40
В Калифорнии ветрено. Я стою на заднем дворе больницы, щурюсь от лучей солнца и придерживаю волосы, чтобы они не разлетались во все стороны. Жду Тома, сегодня он обещал пройтись со мной во время дневной прогулки.
Когда он появляется, я вижу в его руках бумажный пакет из «Макдоналдса» и радостно кидаюсь к нему на шею.
– Ты принес! Ура, нормальная еда!
– Белинда… – хрипит Том, снимая меня с себя.
Я отлипаю от него и неловко отодвигаюсь.
– Давай отойдем. Если здешние патрульные увидят это, – Том кидает взгляд на пакет, – меня выгонят.
– Хорошо, только куда?
– Есть тут одно место…
Том направляется к зданию больницы и обходит его сбоку. Там оказывается небольшой карман с дверью внутрь, мусорным баком и лавочкой.
– Давненько не ела у помойки, – пытаюсь пошутить, но Том не реагирует. Отдает мне еду и прислоняется к стене напротив, вытаскивая сигареты. Прямо под знаком «Курить запрещено».
– Том, – говорю, взглядом обращая внимание на вывеску, – нельзя.
– Все нормально, тут никого нет. Они не пользуются этим выходом. – Он делает затяжку.
– Уверен?
– Я курил здесь по пять раз на дню в течение месяца, знаю, о чем говорю.
Я опускаю взгляд. Медленно разворачиваю пакет и достаю бургер.
– Ты запомнил, что я люблю «Биг Тейсти», – улыбаюсь, вспоминая, как однажды мы с Джоуи и Томом ходили в «Макдоналдс».
– Все любят «Биг Тейсти», – пожимает плечами Том.
Его волосы шевелятся от ветра, он смотрит в сторону. Почему-то я чувствую боль. Встряхнув головой, принимаюсь за еду и перевожу тему:
– Меня пугает мой врач…
Жую и достаю из пакета колу. Глотаю и говорю:
– Он странный чувак.
– Это лучший реаниматолог в стране, мы привезли его специально к тебе из Лос-Анджелеса, – говорит Том.
Я несколько раз моргаю. Специально ко мне? Лучший реаниматолог в стране?
– И все равно он так тупо шутит. Сказал, что видит меня насквозь, когда я сказала, что у меня нет месячных и я боюсь, что беременна.
Том поднимает на меня глаза.
– «Я вижу тебя насквозь, и ты точно не беременна», – пародирую я с набитым ртом, – капец. Не хочу, чтобы какой-то мужик видел меня насквозь, даже если это лучший реаниматолог на свете.
– Наверное, они делали анализы, – говорит Том.
– Наверное. Короче он сказал, что месячные появятся, когда я поправлюсь и наберу вес.
Больше я не знаю, что сказать. Вернее, я могу говорить бесконечно, но вижу, что Том не особо готов слушать. Я ем, он курит.
– Я буду в рехабе полгода… – вырывается из меня. – Мне так страшно.
Я вздыхаю, делаю паузу, но не жду, когда Том что-то скажет, а пытаюсь успокоить ураган в груди.
– Не знаю, как буду без тебя, – шепчу. – Папа сказал, что навещать меня можно будет раз в неделю, но, черт, Майями… это еще дальше, чем сраный «Колумбус»…
Аппетит сразу пропадает. Мы еще ни разу не говорили на эту тему, и я чувствую, как между нами назрела огромная проблема, которую надо решать.
– Хочу, чтобы это скорее закончилось и все стало как прежде… тяжело об этом думать. Но я буду ждать твоих визитов как второго пришествия…
Оборвав мою речь, Том говорит:
– Мы расстаемся.
– Что? – спрашиваю.
Он смотрит на меня, но как будто сквозь.
– Ты шутишь?
– Нет, мы расстаемся.
Я отрицательно мотаю головой. Еле шевеля губами, спрашиваю:
– Что с тобой, Том? Что ты такое говоришь?
Он сжимает челюсти. Тушит окурок и откидывает от себя.
