31
Проснувшись после такого адского вечера, когда я перемешала алкоголь с таблетками, я пять раз блюю в туалете. Опять ненавижу себя и хочу вылезти из собственного тела. Я словно в замкнутом круге. Мне плохо и мерзко от того, как я себя веду, мое тело болит и страдает, и я накидываюсь, чтобы этого не чувствовать. А потом мне становится еще хуже. Я лишаюсь рассудка, но продолжаю употреблять, чтобы не думать об этом.
Я пытаюсь извиниться перед отцом, но он со мной не разговаривает. До последнего не верю в то, что он сказал правду про психушку, но потом к нам приезжает мама. Когда я вижу ее на пороге дома, то чувствую, как сердце проваливается вниз.
– Что она здесь делает? – вырывается у меня.
Они оба смотрят на меня так, будто я кусок дерьма.
– Папа тебе не сказал? – спрашивает мать. – Ты едешь в Огайо.
– Я не еду в Огайо! – протестую я, чувствуя, как страх царапает внутренности.
– Тебя никто не спрашивает, – выплевывает она.
– Пап, ну зачем это? – скулю я. – Прости меня, ну пожалуйста, я больше не буду, правда! Я исправлюсь, клянусь!
– Хватит извиняться, – перебивает он, – я тебе больше не верю, так что не старайся.
Мама криво улыбается. Говорит:
– Ты поедешь в Огайо подальше от наркотиков и этого урода.
От отчаяния я начинаю задыхаться.
– Том не урод, – протестую. – Да он единственный, кто меня любит! Вы-то уж точно меня не любите!
Мать хмыкает:
– Он тебя не любит, Белинда, и мне смешно, если ты в это веришь!
– Да пошла ты! – выплевываю я и собираюсь уйти в комнату, как она хватает меня за локоть.
– А ну стоять!
Я брыкаюсь, но она тянет меня за собой.
– Я взяла тест на наркотики, – говорит мать, – ты сейчас же пройдешь его при мне.
– Нет! – верещу. – Нет, я не буду его проходить!
– Тебе же нечего скрывать, – издевается мать, заталкивая меня в ванную. – Ты же именно это сказала отцу – что никаких наркотиков ты не употребляла.
– Я ничего не употребляла и ничего не буду проходить. Это просто унизительно!
Я изворачиваюсь и хочу убежать, но в дверях встает отец, загораживая проход.
– Пап, скажи ей, – умоляю я, глядя на него щенячьим взглядом. – Что за бред, зачем это нужно? Я не наркоманка!
– Давай, Белинда, – отвечает он, кивая головой в сторону матери.
Она снова хватает меня, разворачивает на себя, говорит:
– Приступай. – И пихает баночку для анализов мне в руки.
Я пытаюсь ее оттолкнуть. Кричу:
– Да вам просто нравится издеваться надо мной! Я не буду ничего делать, идите вы к черту! Ненавижу вас!
– Ты сделаешь его, иначе будет хуже, – угрожает мать.
Мы пытаемся победить друг друга – она толкает меня к туалету, а я ее – ко входу.
– Опять будешь меня бить? – вскрикиваю и ударяю ее по руке, выбивая оттуда эту дурацкую банку.
Какой-то животный инстинкт дает мне понять, что мама собирается нанести удар. За долю секунды в голове проносятся слова Тома: «Ты должна сама заботиться о своей защите».
Мама хочет замахнуться на меня, но я перехватываю ее руку и делаю все так, как говорил Том: выкручиваю ее, фиксируя, и отталкиваю мать от себя.
Она чертыхается, явно не ожидавшая моего отпора.
– Ты больше не будешь меня бить, – с угрозой говорю. – А если попробуешь, то я отвечу, понятно?!
Пока мама не опомнилась, а отец растерялся, я вылетаю из ванной, убегаю в спальню и закрываюсь.
Там достаю из-под подушки телефон. Рука пульсирует, трясется. Я вызываю Тома. Один гудок, второй, третий… нет, он не может не ответить именно сейчас! Он обязан знать, что происходит, он наверняка захочет помочь мне, вытащить отсюда, он не позволит им сдать меня в психушку…
Я звоню еще несколько раз, но ответа так и не получаю. Запустив руки в волосы, я со всей силы зажмуриваюсь. Ночной кошмар, все это ночной кошмар… Отправив Тому сообщение: «Они хотят отправить меня в рехаб в Колумбус», я звоню Алисе.
* * *
«Как ты мог оставить меня, Том?» – думаю я, когда под пристальным взором мамы собираю вещи в дорогу. Она привезла какие-то старые из дома, так что я не глядя кидаю их в чемодан, то и дело смотря в дверной проем косым взглядом. Глаза и щеки опухли – я проплакала всю ночь и полдня, думая о Томе и о надежде на мое счастливое спасение.
