Близость
Амфибия
Я не ожидала.
Не от него.
Не в этот момент.
Я повернулась в танце — хотела сказать что-то, может, даже дразняще. Слова были на языке, но не успели родиться. Потому что он оказался... рядом. Слишком близко. Его лицо. Его дыхание. Его пальцы всё ещё на моей талии. А потом — губы.
Он поцеловал меня.
Не мягко. Не извиняясь.
Жёстко. Решительно.
Это был не поцелуй. Это было вторжение.
Это было так, будто он сорвал с меня последнюю грань между «я — это я» и «я — его».
Я вздрогнула. Рефлекс — отстраниться, оттолкнуть, показать клыки.
Но он не давил. Не держал.
Он просто целовал. С жаром, с голодом, с тем самым огнём, от которого внутри всё начало плавиться.
Я...
Я не отпрянула.
Я шагнула ближе.
Почти прильнула к нему.
Пальцы его чуть скользнули по моей спине, я почувствовала, как он напрягся, будто сам испугался того, насколько сильно втянулся.
А я — уже не могла остановиться.
Поцелуй продолжался. Слишком долго.
Слишком правильно.
Слишком... вкусно.
На его языке — алкоголь, клубника, что-то солёное, может, кровь.
На моём — он.
Один только он.
Когда я отстранилась, дыхание было рваным.
Губы пульсировали.
Мир... плыл.
И я улыбнулась.
По-настоящему.
Скрытая, хищная, злая улыбка. Но в ней было нечто другое. Что-то... редкое.
Желание не разрушить.
А сохранить.
Хоть чуть-чуть.
⸻
Мы вышли на улицу, как будто только что выжили после взрыва.
Мир всё ещё вертелся. Люди — шумели, танцевали, кричали.
Мы шли вдоль ночного океана, убаюканные неоном и бешенством улицы.
И тут — толпа.
Крики. Смех.
— ДАВАЙ, ДЕРЖИ ЕГО!
— ВЫЛЬЮ ЩАС, ОН НЕ УСПЕЕТ ГЛОТНУТЬ!
— ДЕБИЛЫ, ЭТО УЖЕ ШЕСТОЙ ПИТЧЕР!
Они держали подростка вверх ногами, за ноги, как добычу. А кто-то из них — с пивным краном — пытался лить ему в рот прямо из металлической бочки.
Пена летела во все стороны. Кто-то ржал. Кто-то снимал на телефон.
Хаос.
Я почувствовала, как внутри снова полыхнуло.
Не гнев. Нет.
Дикий, бешеный отклик на этот хаос.
Это было моё. Это был мой язык.
Я двинулась вперёд.
— ЭЙ! — голос хлестнул, как кнут.
Толпа обернулась.
И в следующую секунду расступилась.
— расступилась молодежь, мамочка покажет мастер класс.
Я шагнула в центр. Подошла к бочке. Серебро, липкое от пены.
Опёрлась руками. Почувствовала металл под ладонями.
Холодный. Скользкий. Грязный. Прекрасный.
И встала.
На руки.
Как в бою. Как в танце. Как в начале ритуала.
Кровь прилила к голове, волосы почти коснулись асфальта.
Мир перевернулся — и стал наконец правильным.
— Открывай. —
Один из парней дёрнулся.
— Ч-чего?..
— КРАН. Открывай. —
Он подчинился. Без вопросов. Без сопротивления.
И пиво хлынуло.
Прямо в мои губы. Прямо в глотку.
Холодное. Горькое.
Как выстрел в утро.
— ОХРЕНЕТЬ! —
— ТЫ ВИДИШЬ ЭТО?! —
— Я БЛЯТЬ ХОЧУ БЫТЬ ЭТОЙ БОЧКОЙ! —
— ЖЕНИСЬ НА МНЕ, СТАНЬ МОЕЙ БОГИНЕЙ! —
Я пила.
Глотала.
Смеялась — прямо в поток.
А потом — в одно движение — перевернулась и встала.
Капли стекали по подбородку.
Кожа горела.
Глаза сияли.
Я пошла к нему.
К Бакуго.
Он стоял — чуть в стороне. Глаза — тёмные, как шторм. В них была смесь: изумление, уважение, вожделение. Всё вместе. Всё остро.
Я подошла вплотную.
Положила ладонь ему на грудь.
— А ты так можешь?
Пауза.
И я слышала, как его сердце ударило — так, что я почувствовала это под пальцами.
Он не ответил.
Глаза его пылали. Не от стыда. Не от смущения.
А от чистой, дикой, несдерживаемой силы.
Я видела, как он делает шаг. Один.
Как пальцы сжимаются в кулак — не потому, что хочет ударить, а потому что больше не знает, куда деть себя.
