Шесть пинт
Тишина затянулась на ненормально долгое время. Ну, как тишина. Грохот работающей машины, гудение труб и щёлканье бог весть каким образом включённого кинопроектора, утроенные эхом глухих коридоров. Однако все эти звуки какой-то непостижимой силой сливались в один монотонный шум, который ко всему прочему ещё и отходил на второй план, застилаемый гулкими ударами девичьего сердца о скрытые сетью кровеносных сосудов прутья грудной клетки.
Зелёные глаза как-то неестественно потемнели то ли от тени, которую давали доски, намертво приколоченные к косякам дверного проёма, то ли от вязкого, словно чернила, и такого же чёрного ужаса, медленно перерастающего в панику. Тело грозилось не справиться с такой нагрузкой на нервную систему и осесть по стеночке на устланный 30-летним слоем пыли дощатый пол.
То, что видела перед собой Элеонора, не поддавалось никакой логике. Как-то объяснить происходящее не представлялось возможным просто потому, что это не могло происходить. Не могло, и всё. Это нереально. Нереально. Этого не может быть. Надо закрыть глаза. Может, если ты закроешь их достаточно сильно, это видение сольётся с чернотой твоих век и растворится вместе с неизвестно откуда взявшимися досками. Хотя на доски, как ни странно, сейчас была самая большая надежда.
На Элеонору смотрели чернила. Огромный, держащийся на двух хрупких отростках сгусток чёрной массы, постоянно находящийся в движении из-за стекания воняющей спиртом и сыростью жижи с верха этого нечто в образовавшуюся под ним огромную лужу. Сквозь доски мало что можно было разглядеть, но женщина глубоко в душе даже была рада этому. Наверняка после этих событий ей будут сниться кошмары, так пускай они хотя бы будут менее реалистичными, чем те, которые приходили бы к ней, если бы она увидела это существо целиком.
И вдруг женщина почувствовала эмоциональный удар под дых. Страх, наконец, занял свою позицию в миндалевидном теле её мозга, начав с упоением распускать свои корни по всему её организму. Первыми сдались лёгкие - дыхание Элеоноры едва не остановилось. Затем повиновалось сердце, по приказу мозга забившееся слишком уж медленно для такой молодой женщины. Потом задрожали руки, в желудке зародилась тошнота, колени перестали сгибаться, а стопы вдруг начали тонуть в полу из-за спущенной на них ватности. Захотелось присесть. Может, так и сделать?
Все эти размышления, изменения и химические преобразования внутри Элеоноры длились от силы секунд пять. После прошествия этого времени её всю уже колотила крупная дрожь. Горло сдавило отсутствием воздуха. Хотелось издать хоть какой-нибудь звук, хотя бы писк, чтобы понять, что она всё ещё жива. Но ничего не выходило.
А сгусток как стоял, так и стоял на своём месте, чем-то вглядываясь Элеоноре в изрешеченное тенями от досок лицо. Его собственная тень мало её закрывала, поэтому рассмотреть её было немного проще, чем казалось первоначально. И всё же одна из этих деревянных штук не очень удачно закрывала лоб женщины, а это существо, по всей видимости, хотело видеть её всю. И он слегка склонился.
В голове раздался звон пишущей машинки. Элеонора вдруг ощутила, что тошнота отливает от горла, а само горло перестаёт сдавливать судорогой. Но кричать уже не хотелось. И она прекрасно понимала, почему.
Из-за того, что сгусток немного приопустил свою чёрную голову неизвестно для какой цели, верхняя её часть, ранее скрытая планкой, теперь была ясно видна. И на этой части красовались закруглённые подобия рогов. На открывшейся части вдруг невесть откуда образовавшейся, худощавой грудины, которая раньше была недоступна её взору по той же причине, обнаружился сильно измазанный и растянутый, но всё ещё выделяющийся своим белым цветом галстук-бабочка. Но окончательно убедило Элеонору в её догадке то, как на её глазах из лужи выбрался длинный, несоразмерно тонкий, с пикой на конце хвост.