Даже то, что я дала маме отпор, не волновало так сильно, как ожидание Тома на пороге отцовской квартиры. Я воображала, что вот-вот, еще чуть-чуть, еще немного – откроется дверь, и войдет он. Этого не произошло. Мама связалась с клиникой в Огайо, а отец купил билеты на самолет.
Я чувствую, как от волнения и страха левый глаз слегка дергается. Мама не сводит с меня взгляда. Когда я заканчиваю, закидываю сумку на плечо, и мы идем вниз, к отцу, а оттуда в машину. Они садятся на передние сиденья, а я на заднее. Отец за рулем. Мы двигаемся, я выкручиваю себе пальцы, пытаясь справиться с тревогой.
Том не приехал за мной. Он просто взял и позволил им все это сделать. Записать меня в клинику, взять билеты до Колумбуса. Я прислоняюсь лбом к прохладному окну. Это я дура, не стоило даже думать, что он обязан меня спасать. Никто никому ничего не должен, так ведь говорят. Никто и никому. Я зажмуриваюсь и закусываю губу. В машине гробовая тишина, и отец включает радио.
Я аккуратно достаю телефон и смотрю в гугл-карты – мать поглядывает на меня через зеркало – проверяю, каким путем мы едем. Как я и думала, отец поехал самым коротким. Увидев впереди нужную заправку, я говорю:
– Пап, останови у заправки, я хочу в туалет.
Мама мотает головой:
– Никакой заправки, сходишь в аэропорту.
– Пап! – вскрикиваю я. – Останови!
– Я сказала, никакой заправки, – разворачивается ко мне мама.
Мне становится так страшно, что, кажется, еще чуть-чуть – и я получу сердечный приступ. Заправка все ближе и ближе, и если папа не повернет…
– Я хочу в туалет! – кричу я и начинаю бить рукой в стекло. – Останови, пап!
– Прекрати стучать, – говорит отец, – я тебя понял, я понял! Будет тебе туалет.
Он перестраивается в крайний ряд, я выдыхаю, но не расслабляюсь.
– Билл, мы опоздаем, – шипит мама.
– Да никуда мы не опоздаем. Все равно надо заправить машину.
Я прижимаю руку к сердцу в надежде, что станет легче. Отец заезжает в нужное место и останавливается.
Мама говорит:
– Одна не пойдешь. – И вылезает из машины вместе со мной.
Ничего, я предполагала и это. Мы заходим в здание, там я закрываюсь в туалете, а мама встает под дверью. Опустив крышку унитаза и сев на нее, я глубоко дышу, пытаясь выровнять дыхание. Мне адски страшно. Я достаю телефон и отправляю сообщение: «Я на месте, но тут моя мать».
Потом переписываюсь, дрожащими пальцами то и дело нажимая мимо клавиш. В какой-то момент мама стучит в дверь.
– Я уже выхожу, – отвечаю.
Для виду нажав на слив и вымыв руки, открываю дверь. Боже, я сейчас с ума сойду. Говорю:
– Я хочу есть. – И пытаюсь обойти маму.
– Дома надо было есть, – тихо злится она.
Я пристально смотрю на нее, думая, какая она жалкая. Огибаю ее, отталкивая плечом, и подхожу к полке со снеками. Она идет за мной и встает рядом. Я нервно спрашиваю:
– Ты можешь не стоять над душой?
– Заткнись и выбирай, – говорит она.
– Отойди, и я выберу.
Я исподлобья смотрю на ее сжатые челюсти.
– Отойди, иначе я буду стоять тут вечность!
Мама раздраженно задирает голову, но отходит. Я медленно вдыхаю, опуская веки. Поднимаю взгляд. Прямо за полкой панорамное окно, а рядом, всего в нескольких метрах от меня, боковой выход. Через стекло я вижу припаркованную старенькую машину. Со стороны заднего сиденья выходит Стейси и открывает переднюю дверь. По телу бегут мурашки, и я делаю вид, что перебираю шоколадные батончики. Стейси садится обратно в машину.
Я слегка разворачиваюсь, смотря в сторону матери. Она стоит спиной и разглядывает стенд со стеклоочистителями. Автоматические двери главного входа открываются, и в помещение заходит отец, привлекая к себе ее внимание.
Вот он. Мой шанс. Сейчас, или еду в психушку. Бросив батончики, я срываюсь с места, подбегая к стеклянным дверям. Целую секунду они открываются, и этого достаточно, чтобы мама заметила мой побег. Она что-то кричит вслед, но я слышу только шум собственной крови в висках. Бегу к машине со всех ног, сзади чувствую мамины руки. Будто она вот-вот схватит меня.
