38
Я открываю глаза и обнаруживаю себя на том же месте в ванной комнате. Все это не оказалось сном, и я не проснулась после ночного кошмара. Я вижу кровь, и меня начинает тошнить. Мне страшно и противно, но первая мысль, которая приходит в голову: надо срочно все убрать. Надо все это отчистить, никто не должен увидеть все эти улики. А вдруг Скифф умрет, и к нам приедет полиция?
Паника поднимает меня на ноги, я хватаю моющие средства и ведро, принимаюсь отмывать спальню. Кто бы мог подумать, что кровь так тяжело сходит? Она затекла в крошечные стыки между досками паркета, и я понятия не имею, как ее отмыть.
На постельном белье тоже капли крови. Я стягиваю его и кидаю в стирку. Потом бегу в ванную и начинаю мыть кафель, стены, туалет.
Когда видимых следов от того ужаса не остается, я умываюсь и промываю порез на руке: он чешется и щиплет из-за моющих средств. И стоит мне немного расслабиться, как я вспоминаю о фотографии, которую Скифф выложил в Сеть.
Я сразу же мчусь на первый этаж, в гостиную, туда, где видела его телефон в последний раз. Обыскав диван, пол, лестницу, я ничего не нахожу и в истерике начинаю названивать Тому.
Как специально, он долго не берет трубку. А когда отвечает, я слышу:
– Да? Чего тебе?
От его тона тело покрывается мурашками. Я каменею и теряю голос.
– Ну, ты что хотела? Говори быстрее! Белинда!
Встряхнув головой, я отвечаю:
– Том, забери у него телефон. Прямо сейчас, он должен быть при нем!
– Чего? Какой телефон? Зачем?
– Забери, это очень важно.
Том нервно вздыхает и говорит:
– Что ты несешь? Какой еще телефон, нахрена?! Я уже не с ним и не знаю, где его телефон.
Я начинаю плакать в трубку.
– Там фотография… черт, нет…
– Какая фотография? О чем ты говоришь?
Окончательно расплакавшись, я сбрасываю вызов. Захожу в «Инстаграм», вижу 35 отметок и запросы на подписку. Прикусив себе палец, я смотрю и понимаю: фото выложено час назад, уже бесполезно что-то делать. С бешено стучащим сердцем я закрываю возможность отмечать меня на фотографиях. А потом удаляю каждую отметку, что была сделана кем-то за это время. Я вижу фан-аккаунты Тома и «Нитл Граспер». Их как будто целый миллион.
На экране высвечивается звонок. Том. Я сбрасываю, продолжая удалять свои отметки с публикаций.
Потом мне звонит отец. Его я тоже скидываю, переходя к нему на страничку, удаляя себя с фоток и отписываясь. Все запросы на подписку я кидаю в бан. Как будто бы это поможет мне скрыться. Я думаю, что делать, когда Том возвращается и хлопает дверью.
– Где Скифф? – сразу же спрашиваю.
Том сжимает зубы, а потом рявкает:
– Что ты опять устроила, твою мать, Белинда?!
Я дергаюсь, вижу, как звонит телефон: отец.
– Какого хера он делал у нас в квартире?! Что за херня опять произошла?!
В голове абсолютное ничего. В ушах звенит от криков Тома. Я перебираю пальцы, глядя в пустоту, потом прислоняю руку к лицу, закрываясь.
– Это что такое? – Том садится рядом со мной и показывает наше фото. – Белинда, это с твоего телефона, что она делает в Интернете?!
Я цепенею, теряю дар речи. Мне нечего сказать в свое оправдание, но я не хочу, чтобы он кричал. Когда он кричит, он не похож на себя, он становится другим человеком.
– Ты ее своим дружкам показывала? – говорит он, хватая меня за руки и заглядывая в лицо. – Ты совсем рехнулась, скажи мне?!
– Прости, Том… – выдавливаю, – я тебя умоляю, не злись…
Он встряхивает меня:
– Ты понимаешь, что наделала? Ты понимаешь, что теперь будет? Белинда, ты когда-нибудь перестанешь разрушать все на своем пути?!
Я всхлипываю, выдергиваю руку из его хватки. Том подскакивает с дивана, начинает ходить по комнате, спрашивает:
– Как этот придурок со всем связан?
До меня несколько секунд доходит, что он о Скиффе.
– Он выложил фотографию, – тихо отвечаю.
Том сжимает челюсти, я вижу, как жилы на его шее натягиваются.
– Он из компашки твоих друзей-торчков?
Я не отвечаю, и так все ясно. У Тома звонит телефон, он берет трубку. Из разговора я понимаю, что он говорит с отцом. О нет. Конечно, тот уже в курсе. Что теперь будет, господи…
– Поехали, – подрывается Том, потянув меня за руку.