– Я ужасно на тебя зол. Я ведь могу уже злиться, да? Ты ведь почти поправилась.
Я справляюсь с дрожью в голосе.
– Почему злиться?
– Ты сделала мне очень больно.
– Том…
– Ты чуть не умерла прямо у меня на руках.
Все тело охватывает дрожь, кровь из головы отливает в ноги.
– А если бы я пришел домой позже, то умерла бы, – горько продолжает он.
Я не могу на него смотреть, трясусь, зарываясь ладонями в лицо.
– Ты ведь шутишь, да? – спрашиваю. – Я поняла, ты это говоришь, чтобы проучить меня. Преподать урок. А потом скажешь, что все это специально.
Посмотрев на Тома, я понимаю: нет, не специально. На его лице буквально написано, что эти слова – не шутка.
Я хочу заплакать, но пытаюсь держать себя в руках.
– Прекрати, Белинда, – ровно говорит он.
– Да что прекрати?! – вскрикиваю. – Это бред, я же жива, вот, сижу перед тобой! Мы можем все продолжить, и все будет хорошо, я больше не буду употреблять наркотики, и мы будем нормально жить…
Том качает головой.
– Нет, Белинда. Ничего из этого не будет, у нас никогда не будет «нормальных» отношений, и мы никогда не будем «нормально» жить!
Я громко всхлипываю.
– Перестань, – перебиваю, – перестань, не говори так!
Слезы глушат мои слова, и дальше я просто плачу.
– Белинда, отношения – это не просто чувства и секс… Да плевать, ты слишком маленькая, чтобы понять, – бросает Том.
Я тру глаза, отвечаю:
– Ты придурок! Ты сам в этом виноват! Это ты мне сказал, что я должна выбирать между тобой и наркотиками! Если бы ты не сказал эту чушь, сейчас бы все было нормально! Зачем ты это сделал, зачем сейчас это делаешь, тебе принципы важнее любви?!
Том громко вздыхает и качает головой.
– Слушай, это была просто манипуляция, понятно? Я не идиот, не рассчитывал, что ты справишься с зависимостью, просто пообещав мне! Но я хотел достучаться до тебя, хотел, чтобы ты подумала о своей жизни и о том, что можешь потерять…
Он тяжело дышит, но, очевидно, пытается успокоиться.
– Боже, зачем я в это полез… – вырывается из него.
Я сжимаю зубы, сдерживая вопль.
– Умоляю, Том, не говори так… прости меня, пожалуйста, прости, я не хотела, чтобы все так получилось! – жалобно говорю я.
– Ты меня растоптала, – говорит Том, – заставила смотреть на то, как умираешь, а теперь просто просишь прощения?
– А что я могу сделать? – жалобно спрашиваю. – Если я могу, скажи, и я сделаю что угодно, но, умоляю тебя, не надо всего этого, не надо…
– Единственное, что ты можешь, – это принять мои слова и успокоиться, – сквозь зубы шипит он.
– Да ты с ума сошел?! Ты еще недавно говорил, как сильно любишь меня, а теперь я должна принять твое решение о расставании?
– Да, Белинда, ты должна. Потому что иначе я просто попрощаюсь с тобой навсегда прямо сейчас. И с тобой, и с твоим отцом, и мы разойдемся здесь и никогда больше не увидимся!
Я цепенею. Смотрю на него, словно вижу впервые. Не могу поверить, что это его слова, что это говорит Том, тот самый Том, который любит меня и сходит по мне с ума.
– Я не шучу, – добавляет, – я готов на это. Готов был попрощаться с тобой еще тогда, когда нашел в отключке в гостиной. И когда ты лежала в коме. Ты знаешь, что человек может находиться в коме от нескольких минут до нескольких лет? И чем дольше, тем меньше шансов, что он из нее выйдет? Три недели, Белинда. Думаешь, мне что-то стоит попрощаться с тобой сейчас?
Слез больше нет, только шок и панический страх от услышанного. Мы окутаны тишиной, но Том прерывает ее:
– Я держусь. Но еще немного, и я опять слечу с катушек.
