30
Я отскакиваю от Тома как ошпаренная, от шока не помню, как поднимаюсь на ноги. Он отворачивается и пытается застегнуть штаны. Вытерев рот рукой, я смотрю в дверной проем – там стоит мать, а из-за ее плеча я вижу отца.
Сердце проваливается в пятки. Вот черт. Дерьмо.
– Я все объясню, – хрипло говорю я и вскидываю руки.
Повисает тишина. Я смотрю на родителей, в не моргающие глаза отца. На лицо матери, на котором шок за секунду сменяется злостью. Ее ноздри раздуваются, руки сжимаются в кулаки. Я хочу как-нибудь оправдаться, но она подлетает ко мне и замахивается. Я не успеваю увернуться, и ладонь прилетает мне по уху.
– Что ты собралась объяснять, а? Думаешь, мне что-то непонятно?!
– Прекрати ее бить! – рявкает Том, закрывая меня собой и хватая маму за руки.
Она пытается вырваться и орет:
– Нашелся, защитник! Ты гребаный педофил, убери от меня руки!
– Он не педофил, мама! – срываю голос. – Мне восемнадцать!
– Опусти меня! – кричит мать, а потом обращается к отцу: – Что ты стоишь как истукан, сделай что-нибудь!
Я смотрю на папу, но его взгляд абсолютно стеклянный, словно неживой.
– Прекрати орать, Линда, – со злостью говорит Том и встряхивает мою мать. – Твоя дочь – взрослый человек, она может делать все, что захочет.
– Извращенец! – кричит она и бьет Тома ногой по лодыжке, от чего тот чертыхается и выпускает ее из рук.
Она тут же вцепляется в меня и тащит вперед; я упираюсь, но проскальзываю по полу.
– А я тебе говорила, – обращается она к отцу. – Я тебе говорила, Билл! Это все твоя вина! Твою дочь оттрахал твой же друг, и ты это допустил!
– Мама, не говори так! – кричу я, чувствуя, как тяжело становится держаться на ногах.
– А ты вообще молчи! – Она впивается в мою кожу ногтями и вновь тащит за собой. – Мы идем домой, а потом ты отправишься в клинику, подальше от своего папаши и этого урода.
– Нет, нет, нет! – дрожащим голосом повторяю я, сопротивляюсь, цепляюсь за Тома, а он пытается удержать меня, и все превращается в какую-то сплошную кашу из криков, рук, боли и слез.
– Что здесь происходит? – слышу голос из коридора. – Что за шум?
Я смотрю в проход: это Марта.
– Твою мать, – выдыхает Том и отпускает меня, срываясь из комнаты.
– Твой бывший муж – чертов педофил! – кричит мама.
Том пытается увести Марту прочь и говорит:
– Это не то, что ты думаешь.
Она хмурится и уходить не собирается.
– Что вы здесь делали? – спрашивает.
Мама тащит меня из комнаты; я вижу отца, который пятится назад и до сих пор не может ничего сказать.
– Папа, – скулю я, – пожалуйста, пап… Она меня убьет, просто убьет!
Слезы катятся по щекам, мне вдруг становится до дрожи страшно от того, что она со мной сделает, если мы окажемся один на один в закрытом помещении.
– Папа! – еще раз пытаюсь я, и он наконец приходит в себя и бросается к нам.
– Она поедет со мной! – Он вырывает меня из рук матери. – И будет жить со мной, с тобой никуда не пойдет!
– Ты чего-то не понял, Билл? – Мама тоже ударяется в слезы. – Она трахалась с твоим другом! – показывает пальцем на Тома. – Она! С ним!
Я смотрю в ту сторону, куда показывает мама. Марта и Том выясняют отношения. Отец берет меня за предплечье и выводит из коридора во двор. Я начинаю рыдать от облегчения и едва замечаю, как все присутствующие на нас смотрят. Отец выходит за ворота, слышится звук сигнализации.
Мы садимся в машину, и он резко выезжает на дорогу. Я прислоняюсь виском к окну, закрываю лицо ладонями. До ужаса стыдно, просто обжигающе и невыносимо стыдно, но я так рада, что отец забрал меня из этого ада…
Мы несемся по пустым дорогам с бешеной скоростью, выезжаем на Бэй-Бридж и покидаем Окленд.