– Куда?! – сопротивляюсь я, но все же встаю и иду с ним.
– В офис к твоему отцу.
– Что? – ошарашенно спрашиваю.
– Что слышала, – огрызается Том, выходит из квартиры и закрывает дверь.
Он вызывает водителя, и, спустившись на парковку, мы садимся в машину и уезжаем.
Всю поездку до Сан-Франциско и папиной работы меня трясет. Я понятия не имею, что сейчас будет, не знаю, куда деваться, как оправдаться и все исправить. Я смотрю на Тома: его руки разбиты, и кадры того, как он лупит Скиффа по лицу, мелькают перед глазами.
– Зачем ты его так избил? – тихо говорю я.
– Потому что он тебя домогался, – с каменным лицом отвечает он.
Я не выдерживаю:
– Ты больной, ты его чуть не убил!
Том поднимает брови.
– То, что я больной, для тебя новость?
Я зажмуриваюсь. Не знаю, что сказать. Смотрю в окно, на то, как мы съезжаем с Бэй-Бридж в город. Офис отца в самом центре, ехать до него считаные минуты. Когда мы останавливаемся у нужного небоскреба, я несколько раз глубоко вдыхаю перед тем, как выйти из машины. А потом мы поднимаемся к отцу.
Он ждет нас в большом кабинете с панорамными окнами и большущим столом. Я была тут пару раз и мне нравилось, но сейчас от этой обстановки тошно.
– Садись, – говорит отец, указывая на кресло напротив.
Я медленно опускаюсь туда, не смея ослушаться.
– Ну, рассказывай, – говорит он, горько усмехаясь.
– Что рассказывать?
– Рассказывай, как ваше фото оказалось в Интернете, – говорит он, явно теряя терпение.
Я пытаюсь что-то сказать, но заикаюсь, потому что от его пылающего взгляда начинается паника. Очень сбивчиво и тихо я проговариваю всю историю, опуская фигурирующие в ней наркотики и попытку изнасилования. Подперев собой стену, Том стоит со сложенными на груди руками и слушает.
Я чувствую, как отец закипает.
– Ты делаешь это специально, скажи честно? – вдруг спрашивает.
– Что я делаю специально? – удивляюсь.
Отец взрывается и со всей силы бьет кулаком по столу, отчего я вздрагиваю.
– Херню! Херню ты делаешь, Белинда, одну сплошную херню! Даже твоя мать не такая тупая, как ты! – кричит он. – Как можно быть такой тупой? Это просто не укладывается у меня в голове! Вот я и спрашиваю, ты делаешь все это специально? Тебе нравится над всеми издеваться?
Уставившись перед собой, я словно проваливаюсь куда-то. Я должна собраться и ответить ему, но единственное, на что сейчас способна, – скинуться с окна этого здания.
– Я не делаю это специально, – говорю.
– Тогда я и правда не понимаю, как можно быть такой тупой.
Я опускаю голову. Да, так и есть. Я и правда безбожно тупая и не знаю, что мне с этим делать, но слышать это от папы очень больно.
– Прости, пап, – шепчу.
– Твои извинения никому не нужны, ими можно только подтереться, разгребать дерьмо за тобой все равно будут другие люди!
Я облизываю сухие губы. Думаю, знает ли отец о том, что Том избил человека. И как они собираются разгребать это?
– Ты подставляешь не только Тома, ты подставляешь огромную корпорацию и долгую работу тысяч людей! Меня в конце концов! – рявкает он.
Я не поднимаю глаз, смиренно слушая и не пререкаясь.
– Ты глупая и безответственная, тебе ничего нельзя доверить и на тебя нельзя положиться, – отец меняет крик на презрение, – ты просто безнадежна.
После этих слов Том наконец отрывается от стены и спрашивает:
– Что ты хочешь сделать?
Отец смотрит на него, потом берет со стола бумаги и кладет их передо мной.
– Что это? – спрашивает Том.
Он поднимает бумаги и листает их.
– Запрет на приближение, – поясняет отец.
– Чего? – переспрашиваю я.
– Шестьсот метров, не многовато? – хмурится Том.
– Это стандартно, – пожимает плечами папа.
Во мне закипает раздражение и отчаяние, я говорю:
– О чем вы вообще?! Что значит «запрет на приближение»? Я не смогу подходить к Тому?!
– Нет, не сможешь, – отсекает отец. – И жить с ним не сможешь, потому что никто и никогда не должен видеть вас вместе.
– Что?! – кричу я. – Пап, это бред!
Отец забирает из рук Тома документ и кладет его передо мной.
– Заполняй и подписывай.
Не моргая, я смотрю в лист. Понятия не имею, что там написано, все буквы расплываются.
Том переминается на месте и говорит:
– Это не значит, что мы не сможем встречаться.