Я залетаю в машину, потянув за собой дверь. Раздается громкий хлопок, а затем щелчок. Мама даже не успевает коснуться машины, как та срывается с места. На самом деле, она даже близко не успела ко мне подобраться.
Я громко дышу, вижу Алису за рулем. Стейси открывает окно и кричит в него:
– Пошли к черту, предки!
И громко смеется. Алиса тоже хихикает. Она выруливает на трассу и на большой скорости уезжает прочь.
– Серьезно, «предки»? – слышу с заднего сиденья голос Скиффа. – Откуда ты вообще это слово взяла?
Опустив лицо в ладони, я пытаюсь отдышаться. Напряжение резко отпускает, и на место страха приходит нечто ужасное – чувство, будто меня предали.
– Это было круто, – говорит мне Алиса. – Но родаки у тебя конечно… не позавидуешь.
Я игнорирую, пальцами ощущая, как лицо в одну секунду становится горячим. Глаза слезятся. Это правда, Том не приехал за мной. Он ничего не сделал, мне пришлось выбираться из этого дерьма самостоятельно. Я написала Алисе и попросила как-то помочь мне, но план был настолько тупым, что я почти на него не надеялась. Я до последнего верила, что Том придет и спасет меня.
В надежде, что никто не заметит, я начинаю беззвучно плакать и стараюсь не вздрагивать. Но Стейси сразу же тянется ко мне сзади и говорит:
– Эй, ну ты чего? Мы же спасли тебя, не плачь…
– Ты что, плачешь? – спрашивает Алиса. – Детка, надеюсь это от счастья.
От их переживаний хочется плакать еще сильнее, так что я перестаю сдерживаться. Всхлипываю. Вытираю сопли. Стейси поглаживает меня по плечу, как будто разрешая мне выплакаться.
Он правда меня предал. Он не спас меня, оставил одну разбираться со всем, хотя виноваты были мы оба. Он просто взял и позволил всему случиться. Он не переживал за меня, не пытался позвонить и помочь. Я глотаю слезы и чувствую самую ужасную боль за всю свою жизнь.
Ты придурок, Том, думаю я. Ты ничем не лучше меня.
* * *
Мы долго куда-то едем. Сначала возвращаемся в Окленд, а потом вовсе выезжаем за его пределы. Алиса говорит, что сейчас живет в Беркли. Стейси с ней, потому что она поссорилась со своим парнем и уехала от него. А Скифф… понятия не имею, что он здесь делает, наверное, напоминает своим присутствием, какой я отвратительный человек и друг.
Алиса останавливается у трехэтажного дома, похожего на мотель, и по уличной лестнице мы поднимаемся в одну из квартир. Тут две маленькие комнаты: спальня и гостиная, совмещенная с кухней. Везде бардак, но мне на это плевать. Стол между телевизором и диваном завален мусором, среди него я вижу остатки порошка, пустые зиплоки, грязный бонг и бутылки от пива.
Я прохожу и сажусь на диван, взглядом устремляясь в пустоту. Я как будто не в этой реальности и не до конца понимаю, что сейчас происходит.
Алиса садится рядом со мной, пытается что-то сказать, но я перебиваю:
– Сделай мне укол. – И поворачиваюсь к ней.
Она ошарашенно смотрит на меня, сводит брови. Говорит:
– Если начнешь колоться, больше никогда не захочешь употреблять другим способом.
Сзади слышу голос Стейси:
– Может, не надо, Белинда?..
– Я понимаю, – отвечаю Алисе, – но мне нужен укол.
– Хорошо, – кивает она и встает.
Я снова чувствую тошнотворный страх. Инстинктивно берусь за сгиб локтя, думая, что именно туда войдет игла. Я не знаю, чего ожидать, и неизвестность пугает еще сильнее. Алиса разводит наркотик и втягивает его в шприц. Стейси бегает рядом и явно волнуется.
– Не бойся, – говорит Алиса, возвращаясь ко мне. – Знаешь, это как с родами. После забываешь всю боль.
Она тянет на себя мою руку, и я закрываю глаза. Затягивает жгут. Я справляюсь с детским желанием выдернуть руку и спрятать за спину. Но пути назад не остается. Меня как будто долго и больно кто-то жалит. Это ужасно, но потом… в кровь как будто бы впрыскивается кипяток. Температура тела за секунду подскакивает, в глазах рябит, и я открываю рот, но вдохнуть не могу.
– Господи… – шепчу я, заваливаясь на бок.
Бездна разверзается и поглощает меня. В абсолютной тьме я лечу вниз на тысячи километров и никогда не вернусь обратно. Оттуда, где я окажусь по приземлении, не возвращаются. С самого дна пропасти нет обратной дороги. Если ты решаешь опуститься на это дно, будь готов остаться там навсегда.