Ты выберешь
для меня важно
чтобы вы оставляли
звезды и комментарии,
этим вы помогаете продвигать
историю, и мне от этого
безумно приятно, спасибо❤️
____________________________________
...И вдруг — флешбек. Словно в голове сорвался стоп-кадр.
_____
Чьи-то сильные руки аккуратно подхватили меня снизу— нежно, почти невесомо, как будто я не человек, а пыльца на ветру. Уверенно, мягко, будто я самое хрупкое существо.
Я тогда открыла глаза только в тот момент, когда мои ноги коснулись асфальта. Парень, высокий, светлые волосы, простая ветровка. Никакой навязчивости — только легкая, почти неловкая улыбка.
— Простите,— сказал он,— просто не мог пройти мимо.
Я тогда даже пошутила, не думая,— Рыцари ещё не вымерли, значит. Только в следующий раз предупреждайте, а то я на людей кидаюсь, когда пугаюсь.
Он рассмеялся, подмигнул и исчез в толпе. А я стояла и не понимала, что это сейчас было?
Я тогда быстро забыла об этом моменте, но...
_____
— Узнала? — голос выдернул меня изнутри.
Голова гудела, глаза с трудом фокусировались, я подняла взгляд.
Он стоял передо мной, тот самый, тот парень.
Тот, что поднял меня тогда с асфальта, как пушинку, и растворился в толпе с лёгкой улыбкой.
Но теперь в его глазах уже не было вежливости, там была сталь.
— Что тебе нужно от меня? — хрипло прошептала я. Губы были пересохшие, голос едва слышный.
Он чуть склонил голову вбок, улыбка стала кривее.
— Ты. Всё, что мне нужно, это самое дорогое, что есть у моего братишки.
Я замерла.
Словно холодной волной ударило в грудь — в самый центр. Воздуха не хватило, дыхание будто застряло в горле. Всё в голове завертелось: его лицо, голос, и это мерзкое... самое дорогое, что есть у моего братишки.
— ...Братишка? — прошептала я, еле веря собственным мыслям.
И в следующую секунду — как будто обрушился весь грёбаный пазл. Щелчок, вспышка, всё встало на свои места.
Это он, тот самый, тот, о ком Валера никогда не говорил без боли.
Брат, наркоман.Псих, который когда-то, в приступе ломки, схватил нож и...
Валера тогда был ребёнком. Он видел, как его мать умирает, а эта мразь просто исчезла, растворился, убежал.
— Это... ты, — выдохнула я, голос дрожал от ярости. — Это ты... ублюдок. Ты убил её. Ты убил свою мать, когда Валера был ребёнком. Он... он с ума сходил, ища тебя. Он хотел тебя найти, похоронить, стереть с лица земли.
Моя грудь сжалась, дыхание стало рваным, пальцы мелко дрожали.
— Ты ужасный человек, просто чудовище. Валера найдёт меня и он тебя уничтожит. Он искал тебя всю жизнь — и вот ты сам к нему в руки идёшь.
Он усмехнулся, спокойно, нагло. Будто я только что рассказала ему анекдот.— Вот за что ты мне и нравишься, — протянул он, подходя ближе. — Такая злая, такая горячая. С характером, как у волчицы. Не пищишь, не умоляешь, прямо как она.
Он остановился в полуметре, присел на корточки рядом с диваном, на котором я лежала связанная, глаза в глаза.
— Но я тебе открою один маленький секрет, красотка, — его голос стал тише, словно змея шипела под кожей. — Валера не найдёт тебя. Потому что пока он будет искать тебя в одной части Москвы... ты уже будешь совсем в другой. И даже если он поймёт, где ты, — он прищурился, — ему придётся добраться до тебя через весь ад, который я ему устрою.
Он склонился ближе, я чувствовала его отвратительное дыхание.— А пока... ты побудешь здесь, со мной. Не переживай, я ведь семья.