Я поднимаю на него глаза и чувствую, что он отошел и больше не злится. Но все равно не могу понять, как он может поддерживать это и ничего не говорить.
Взяв ручку, я быстро заполняю данные, дату и ставлю подпись. Закусив губу, сдерживаю слезы, потому что жизнь кардинально изменилась за долю секунды.
– Тебе нужна квартира и работа, – говорит отец.
– Хорошо, – тихо соглашаюсь я.
Том прочищает горло.
– Спускайся к водителю и поезжай домой. Ничего страшного не случится, а мы пока поговорим об остальных вопросах.
Я киваю. Поднимаюсь, скрипя стулом, и спускаюсь, чтобы уехать «домой». Как бы мне ни хотелось, теперь это не мой дом. Больше нет.
Я чувствую, как внутри что-то окончательно ломается. Ломается пополам и срастаться будет бесконечно. Но даже если это случится – неважно, ведь сломанное однажды сломано навсегда.
В машине я откидываюсь на кресло, закрываю глаза и тут же вздрагиваю, потому что в темноте век всплывает окровавленное лицо Скиффа. Я думала, что на меня уже ничего не сможет произвести впечатление, но ошибалась.
Достав телефон, я минуту смотрю в экран, а потом звоню Алисе. Она не отвечает, и тогда я набираю Стейси, но это тоже ничего не дает. Глупо, я знаю, после всего случившегося звонить им, но больше мне просто некому.
Когда мы проезжаем мимо пляжа под Бэй-Бридж, я прошу водителя остановиться. Говорю, что хочу прогуляться и много времени это не займет. Оглянувшись, я вспоминаю все, что тут было. Как уходила сюда от родителей, как встретила Алису и первый раз попробовала наркотики.
В тени под мостом я вижу компанию людей. Они выглядят не особо трезвыми и приветливыми. Кто-то испугался бы их и обошел стороной, или вообще развернулся бы, но только не я. Медленным шагом я иду к ним. Сначала они не замечают, но потом смотрят. Я на самом деле не чувствую ни страха, ни опасения. Они просто люди, такие же, как я. Я сидела под этим мостом так же, как и они. Ничего страшного нет.
Я совсем рядом, когда какой-то мужчина спрашивает:
– Эй, что-то надо?
– Да, – говорю я, останавливаясь рядом.
– Ну и?
– У вас что-нибудь есть? – с надрывом спрашиваю.
Вокруг слышатся смешки. Можно подумать, меня это заденет.
– Что-нибудь? – хмурится мужик.
– Ты понял, – сжимаю зубы.
– Слушай, малявка, ты не по адресу. Вали отсюда.
Он хочет развернуться, но я говорю:
– Нет, я по адресу. Знаете Алису?
– Ну знаем, и что?
– Она сказала идти к вам, – вру я, надеясь, что это сработает.
– Ты из полиции? – не унимается мужик. – Я сказал, вали отсюда!
– Да какая полиция, посмотри на меня! – возмущаюсь. – Слушай, Алиса сказала мне, что у вас есть, и если нет, так и скажи.
Он переглядывается с мужиками, что стоят рядом, говорит:
– Оплата вперед. – И называет сумму.
В этот момент я понимаю, что денег у меня нет. Делаю вид, что осматриваю карманы, но недолго.
– Слушай, у меня нет денег, но…
– Ну тогда вали, что встала!
– Но у меня есть телефон! – Я достаю свой айфон и протягиваю ему. – Это самый последний. Пароля нет.
Он задерживает на телефоне взгляд, потом забирает и осматривает, снимает блокировку.
– Эй, псс, – кивает кому-то и подает знак рукой, а через минуту отдает мне сверток из бумаги и пакета.
Я смотрю на него и даже не знаю, что это. Положив добытое в карман, прощаюсь с ними.
Чего я добиваюсь? По правде говоря, просто хочу отомстить. Я знаю, эти двое не хотели бы моего срыва, да и я его не хочу, но они должны понимать, что не могут так просто вершить мою судьбу. Должны понимать, что не останутся безнаказанными. И пусть им будет так больно, как только возможно.
Таким же медленным, прогулочным шагом я иду обратно к машине и сажусь в нее. По приезде домой прощаюсь с водителем и поднимаюсь в квартиру. Потом нахожу в аптечке в ванной шприц и в гостиной раскладываю все вещи на столе.
Я смотрю на это и ни о чем не думаю. Я даже не знаю, как это сделать, но плевать. Меня больше ничего не волнует. Мне плевать на всех и на все. Проблемы решатся как-нибудь потом.
Это оказывается не так легко, как я думала. Но через боль, отвращение и многочисленные попытки все получается.
Я резко чувствую жар и то, как падаю на пол. Это не то же самое, что было у Алисы, и ощущения совершенно не те. Я понимаю: что-то идет не так. Боли нет, но я знаю: я умираю.