хорошо. Ты поправишься. Худшее позади, все будет хорошо.
Я пытаюсь успокоиться, и тут в палату кто-то заходит. Том оборачивается, встает на ноги. Я вижу отца и врача. Задерживаю на папе взгляд и думаю, неужели он всегда был таким седым?
Мне становится стыдно и страшно. Я не помню, почему так себя чувствую, но знаю, что основания есть. Кардиомонитор отсчитывает мой пульс, и он становится все быстрее и быстрее. Его писк поглощает сознание.
Отец что-то говорит, подходит ко мне, но я только сильнее пугаюсь. Губы врача двигаются, но в ушах стоит писк. Я проваливаюсь в небытие.
* * *
Я прихожу в себя в том же месте, но уже в одиночестве. Пытаюсь пошевелиться, но тело словно парализовано. Все болит. В горле, в глазах, носу, ушах… Три недели в коме, вспоминаю я. Нет, это какой-то бред. Я не верю, это неправда.
В палату заходит врач в компании медсестры. Видит, что я в сознании, и говорит:
– Белинда, понимаешь меня?
Я пытаюсь ответить, но получается только хрип.
– Не пытайся говорить, кивай.
Я киваю.
– Понимаешь, почему ты здесь?
«Нет», – думаю я и мотаю головой.
– У тебя была передозировка, потом кома. Ты лежала три недели на аппарате искусственной вентиляции легких, так что пока не сможешь говорить.
Медсестра подходит ко мне и начинает что-то делать с рукой, я чувствую боль и понимаю, что внутри стоит игла. Катетер, через который она загоняет мне в вену несколько шприцов с жидкостью подряд.
– Двигаться тоже пока не получится, нужно будет учить мышцы работать заново. – Параллельно он выписывает к себе в блокнот показатели с монитора. – Есть тоже будет тяжело, но это будем начинать уже сегодня. – Он зажимает ручку держателем и улыбается мне.
Старый седой мужчина. Я уже видела его, но как будто бы только сейчас поняла, как он выглядит.
– Из-за специфики твоего состояния, – говорит он, и я понимаю, что это про наркотики, – сильные обезболивающие тебе нельзя, так что придется потерпеть.
Из горла вылетает стон боли и жалости к себе.
Врач говорит:
– Проведем осмотр и попробуешь поесть.
Есть и правда очень тяжело. Кроме боли в глотке и нехватки сил, чтобы шевелить челюстью, есть еще желудок, который не хочет принимать пищу. Он словно слипся и пытается вытолкнуть еду обратно. Я съедаю сколько могу, и меня оставляют в покое.
Следующие сутки проходят в агонии из-за неспособности сделать хоть что-то – заговорить или двинуться. Это невыносимо, и я постоянно плачу, виню себя за такое наплевательское отношение к жизни. Я не хочу умирать, боюсь умирать, и мне страшно навсегда остаться такой.
Я нарушаю наставления врача о покое и пытаюсь делать все, чтобы перестать быть овощем и снова стать человеком.
Врачи и медсестры ругаются, но остановить меня не могут и в итоге действуют по ситуации. Отец и Том по очереди навещают меня, и через боль я пытаюсь разговаривать с ними.
Том приходит в тот день, когда я, тихо и недолго, но могу говорить. Он садится напротив меня, молчит, и я вижу, что ему плохо. В этом виновата я, и понимать это – ужасно.
– Ты не в тюрьме, – хриплю я.
Том смотрит на меня, отвечает:
– Смотря что ты имеешь в виду под тюрьмой.
– Скифф… – шепчу я, из последних сил поднимаясь в кровати, – ты его…
– Это было месяц назад, – прерывает Том.
Да, было. Да, месяц прошел, но для меня это было мгновение, и я переживаю.
– Он жив? – спрашиваю.
Том удерживается от того, чтобы закатить глаза.
– Да.
– С ним все нормально?
– Да.
Я обдумываю вопрос, говорю:
– Тебе ничего не угрожает?
– Нет, – не меняется Том в лице.
Я не знаю, соврал он или сказал правду, но успокаиваюсь. Не успеваем мы начать другую тему, как в палату заходит отец. Они с Томом смотрят друг на друга, метают взглядом молнии, и я понимаю: что-то не так. Ничего не сказав, Том выходит из палаты, оставив нас наедине.
И я понимаю, почему мне было так плохо при виде папы. Он все узнал. Как бы я ни хотела скрыть от него, что торчу, как бы ни пыталась справиться, у меня не вышло. И теперь мне настолько стыдно, что хочется впасть обратно в кому.
– Привет, пап, – хрипло говорю.
– Привет, – ласково отвечает он. – Как ты?
– Лучше, – выдавливаю.
– Слава богу.
Я хочу сказать: «Бог тут ни при чем», – но это слишком сложно.
Отец выглядит очень мягким и каким-то раздавленным. Почувствовав вину, я говорю:
– Прости меня.
– Я тебя не виню, – садится на кровать, – ты не виновата, милая. Я на тебя не злюсь и счастлив, что ты жива.
Конечно, я жива, черт возьми, почему я должна быть мертва?
– Спасибо, – шепчу.
– Но ты должна поправиться.
Я киваю.
– Пройти реабилитацию. Не в Огайо, – уточняет он, увидев мое лицо. – В нормальном месте. Это обязательно нужно сделать, ты не справишься сама, наркомания – это болезнь.
Я сглатываю. Понимаю, что хочу жить и не хочу возвращаться к наркотикам, но реабилитация…
– Пообещай мне, что сделаешь это, – отец сводит брови, – ты должна пообещать сделать все возможное.