И он мягко коснулся моих волос. Я тут же дёрнулась, резко, с силой, насколько позволяли связки. Отвращение подкатило к горлу.— Не смей меня трогать, — прошипела я, зубы стиснуты до боли.
Он встал, не спеша, поправил рукав куртки, будто я его совсем не задела.— Да ты у нас прям огонь. Жаль, что скоро будешь нуждаться в... воде, — ухмыльнулся он. — Потерпи немного, скоро тебе станет не до дерзости.
Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.
А я осталась лежать на диване, в голове пульсировало только одно: Валера... найди меня.
Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую только моим сбивчивым дыханием. Я лежала неподвижно, тело будто налито свинцом, каждая мышца отзывалась тупой, выматывающей болью.
Но боль в теле была ничем по сравнению с той, что вспыхнула внутри. Он. Это был он. Тот самый, из кошмаров Валеры. Тот, кого он проклинал, когда, в редкие моменты слабости, открывался передо мной.
— Ты не представляешь, Саш... Если бы я хоть раз увидел его... хоть на секунду. Я б, сука, своими руками... своими..— говорил Валера тогда. А я помнила, как у него дрожали пальцы, как в глазах клубился мрак. И теперь этот человек стоял передо мной.
Он знал, кто я, он знал, чьё сердце принадлежит мне, он пришёл за мной, чтобы ударить по самому уязвимому месту Валеры.
Я стиснула зубы, сдерживая рвущийся наружу крик.— Нет. Я не дам ему выиграть.—Я дышала через боль, медленно, глубоко.
Связки на руках натерты до крови — тонкая струйка тянулась к локтю. Я попыталась пошевелиться. Правая рука почти не слушалась, но я всё же нащупала край диванной подушки.
Дернулась — и сбросила её на пол. Мелочь, но хоть какое-то действие. Хоть что-то.
Надо было держаться, он не сломает меня.
Плевать, как болит. Плевать, что руки связаны.
Плевать, что он думает, что я одна. Я не одна, Валера рядом. Он идёт, я это знала, я это чувствовала.
...и вдруг
Где-то снаружи, за стеной, послышался слабый глухой звук, будто что-то упало. Я замерла.
И потом — снова, стук, потом второй, ритмичный, почти как шаги. Я напряглась, замерев, сердце колотилось где-то в горле.
Шаги приблизились. И тут — щелчок замка.
Дверная ручка медленно повернулась. Я не дышала.
В проёме снова появился он. На лице — всё та же кривая ухмылка. Только теперь в руках — бутылка воды и какой-то пакет.
— Ну что, думала, сбежишь? — сказал он, подходя ближе. — Расслабься, это не твоя история, это история расплаты.
Он поставил бутылку на столик рядом со мной.
Потом сел на корточки, достал нож.— Не бойся, я не псих, пока. Просто перекушу тебе верёвки на ногах. Хочу, чтобы ты походила по дому, посмотрела, как тут всё... мило.
Его взгляд скользнул по моему телу.— А то как-то грустно, когда такая красотка просто лежит и пылится.
Он начал медленно резать верёвку на щиколотках.
Я знала: это не жест доброй воли. Это — игра.
Он хочет, чтобы я чувствовала иллюзию свободы, чтобы было легче манипулировать.
Но именно в таких ошибках его слабость. Он меня недооценил. А я — не просто девушка Валеры.
Я — его кровь, его сталь. И если у меня будет хотя бы малейший шанс — я вырвусь. И в этот раз — уже я исчезну в темноте. А он останется лежать, бездыханный.
Я смотрела ему прямо в глаза. Не моргнув.
Он усмехнулся.— Готовься. Скоро у нас будет очень... долгий разговор.
И он ушёл. А я осталась сидеть на диване, уже с освобождёнными ногами. Связанные руки всё ещё ныли, но я больше не чувствовала страха.Только холодную решимость. Я выберусь, любой ценой.
Я сидела неподвижно, только грудная клетка тихо поднималась от частого дыхания. Сердце колотилось, будто барабан в груди — каждый удар будто отмерял оставшееся до чего-то важного. До побега, до спасения, до расплаты.