И всё померкло. Каждая вещь, кроме этого создания, перестала иметь хоть малейший смысл. Не было досок, не было света, не было ничего, что существовало ранее. Была лишь чернота и он.
- Бенди?.. - не узнавая свой голос, прошептала Элеонора.
Внезапно всё взорвалось. Взорвался свет, вновь ударив по чувствительным зелёным глазам, взорвался пол, больно хлестнув по онемевшим ногам, взорвался даже воздух, которого теперь было слишком много. Но громче всех взорвался звук. Существо взревело страшным басом, отшатнувшись от забаррикадированного им же входа, и опало теперь уже никакой волей не сохраняющими форму чернилами в огромное чернильное озеро. Которое начало с завидной скоростью расползаться по полу всё сильнее и сильнее, карабкаться на стены, потолок, обволакивать все предметы на своём пути.
Рёв создания окончательно привёл женщину в чувства. Высота уровня всё продолжающих поступать чернил над полом уже превысила пять миллиметров. С потолка начало течь. Стены покрылись разводами, всё здание вдруг затряслось, а затем раздались свисты отскакивающих от креплений болтов - трубы от давления начали лопаться.
- «Самое время бежать, дура!», - набатом раздалось у неё в голове, и Элеонора сорвалась с места.
Пробежала она немного. Уже через три шага она споткнулась об уже знакомую трубу, выпирающую из пола, и всем телом рухнула в чёрную реку. Кое-как поднявшись и отплевавшись от кисло-горьких капель, попавших в рот, женщина рванула дальше. На полпути к заветному выходу из этого ада Элеонору задело вырвавшимся из трубы болтом. Теперь на этой некогда чистой мраморной щеке останется шрам. Ранку тут же начало жечь из-за чёрной спиртовой субстанции. Превозмогая боль как в разодранной щеке, так и в коленях, которые уже были погружены в чернила, Элеонора кое-как вышла в нужный коридор. Вот она, нужная дверь. Через образовавшуюся от неплотного прилегания двери к косяку щель бил солнечный свет. Женщина уже даже могла услышать щебетание гордых бруклинских птиц. Ещё немного...
Треск.
Прогнившие доски под тяжестью человеческого тела и немалого давления густой чёрной жижи с извиняющимся в манере "Да, неловко вышло" грохотом проломились. Заветная дверь выхода исчезла из виду так же быстро, как все чернила, с таким упорством грозившиеся утопить Элеонору под своей блестящей гладью, растворились в воздухе. Вновь раздался рёв того существа, но теперь он был полон чем-то сильно напоминающим отчаяние.
Женщина летела вниз со скоростью ездовой лошади и думала. Ну вот и всё. Это конец. Она провела в полёте уже пять секунд. С такой высоты она разобьётся насмерть. Так не лучше ли просто расслабиться? В конце концов, она ничего не может сделать, так зачем же тогда паниковать?
Поставив у себя в голове "Реквием" Моцарта, Элеонора закрыла глаза и перенеслась домой. В дом, полный света, щебетания птичек и траура. Зеркала занавешаны, стол накрыт к поминкам, на тумбе стоит будильник, заведённый на четыре часа вечера для того, чтобы тот, кто его услышал, не опоздал на судебное заседание. На глаза женщины навернулись слёзы, что в состоянии естественной невесомости отделились от ресниц и приподнялись на глазами. Она никогда раньше не наблюдала, как выглядят слёзы вне глаз. Всё-таки каждый день узнаёшь что-то новое..
Домик и "Реквием" разбились вдребезги. Тело в полной уверенности, что ударилось об асфальт, полностью погрузилось в чёрную пучину, воняющую спиртом и сыростью. В последних крупицах умирающего сознания Элеонора почувствовала, как её что-то выталкивает на поверхность. В последний раз лёгкие раскрылись, и в них поступил живительный воздух. Сломанные ударом о слишком плотную жидкость рёбра почему-то не болели. Хех. Странно, да?
Сознание окончательно померкло. Сердце замедлилось до минимума. И всё же мозг продолжал свою работу. Значит, не всё потеряно, верно? Верно?...
Половицы вдруг прогнулись под чьим-то весом. Но этого Элеонора уже не почувствовала.