Я понимаю, что, по сути, папа бессилен, но ему надо думать, что все под контролем. Справляясь с паникой, я принимаю решение:
– Хорошо. Я сделаю.
Он улыбается уголками губ. Начинает рассказывать про рехаб в Майями, самый лучший и самый дорогой во всей стране. Я мысленно благодарю его за подаренную возможность, хоть мне и страшно туда ехать. Нет, я больше не хочу сидеть на наркотиках, и надо принять эту помощь.
Когда речь отца кончается, я хриплю:
– Не вини Тома.
Его лицо сразу мрачнеет.
– Он все знал и ничего мне не сказал.
Я прочищаю горло, говорю:
– Я его попросила, – хоть это и неправда.
– Просила ты или нет, – отец сжимает кулаки, – у него есть своя голова, и он должен был рассказать.
Я качаю головой, вижу, что отца это раздражает.
– Нет, – шепчу, – не должен был. Не вини его. – И начинаю кашлять.
– Все, хватит разговоров, – отец гладит меня по голове, – тебе нужен покой.
Я морщусь, прошу воды. Больше мы с ним не поднимаем эту тему.
* * *
Восстанавливаться сложно. Еда – отвратительная, но не потому что она плохая, а потому что желудок отказывается ее принимать. И тем не менее, я пихаю в себя как можно больше, чтобы скорее набраться сил и встать на ноги. Говорить уже легче, потому что горло заживает, и я привыкла к боли.
Через неделю получается поднимать руки и есть самостоятельно. Самой настоящей проблемой оказывается катетер, вставленный между ног, из-за которого долго не получается нормально ходить. В этом месте болит и чешется, а когда его меняют, мне хочется выть от боли. Тем не менее, я почти сразу встаю на ноги, потому что ходить под себя невыносимо унизительно.
Меня отключают от аппаратов, оставляют только катетер в вене, через который до сих пор делают капельницы. Ко мне начинают пускать не только отца и Тома, так что приходит много людей. Все из «Нитл Граспер» по очереди, еще какие-то люди, даже Марта с Джоуи. Мне страшно думать о том, что все они теперь знают: я наркоманка. Но они добры и желают здоровья, никто меня не осуждает, и от этого спокойно.
Мама не приходит. Как я понимаю, отец настаивает на том, чтобы ее не пускали, и это к лучшему. Лучшее из всего происходящего – это визиты Тома. Их я жду с замиранием сердца и трепетом в груди.
Однажды я решаю спросить у него:
– Что у вас с отцом?
Он стоит у окна, разглядывает двор, я сижу на кровати, опираясь на подушки.
– Мы не разговариваем. – Он поворачивается и подходит, усаживается в кресло.
– Как так? – возмущаюсь. – Как вы можете не разговаривать? Я даже не представляю себе такого. Вы должны помириться!
Том кривится.
– Мы наговорили друг другу много ужасных вещей, – дергает плечами, но потом грустнеет. – Он обвинил во всем меня. Я и сам знаю, что виноват, но будь он лучшим отцом, не допустил бы всего этого. Все, что ему нужно было сделать, – это разуть глаза.
Я расстраиваюсь от того, что Том злится на папу.
– Зачем ты вообще сказал ему, что все знал? – сердито спрашиваю.
– А как ты себе это представляешь? Я жил с тобой и ничего не знал? Я же не твой отец, так что это была бы самая тупая ложь на свете. Я хотел помочь тебе и так надеялся, что ты справишься. Отказывался верить, что все может зайти так далеко…
Я опускаю взгляд. Том корит себя и злится на папу, папа злится на Тома и обвиняет во всем его, а виновата на самом деле я.
– Вы должны помириться, – тихо говорю.
Он молчит. Я продолжаю:
– Том, ну вы же не можете поссориться и разойтись. Это просто невозможно, вы всю жизнь дружили, и вам еще столько же дружить…
Он напряжен и зол, но где-то в глазах я вижу, что он согласен со мной.
– Извинись перед ним, – предлагаю.
– Что? – удивляется.
– Извинись перед ним! – повторяю. – Слушай, я знаю своего отца, он всегда принимает извинения, он отходит, если перед ним извиниться.
Том подается ко мне.
– Мы говорили такие вещи, после которых люди обычно не смотрят друг другу в глаза. Нельзя сделать вид, будто ничего не было.
– Все это неважно, ведь речь идет о вашей дружбе и вашей работе!
– Я не хочу извиняться. – Том откидывается на спинку кресла.
Я вздыхаю. Чувствую боль. Я представить себе не могла, что такое случится, что они поссорятся из-за меня. Всю жизнь видела, как они дружат, и понимать, что это может кончиться, – просто немыслимо.
– Я еду в рехаб, – говорю.
– Твой отец хотел этого. – Том отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. – На сколько?
– Пока не знаю… а сколько вообще там находятся?
Том пожимает плечами.
– Полгода, год. По-разному.
Я сглатываю. Полгода… просто немыслимо. Не в силах об этом думать, я перевожу тему:
– А еще они меня достали.
– Кто? – нахмурившись, спрашивает Том.
– Врачи! Каждый день здоровая еда и бла-бла-бла… даже сладкое не дают! Это невыносимо, все такое безвкусное… Хочу в «Макдоналдс», – хнычу я, краем глаза наблюдая за Томом.
Он щурится.
– Я знаю, ты хочешь, чтобы я принес тебе что-то из «Макдоналдса».
Я хихикаю.
– Прости… ну ты же принесешь? Пожалуйста, Том!
Он смягчается. Говорит:
– Ну конечно принесу.
Если бы я могла, то кинулась бы к нему в объятия. Но я без сил и могу только радостно смотреть на него, думая о том, как же сильно его люблю.