Он ушёл, но его запах остался в комнате — смесь сигарет, пота и чего-то тяжёлого, почти приторного, как у тех, кто слишком долго жил в тени.
Я опустила взгляд на свои руки — запястья были стянуты грубой верёвкой, в некоторых местах верёвка врезалась в кожу до мяса, но я уже не чувствовала боли, только злость.
Нужно было действовать, сейчас. Пока он где-то в другой комнате, пока не привёл сюда ещё кого-то.
Я медленно опустила ноги на пол. Пальцы дрожали, тело подрагивало от слабости, но я встала. Тихо, не производя ни малейшего звука. Сначала один шаг, потом второй, как будто заново училась ходить.
Комната была светлая, почти уютная — наивно. Цветы в горшках, старое пианино у стены, занавески в клеточку... Будто кто-то пытался стереть с этого дома память о зле. Но зло всё равно пахло здесь. Оно проникало в стены, в воздух, оно было внутри.
Я прошла к окну, закрыто, металлические жалюзи снаружи. Слишком рискованно.
Я подошла к двери — приоткрыта. За ней длинный коридор, освещённый приглушенным светом. Я замерла, прислушиваясь.
Тишина, ни шагов, ни голосов, только далёкий шум телевизора. Всё ещё можно попробовать.
Я повернулась, осматривая комнату. Что-то острое, хоть что-то...На тумбочке — нож для бумаги. Тупой, но металл. Я села на пол, сжав его в ладонях и начала методично пилить верёвку.
Руки дрожали, пальцы скользили по верёвке, но я не останавливалась. Каждое движение это шаг ближе к свободе, каждое усилие это пощёчина ему.
И вот хруст, верёвка подалась, одна, потом вторая.
Я тяжело дышала, смотрела на свои покрасневшие, рассечённые запястья и чувствовала, как внутри поднимается волна... Это не страх —это ярость.
Я поднялась и снова подошла к двери. Приоткрыла её чуть сильнее. Коридор, лестница вниз, слева кабинет, закрыт, справа — открытая дверь.
Я кралась босиком, стараясь ступать на деревянный пол так, чтобы он не скрипел.
Вдруг — голос.— ...всё под контролем. Нет, он не знает. Он думает, что она в глуши. Пацаны вернулись на точку. Я здесь пока один.
Это был он, разговаривал по телефону, стоял спиной.
Я затаила дыхание, его голос был ближе, чем я думала. Он стоял на кухне, через одну комнату от меня.
— ...да-да. Завтра утром мы переедем. Да мне пофиг, что он будет делать. Он же даже не знает, где я.— Пауза— Да и пусть ищет.— Он рассмеялся, мерзко, громко,—— Ты бы видел, какая она огненная. Валера явно с ума по ней сходит. А у меня теперь всё, что нужно.
Гад.
Я сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Он играл в свою грязную игру, но я уже встала на доску, и теперь — мой ход.
Я отступила назад, тихо как тень. Вернулась в ту же комнату, быстро поставила подушку обратно на диван, легла в прежнее положение, положив руки под спину, будто я всё ещё связана, притворилась.
Теперь я знала, он один. Телефон, кухня, завтра переезд.
Я закрыла глаза, стараясь успокоить дыхание.
Теперь главное — дождаться момента, одного, единственного. Он придёт, я выберусь и убегу.
А Валера придёт за ним.
Он вернулся неожиданно — дверь в комнату распахнулась резко, без предупреждения, и в проёме снова возник он. Лицо — в тени, только зрачки блеснули, как у зверя, почуявшего, что что-то не так.
— Вставай, — резко бросил он. — Пойдёшь со мной.
Я не сдвинулась с места, только приподнялась на локтях, посмотрела на него снизу вверх, и голос у меня был таким же холодным, как пол под ногами:
— Не хочу, и не пойду.
Он прищурился, щека дёрнулась.— Да ладно тебе, — выдал мягче, но в голосе застревала фальшь. — Я тебя сейчас развяжу, попьёшь воды, тебе же плохо.