– Ты теперь живешь в Сан-Франциско? – тихо спрашиваю.
– Да, – говорит отец.
Мы проезжаем мост и оказываемся в другом городе. Я заламываю пальцы, долго решаюсь, но говорю:
– Пап, прости… мы хотели тебе сказать, правда…
Отец сжимает руль, но молчит. Я знаю, он всегда так делает: пытается успокоиться, а потом уже разбирается. Но я так не могу, не могу сидеть с ним рядом и не понимать, о чем он думает.
– Все не так, как сказала мама! – всхлипываю. – Я его люблю, мы встречаемся…
– Господи! – рявкает отец, ударив по тормозам. Я еле успеваю выставить перед собой руку, чтобы не впечататься в приборную панель.
– Твою мать! – кричит он и бьет ладонями в руль. – Черт! Замолчи, Белинда! Закрой свой рот! Ничего мне об этом не говори! Ничего, ни слова, иначе поедешь к матери!
Я вжимаюсь в кресло. Пытаюсь усмирить дрожь в теле. Мы стоим прямо посреди дороги, отец не съезжал на обочину. Он громко дышит, приглаживает волосы, закрывает глаза. Когда успокаивается, снова набирает скорость. Оставшуюся поездку до его дома я не произношу ни слова.
* * *
В кармане пиджака Тома я нахожу пачку сигарет. Она полупустая, с зажигалкой внутри. Открыв окно в спальне, в которой отец сказал ложиться, я курю. Окна его квартиры выходят на одну из главных улиц Сан-Франциско. Ночь, я смотрю на трамвайные пути и темную дорогу, уходящую по холму высоко вверх.
Завернувшись в пиджак, я засыпаю. Запах Тома успокаивает, укутывает теплом. Я почти спокойна. Я не у матери, меня не избили. Отец не отправит меня в лечебницу, и я смогу вернуться в Окленд.
Утром выяснятся, что папа не собирается отпускать меня на свободу. Он закрывает квартиру на ключ и уходит. Сначала я безуспешно пытаюсь выбраться, а потом начинаю злиться.
На кой черт надо было увозить меня от матери, чтобы потом все равно закрыть?! Почему они вечно хотят меня контролировать?! Я была уверена, что так поступит мама, но не папа…
От злости я начинаю метаться по квартире. Хочется что-нибудь разбить, как-то насолить ему. Но такие вещи моего отца не трогают. Зайдя на кухню, я замечаю бар. Вот это уже интересно.
Я внимательно осматриваю содержимое, а потом вытаскиваю оттуда бутылку с самым старым виски. На этикетке стоит две тысячи третий год. Отлично, просто замечательно. Я беру стакан и иду в гостиную. Как будто я буду сидеть паинькой, если он запрет меня на замок. Как будто не смогу устроить неприятности в закрытом помещении. Плюхнувшись на диван, я вскрываю бутылку и наливаю. Потом пробую – такое же отвратительное дерьмо, как и все остальное виски.
Выпив несколько стаканов, я чувствую тревогу. Опьянение словно щелкает переключателем у меня в голове, и в мыслях остаются только наркотики. Где-то в солнечном сплетении возникает желание, а во рту скапливается слюна. Я встаю и поднимаюсь на второй этаж, а там иду в отцовскую спальню. Начинаю рыскать по ней, а потом плавно перехожу в ванную.
Ну должно же у него быть хоть что-нибудь, хотя бы обычный ибупрофен! Я запью пять таблеток виски и отключусь.
В шкафчике над раковиной я нахожу аптечку. Ибупрофен в ней есть, но меня привлекают другие таблетки. Вижу знакомую оранжевую баночку. Понятия не имею, что это и как действует, но хорошо помню, что доктор Хаус сидел на них. Недолго думая, я проглатываю одну таблетку, затем вторую. Аккуратно возвращаю аптечку обратно и спускаюсь в гостиную.
Сердце бьется мучительно сильно, будто работает из последних сил. Оно отдается во всем теле, особенно в ушах и глазах. Дышать тяжело, но понемногу становится легче. В зале у отца стоит виниловый проигрыватель и коллекция пластинок. Из всего старья, что он коллекционирует, я выбираю сборник хитов Дэвида Боуи. Ставлю иглу, запускается первая песня.