Меня передергивает. Я говорю:
– Хорошо! Хорошо, я все принимаю. Я принимаю все, что ты решил, только, пожалуйста, успокойся, не надо ни с кем прощаться…
Том прислоняется спиной к стене, проводит ладонью по лицу и волосам и молчит. Но я не могу успокоиться.
– Том… хорошо, да, я поняла, мы расстаемся, я это принимаю, только не уходи, не надо прощаться навсегда! Оставь мне надежду…
Он вздыхает. Смотрит на меня. Потом достает еще одну сигарету и закуривает.
– Я понимаю, будет звучать глупо, но ты разбила мне сердце.
– И поэтому ты решил разбить мое? – не выдерживаю я.
– Это не смертельно, – говорит Том и выпускает дым в сторону.
Я стираю с лица остатки слез, до сих пор не верю в происходящее. Не могу пошевелиться, чтобы хотя бы встать и подойти к нему. В груди дыра, и я – больше не я.
– Ты справишься, – ободряет Том, но для меня это звучит как насмешка.
– Да откуда ты знаешь! – плююсь я. – Ты не знаешь этого и не можешь говорить за меня. Может, я завтра спрыгну с крыши? Откуда тебе знать?
– Если ты это сделаешь, я очень разочаруюсь.
Я усмехаюсь и смотрю на свои руки. Говорю:
– Просто капец.
Том делает последнюю затяжку и говорит:
– Мне надо идти.
– Конечно, тебе надо идти…
– У меня дела, – перебивает он. – Не знаю, приду я еще до твоей выписки или нет, так что заранее желаю хорошего пути и удачной реабилитации.
Я зажмуриваюсь, потому что чувствую дикую боль. Кажется, только сейчас я поняла, что произошло.
– Пока, – говорит Том.
– Прощай, – отвечаю и смотрю на его удаляющуюся спину.
* * *
Самая ужасная часть расставания – это просыпаться по утрам. Просыпаться и пару минут без всяких мыслей смотреть в потолок, а потом резко все вспоминая. Чувствовать обрушившиеся на голову ужас, боль и страдание. Терпеть и вставать, идти умываться, ходить есть, просто ходить.
Даже засыпать сквозь слезы не так больно, как просыпаться. Оказываясь вечером на подушке, я выплакиваю всю боль, а когда просыпаюсь, она снова наполняется до краев. Я хочу только спать или быть в отключке, потому что существовать в мире, где мы с Томом расстались, – невыносимо.
Я не знаю, как с этим справиться, потому что не знаю, как жить дальше. Как жить без него, как это? Я больше не поцелую его, не обниму, больше никогда не займусь с ним сексом. Не прижмусь к груди и не вдохну его запах. Я могу думать об этом и жалеть себя постоянно, но пытаюсь справиться, говорю себе, что это переживает каждый. Все переживают расставания, и я переживу. Но представить жизнь без Тома для меня значит сразу начать плакать.
Мозг пытается меня защитить, и я начинаю верить, что рано или поздно мы снова будем вместе. Том отойдет и простит, я перестану употреблять и исправлюсь. Все будет хорошо, просто нужно поработать над собой и немного подождать. Это обязательно случится, ведь мы любим друг друга и не сможем быть порознь.
Тома нет всю следующую неделю, что провожу в больнице. Не видев его целых семь дней, я чувствую, будто стою посреди многокилометровых развалин в абсолютном одиночестве. От желания написать ему огромное сообщение с признанием в любви спасает только отсутствие телефона. Я думаю даже попросить отца купить мне смартфон, потому что скоро меня выписывают, и мы сразу улетаем в Майями. Когда еще у меня будет шанс с ним связаться?
В итоге я решаю позвонить Тому с папиного телефона, но когда отец приходит на выписку, то говорит:
– Надо забрать твои вещи. Заедем к Тому, и ты соберешься.
– Хорошо, – отвечаю я, почувствовав слабость в ногах. – Он дома?
С неохотой, но папа говорит:
– Дома.