— Не хочу, — повторила я, и в этот момент я увидела, как что-то в его взгляде щёлкнуло.
Он сделал два шага вперёд, не отводя глаз, и замер.
— Подними руки.
— Что?
— Руки покажи, сказал.
Я медленно приподняла запястья и он увидел.
Верёвка соскользнула, следы остались — алые, опухшие, но узел был развязан. Я не сводила с него глаз, не дрожала, пусть смотрит. Пусть понимает, что я уже начала бороться.
— Сука... — прошипел он сквозь зубы, резко наклонился и толкнул меня обратно на диван.
Я ударилась затылком о подлокотник, зашипела от боли, но снова ничего не сказала.
— Думаешь, умная, да? Думаешь, обманешь меня? — Он уже доставал другую верёвку из кармана куртки. — Думаешь, ты тут хозяйка?
Он схватил мои руки, резким движением снова стянул их, туже, чем раньше — верёвка врезалась в свежие раны.— Теперь — на спину, — рявкнул он. Я не сопротивлялась, не потому что сдалась, а потому что ждала лучшего момента. Этот — ещё не был им.
Он проверил узлы, скривился и схватил меня за плечо, дёрнув вверх.— Идём. Покажу, где ты будешь теперь жить.
Он повёл меня по дому, придерживая за плечи, как будто это был его особенный театр, и он режиссёр, самозваный царь собственной темницы.
Коридоры были длинные, деревянные, тёплые, пахло чем-то старым — пылью, тряпками, и железом. Двери слева и справа, какие-то запертые, какие-то чуть приоткрытые.
Мы шли молча, я только изредка поворачивала голову и смотрела в окна, там был лес. Дремучий, серо-белый, холодный. Сугробы почти по пояс, снег падал медленно, лениво, как в сказке, но здесь сказки не было, было пленение.
Солнце садилось, на горизонте языки багряного света сквозь ветки. И эта тишина... давящая, странная, чужая. Как будто сам лес знал, что происходит в этом доме.
— Вот тут, — прервал тишину он, открыв дверь. — Спальня, специально для тебя. Просторно, уютно, свежие простыни. Не говори, что я не заботливый.
Он повернулся, и в голосе у него зазвучала гадкая, мерзкая усмешка:— Только вот если будешь плохо себя вести — переночуем вместе, чтобы ты не скучала.
Я впилась в него взглядом.— Ты отвратительный человек, от тебя воняет гнилью.
Он ухмыльнулся, не обиделся.— Зато честный. Я ж не вру, как твой сладкий Валерка. У него там армия, дела, Москва, пацаны... а ты где? В лесу, у меня, связана. Ну скажи мне, кто из нас круче?
Я отвернулась. Он сделал шаг ближе, почти вплотную.— Мне нравится, что ты огрызаешься, это разогревает аппетит.
Он хотел коснуться моего лица но я дёрнулась, он усмехнулся и отступил.— Ладно, не ссы. У нас ещё куча времени впереди. Пошли дальше, тут ещё много чего интересного.
И он снова толкнул меня в спину. Мы шли по дому дальше, и я, несмотря на страх, продолжала запоминать каждый поворот, каждую дверь, каждое окно, каждую розетку на стене.
Я уже знала: выход есть. Я найду его и он пожалеет, что не убил меня сразу.
Дом напоминал избушку лесника — снаружи ничем не примечательный, засыпанный снегом, с крутой крышей и деревянным крыльцом, которое скрипело под ногами, будто жаловалось на каждый шаг. Но внутри всё оказалось не так, как я ожидала. Не сыро, не мрачно — наоборот.
Чисто, тепло, пахло еловыми дровами и каким-то острым мылом. Мебель простая, но не старая. Пол деревянный, лакированный, чуть поскрипывал. На стенах — фотографии охоты, оленьи рога, старые картины в выцветших рамах.