Потом снова валюсь на диван и принимаюсь курить сигареты Тома. Одну за одной, даже не замечаю, как скуриваю все. Чувствую спокойствие и расслабление… словно я вот-вот растаю, и от меня останется одна одежда.
Откидываю голову на спинку дивана и слушаю песню. Дэвид спрашивает, есть ли жизнь на марсе. Да, есть, и, кажется, именно там я сейчас нахожусь. Ведь если жизнь на марсе – то только такая. Хоть где-то в этой вселенной должно же быть хорошо.
Я вздрагиваю от непонятного громкого звука. Понимаю, что пластинка закончилась и “Life on mars” играла в моей голове. Я присматриваюсь и понимаю, что пришел отец и это был хлопок двери.
– Почему так накурено? – спрашивает, проходя в зал.
Я хихикаю и пожимаю плечами, разглядывая окурки на полу и столе.
– Ты что, бухая?
Я смотрю на него снизу вверх. Усмехаюсь и отвечаю:
– Да, я бухая. Выжрала твое дорогущее бухло! – Вытягиваю ногу и касаюсь бутылки, стоящей на столе. Она звонко падает и выплескивается.
– Что ты здесь устроила, черт возьми?! – сердится отец.
– А на что похоже? Набухалась, и что ты мне сделаешь? Побьешь меня, как мама? Я не боюсь, можешь хоть убить меня, плевать!
– Ты совсем охренела?! – кричит отец. – Совсем охренела такое вытворять?! Ты хоть помнишь, о чем мы с тобой говорили, как ты клялась мне не пить?
– А зачем ты меня запер? – говорю и тут же начинаю плакать. – Зачем ты ведешь себя, как мама? Ты знаешь, как я это ненавижу, и все равно делаешь!
– Потому что, Белинда, я твой отец! Я здесь решаю, остаешься ты дома или идешь на улицу!
– Просто жесть… – шепчу я и всхлипываю, прикрывая глаза ладонью.
– Хватит плакать! Прекрати манипулировать слезами, думаешь, я идиот?!
Я сразу же прекращаю и сжимаю зубы. Смотрю на него с вызовом, спрашиваю:
– Ты уже говорил с Томом?
– Нет, еще не говорил.
– Хорошо, тогда скажу я: мы с ним трахались, понятно? Слышишь, пап? Том меня трахнул, а я ему позволила. Мы трахались!
Папа с отвращением смотрит на меня. Я вижу, как он свирепеет, но у моего отца хорошая выдержка, так что я добавляю, переходя на крик:
– Вставил в меня свой член без резинки и трахнул. Мне понравилось. Мы трахались, трахались, трахались!
– Замолчи! – рявкает отец и бьет по столу. – Шлюха!
Я улыбаюсь. Говорю:
– А вот и нет. Он у меня первый. Было немного больно.
– Ты отвратительна, Белинда… Ты просто отвратительна, копия своей матери!
– Правда? Уверен? А мама говорит, что я твоя копия…
Мы смотрим друг на друга так, будто готовы убить.
– Я общался с твоей матерью, – говорит он. – Она хочет отправить тебя в реабилитационную клинику в Огайо.
От того, как тупо это звучит, я начинаю смеяться. Невозможная тупость. Просто невероятная.
– Я был против, но сейчас вижу, что ты абсолютно невменяема! – продолжает он. – Знаешь что? Поедешь в долбаный Колумбус на полгода!
– Чего? – не понимаю я. – Ты прикалываешься, пап, какой нафиг Колумбус?!
– Такой Колумбус, Белинда, тот, что в штате Огайо на востоке страны. Будешь вставать там в шесть утра и весь день драить толчки. Я все сказал!
Он резко разворачивается и уходит наверх, а я кричу ему в след:
– Ну и пожалуйста! Да плевать мне, что вы хотите сделать! Мне насрать!
И все же начинаю дрожать. От таких слов мне становится страшно. Я не верю в это. Нет, папа так не поступит, никогда…
Я до ужаса боюсь оказаться в психушке. Я продам душу дьяволу, лишь бы не оказаться там. Так что я убеждаю себя, что отец блефовал. Так становится легче.