Я глубоко вздыхаю. Всю дорогу страшно волнуюсь, вытираю влажные ладони о штаны. Когда мы приезжаем, отец остается на парковке, дав мне понять, что отношения они так и не наладили. Поднявшись в квартиру, я не могу совладать с дыханием. Увидев Тома в зале, прирастаю к полу. Он роется в полках и оборачивается ко мне.
Я говорю:
– Привет…
От здоровается в ответ, вернувшись к делу и вытащив из шкафа несколько книг.
Мы молчим. Мне неловко.
– Ну, я за вещами.
– Ну, я знаю.
– Ага, – киваю и, колеблясь, ухожу наверх.
Я проклинаю себя всеми возможными словами. Вот дура. А на что я рассчитывала? Что он кинется обнимать меня и скажет, что все его слова были ошибкой? Я без сил оглядываю нашу уже бывшую спальню. Стираю слезы и начинаю паковать вещи. Их совсем немного, мне хватает десяти минут, чтобы собрать все. Забирая ванные принадлежности, я задерживаю взгляд на зеркале. Для человека, плакавшего семь ночей подряд, я выгляжу нормально. Умываюсь и спускаюсь, сразу направляясь в коридор.
– Белинда, – окликивает меня Том.
Я вздрагиваю и поднимаю на него глаза. Он стоит и смотрит на меня, а потом не спеша подходит.
– Что? – спрашиваю.
– Хочу попрощаться.
Я киваю. Не хочу говорить, потому что не хочу опять плакать.
– Держи, – протягивает он мне какую-то книгу.
Удивленно нахмурившись, я забираю ее и рассматриваю.
– Серьезно? Книга?
– Это непростая книга.
Я читаю надписи: Легс Макнил «Прошу, убей меня». И чуть ниже маленькими буквами: «подлинная история панк-рока».
– Она огромная, – говорю.
– Тебе понравится.
– Ты читал?
– Конечно, читал.
Я пролистываю страницы. Книга составлена в виде сборника интервью. Вижу чьи-то имена.
– Я почти никого из этих людей не знаю, – жалобно смотрю на Тома.
– Ну вот, узнаешь. Панки должны знать друг друга в лицо, – улыбается он.
Я тоже улыбаюсь. Конечно, какую еще книгу мог дать мне Том? Точно уж не про любовь.
– Тебе понравится, обещаю, – гарантирует он.
– Надеюсь, я смогу ее осилить, – пожимаю плечами.
– Полгода в рехабе – конечно, ты ее осилишь.
Я стою, поникнув. Эти слова возвращают в реальность. В реальность, где я должна уехать на реабилитацию и принять расставание с Томом. Немного помявшись, я говорю:
– Пообещай мне кое-что.
Том сводит брови. Я продолжаю:
– Помирись с папой. Пообещай, что помиришься с папой.
Он отводит взгляд.
– Том, прошу тебя. Сделай последнюю вещь для меня.
– Ладно, – неожиданно говорит он, – обещаю.
Я удивляюсь:
– Так легко? Ты же держишь свои обещания, правда?
– Увидишь, – отвечает он, а потом обнимает меня и продолжает: – Удачи тебе.
Я цепляюсь за его спину. Утыкаюсь носом в грудь. Вдыхаю его запах, пытаюсь навсегда запомнить ощущение его тела. Потом отстраняюсь и чувствую, как ресницы намокают, но больше не даю волю слезам. Я пролила слишком много слез из-за жалости к себе. Потеряла слишком многое из-за своей слабости, чуть не потеряла жизнь.
Отправляясь на реабилитацию, я знаю, что должна не только избавиться от зависимости, но и стать сильнее. Подумать о своих ценностях и стремлениях. Я чувствую, что где-то внутри меня есть здоровый, счастливый и сильный человек, имеющий цели и желания, а не бессмысленно живущий от дозы к дозе. В конце концов, от моей жизни остались лишь руины, и все, что я могу, – построить ее заново.
А с Томом или без – покажет время.
– Спасибо, – говорю я ему и, прижав книгу к груди, выхожу из квартиры.