Он вёл меня по дому так, будто показывал гостю — с лёгкой, мерзкой гордостью.— Тут кухня, — произнёс буднично, указывая на просторную комнату с печкой, — газ привозной, но работает.
Прошли дальше. — Тут душ, горячая вода, всё как надо, тапки дам.
Я шла молча, скованные руки тянулись за спиной, но я уже ничего не чувствовала ни боли, ни холода. В голове крутилось только одно: зачем он показывает мне всё это? Что он задумал?
Он открыл ещё одну дверь, спальня.— Моя, тут тебе пока делать нечего, — бросил с ухмылкой, — хотя, может, и передумаю.
Он оглянулся на меня через плечо и, видимо, заметив, как я вжалась в стену от его взгляда, снова усмехнулся.— Ну, пошли обратно, Снежинка. Экскурсия закончена.
Он повёл меня назад по коридору, и всё внутри меня уже знало, что хорошего ждать не стоит. Когда мы вернулись в ту самую комнату с диваном, низким столиком, занавесками в мелкий цветочек он подтолкнул меня вперёд и резко сказал:— Садись.
Я не успела опомниться, он грубо опустил меня на пол, схватил мои ноги и связал так же крепко, как и руки. Узлы были плотные, скользкие от натяжения, и я почувствовала, как кожа на щиколотках натянулась до боли.
Он отодвинул старый деревянный стул и сел напротив, спокойно, медленно. Как будто у нас тут дружеский вечерний разговор.
— Валера, конечно, парень непростой, — начал он, сплетая пальцы и глядя на меня с ленивой усмешкой. — Он, знаешь, не дурак. Деньги, власть, пацаны, бабы. И тебя такую выбрал. Красавица, характер есть, глаз горит. Прямо конфета подарок.
— Он усмехнулся. — Жаль только... он больше тебя не увидит.
Сначала я не поверила, сердце дёрнулось.— Что ты сказал?
Он не ответил сразу, только выпрямился, наклонился ближе и проговорил, глядя прямо в мои глаза:— Александра, делай выбор. Или ты, или он.
Тишина рухнула на комнату, как бетонная плита.
Я застыла, не дыша, не веря в то, что слышу.
— Ч-что ты несёшь?..— Голос сорвался, я не узнавала себя.
— Ты думаешь, что можешь ставить такие условия? Думаешь, я буду выбирать? Думаешь, я... Да ты больной! — заорала я вдруг, сорвалась, почувствовав, как во мне всё лопается, как всё, что копилось, выходит наружу. — Да ты ёбнутый! Я тебя ненавижу! Ты — никто! Ты сдохнешь в этом лесу, как последняя крыса! Валера тебя похоронит с твоей же верёвкой на шее, понял? Он за мной придёт! Он разорвёт тебя, сука, на куски!
Я кричала, визжала, глаза полыхали, и мне было всё равно, что слёзы текли по щекам, что я связана — я чувствовала силу. Он видел это, он видел, как во мне что-то горит, и даже если он думал, что победил, он знал: я не сломана.
Он смотрел, молча, сначала напряжённо, потом вдруг засмеялся: громко, мерзко, надрывно.
— Вот за это я тебя и уважаю, — прохрипел он, вытирая глаза. — Знаешь, тебя бы в мои руки. Гнилая ты, но живая. Жаль, конечно... но выбирать придётся. И ты выберешь. Поверь, выберешь.
— Да ты псих!— Я рассмеялась истерическим смехом,— Ты не в себе, ты шутишь.— Продолжала заливаться смехом я.
Но он лишь посмотрел на меня с ухмылкой,— Совсем скоро ты поймешь, что такие как я не шутят,— он наклонился,— Валера заплатит за всё, собой или тобой решать тебе.
В глазах бешеный блеск, в голосе горечь, злоба, накопившаяся за долгие годы. Он замолчал, будто что-то взвешивал. А потом вдруг тихо сказал:— Хочешь правду? Ну слушай.
Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок, будто выныривал из чёрной воды.
— Ты же думаешь, что он святой, да? Твой Валера. Что он идеальный? — Он усмехнулся криво. — Знаешь, каким он был для всех? Золотым. Всегда чистым, правильным, любимым. Мамин свет.
Я молчала. Сердце бешено колотилось — я уже чувствовала, куда он клонит.
— А я? А я был никто. Я жил с ними в одном доме, ел с ними за одним столом, но будто меня не было. Мать... — он покачал головой, — мать с ума сходила по нему. В детский сад — за ручку. В школу — портфельчик несёт. Заболел — караул, скорую вызывать. А я? А я мог сутками шататься по району — ей было плевать. Валера — золото. А я — сдохни где-нибудь.
— Может, она просто не знала, как тебе помочь? — тихо вырвалось у меня.
Он посмотрел резко, будто плетью ударил. — Не знала?! Да ей не нужно было! Всё, что она видела — Валера. Он был её миром. А я был грязью на его ботинках.
Я сглотнула, чувствуя, как скулы сводит от напряжения.— И что? — спросила я, — ты поэтому стал тем, кем стал?
Он наклонился ближе, будто я задела что-то, чего касаться было нельзя.
— В шестнадцать я впервые попробовал. И знаешь, что? Мне было хорошо. Наконец-то. Тепло внутри, будто кто-то, наконец, обнял. Хоть ненадолго. — Он усмехнулся, но в глазах — ни капли смеха. — А потом всё чаще, всё глубже, а они всё дальше. Смотрят на меня как на отброс, как на позор семьи. А Валера... Валера, блядь, мечта матери.
— И ты решил всё сломать? — прошептала я, — из-за зависти?
Он резко встал, оттолкнув стул ногой — тот с грохотом отлетел к стене. Он зашагал по комнате, гнев кипел под кожей, как лава.
— Не зависть. Ненависть. Он разрушил меня, даже не дотронувшись. Мама умерла из-за того, что я не выдержал. Я был под кайфом, да, я не помню — но я знаю, что она смотрела на меня так, будто во мне не осталось ничего человеческого. Как будто я не сын ей. Как будто Валера — единственный ребёнок. — Он остановился, повернулся ко мне. — И я сдался, я убил и исчез.
Я тихо, едва дыша, спросила:— Ты... жалеешь об этом?
Он замолчал, опустил голову. Руки дрожали. Потом выдохнул:— Не знаю. Иногда... да. Иногда хочется всё вернуть. А иногда думаю, да пошло оно всё. Но Валера... он не имеет права жить красиво. Не после всего.
— Он не виноват, что мать тебя меньше любила. — Я смотрела прямо ему в глаза. — Это не он тебя отвергал.
Он склонил голову вбок, губы дёрнулись.
— Не он? Он стоял у маминого гроба, как святой. А я... я прятался, как шакал. Он её похоронил, как герой. А я остался в подворотне, так животное.
— Так стань человеком, — выдохнула я. — Хочешь, чтобы всё это хоть как-то имело смысл? Не делай хуже. Остановись.
Он подошёл ближе. Пригнулся ко мне, почти нос к носу.— Слишком поздно, красотка. Я уже начал. А ты теперь часть игры.
Я сжала зубы. Дышала быстро, но не отвела взгляда.— Валера найдёт тебя. И если ты тронешь меня хоть пальцем — он разнесёт всё здесь к чёртовой матери. Понял?
Он усмехнулся.— А я на это и надеюсь.
И снова отпрянул, ухмыляясь, как будто всё это было заранее спланировано.
Он ходил по комнате, нервно, будто тигр в клетке. Иногда засовывал руки в карманы, потом резко вынимал. То спина выпрямлялась, то снова сгибалась — не мог найти себе места. В нём кипело, но это была уже не злоба, не угроза. Это было то, что тоньше и тяжелее — разочарование, выжатая, горькая память, которая пахла не местью, а одиночеством.
— Ты знаешь, — заговорил он снова, не глядя на меня, — мы ведь в детстве были... ну как... неразлей вода. Малые такие, гоняли во дворе. Я был старше на пару лет — но всегда звал его с собой. Всегда. Смешной был, знаешь? Чёткий, добрый. Помню, как однажды соседский пацан его зажал за сараем, так я подлетел — и без разговоров в челюсть тому. Я тогда подумал: вот он, брат, я его стена.
Он замолчал, уставившись в окно. Лицо застыло, как будто он на секунду вернулся туда, в то лето, когда всё ещё казалось живым и настоящим. Я не перебивала. Он говорил с пустотой, со своими воспоминаниями.
— А потом всё начало меняться, медленно. Сначала вроде незаметно. Валеру стали звать в спортивную секцию. Ему купили новый велик. Он пошёл в какую-то «классную» школу. А я остался. Меня не взяли. Мама сказала: Сереженька, ты у нас не такой самостоятельный. Ха! Самостоятельный! Я в девять лет сам себе готовил жрать, пока они с Валерой по кружкам мотались.
Он обернулся, смотрел теперь на меня. В глазах ярость, но не во мне дело. Он не меня видел, он вспоминал.
— Думаешь, он меня звал с собой? Валера стал... как будто чужим, как будто у него появился другой мир, а я обуза. Он вечно куда-то спешил, какие-то дела, какие-то тренировки, друзья. Я пытался, правда пытался влезть обратно, стать ему нужным, интересным... но меня отталкивали, мягко сначала, а потом — откровенно. Типа: Серёга, иди домой, не мешайся.
Я покачала головой, не веря. Он говорил это таким голосом, будто выдавливал изнутри занозу, старую, ржавую, гноящуюся. И каждый кусок — боль.
— А мама? — спросила я. — Ты говорил, что она...
— Мама, — он перебил меня, — да, мама. Она с ума сходила от Валеры. Как будто он её спасение, как будто он единственное, ради чего стоит жить. Она всё делала для него.И ничего для меня. Понимаешь?
Он подошёл ближе, навис надо мной, голос стал тише, будто стыдился этой исповеди.
— Праздники —Валере. Подарки — Валере. Мне тоже дарили, но без любви . А я — какой? Ошибка? Лишний? Как ты думаешь, что это делает с ребёнком, когда он каждый день чувствует себя вторым сортом?
Я молчала. Ком в горле. Он продолжал:— А потом я просто перестал пытаться. Начал гулять с кем попало, чтобы хоть где-то чувствовать, что я кто-то. Сначала мелочь — сигареты, баллончики, потом травка. И всё, поехало. Мать плакала, но не потому, что мне плохо.
— Ты... — я сглотнула, — ты правда считал, что Валера тебя бросил?
Он наклонился, прищурился:— Я не считал, он не был рядом. Всё детство, и ни разу по-настоящему не повернулся ко мне. Ни разу не сказал:Серёга, что с тобой? А я бы, может... — он замолчал. В глазах вспыхнула боль — глубокая, настоящая, ничем не прикрытая. — Я бы, может, не стал таким. Если бы кто-то просто... был.
Я вдруг поняла, что дрожу. Не от страха, а от шока. Я смотрела на этого человека, которого считала чудовищем, сумасшедшим, сломавшимся наркоманом, убийцей. А сейчас... передо мной стоял мальчик. Обиженный, покалеченный, забытый. Мальчик, которого просто перестали любить.
— Я... — я не знала, что сказать. — Я не думала, что... тебе может быть обидно.
Он усмехнулся. Медленно. Без капли радости.— А зря.
Я открыла рот, чтобы спросить ещё, но он вдруг резко подошёл к двери, поставил руку на косяк, не глядя на меня:— Знаешь, что самое обидное?
— Что? — спросила я, едва дыша.
Он обернулся, и в его глазах вспыхнул странный холодный огонь.
— Что Валера думает, будто я мёртв. А я нет, я здесь. И он, наконец, узнает, что значит терять.
И с этими словами он вышел, оставив меня в полном безмолвии.