Потом — ещё шаг.
Я не отступала.
Я стояла.
Ждала.
Пиво ещё текло по моим губам.
Запах металла, пены, ночи — всё это было между нами.
И тогда он заговорил. Голос хриплый, низкий.
— Я не глотаю зря.
Я рассмеялась.
И в этот смех он вошёл телом.
Губы — снова на моих.
Руки — сильные, без раздумий.
Он схватил меня за талию, прижал к себе, как будто хотел вдавить в грудную клетку.
Я не сопротивлялась.
Я отвечала.
Я взяла его лицо в ладони, ногтями слегка царапая виски.
Поцелуй был пьяный. Грязный. Рваный.
— Фиби... — прошептал он мне в губы.
— Громче. — прошептала я в ответ. — Скажи, как зовёшь меня, когда один.
Он не ответил.
Он зарычал.
Руки его скользнули по спине, по ремням, по обнажённой коже.
Я чувствовала, как он дрожит — не от страха, от ярости.
Его ярости.
Моей.
Наша общая.
Позади — возгласы, крики, свист.
Но для нас никого не существовало.
Он оторвался от моих губ, лоб ко лбу.
— Ты сводишь меня с ума.
— Я только начала.
Он прошёл мимо меня, не касаясь, но я чувствовала жар его тела, словно он оставлял за собой след — горький, как пепел.
Я обернулась, медленно, как кошка, у которой что-то украли.
Он подошёл к тем самым бочкам. К этой вонючей, липкой, блистательной сцене для подростков, что только что орали и визжали от моего безумства.
И остановился.
— Открывай. —
Голос низкий, спокойный. Без хвастовства.
Без фальши.
Как приказ. Как вызов. Как...
ответ.
Парень, всё ещё с бутылкой в руке, замер.
— Ты серьёзно?..
— Открывай, сказал.
И он... подчинился.
⸻
Бакуго встал на руки.
Неуклюже сначала. Пальцы упёрлись в сталь, плечи напряглись.
Но он удержался.
Тело — напряжённое, как трос, натянутый над пропастью.
Голова вниз. Глаза — закрыты.
Капли пота — с висков на асфальт.
Ноги вверх.
Всё, как у меня. Почти.
Пиво хлынуло.
Я наблюдала.
Сначала — с ухмылкой.
Потом — с открытым ртом.
Он пил.
Не закашлялся. Не выронил равновесие.
Просто... принимал поток. Глоток за глотком, как будто не тело его пило — душа.
— ДА ЧТО С НИМИ НЕ ТАК?!
— ОНИ ЧТО, ХИЩНИКИ С АДСКОЙ КУХНИ?!
— ЭТО САМЫЙ ГОРЯЧИЙ ПАРЕНЬ НА ПЛАНЕТЕ, КЛЯНУСЬ!
— БЛИН, ОН ЖЕ ВЗОРВЁТСЯ ЩАС, СМОТРИ НА МЫШЦЫ!
Он откинулся назад, снова встал на ноги. Пиво стекало по его губам, по шее. Рубашка промокла.
И на секунду — он выглядел... диким.
Не просто красивым. Не просто опасным.
А моим.
Он вытер губы тыльной стороной ладони. Подошёл ко мне. Близко. Опасно.
В его взгляде уже не было сдержанности. Только пламя.
— Ну? — выдохнул. — Так могу?
Я смотрела на него. Сердце билось, будто хотело вырваться наружу.
— Не просто можешь. — Я коснулась его подбородка.
— Ты сделал это... во имя нас.
⸻
Я наклонилась. Провела языком по его губам, смыла остатки пены.
Он застыл. Потом — поймал мою руку. Поднёс к своей груди.
— Слышишь?
Я слушала.
— Бьётся.
— Только когда рядом ты.
⸻
Мы отвернулись от толпы.
Ночь была всё та же — пьяная, раскалённая, хищная.
Но теперь она принадлежала нам.
— У тебя мокрая рубашка, — прошептала я.
Он усмехнулся.
— У тебя ремни скользят.
— Ты хочешь это исправить?
— Прямо сейчас.
⸻
И он схватил меня за руку.
Потащил вперёд, в переулок, в сумрак, в дым.
Нас больше не было видно.
А Майами только хлопнул дверью за нашей спиной и затаил дыхание.
Готовясь к следующему взрыву.
Мы свернули за угол — и мир стал другим.
Громкий океан улиц остался позади, как отголосок войны.
А здесь... переулок. Сырой. Ущербный. Забытый.
Пахло мусором, мокрым бетоном и человеческой кожей.
Он не остановился.
Бакуго тянул меня за собой, и я не сопротивлялась.
Наоборот — бежала рядом, как волчица, что, наконец, догнала своего.
Его пальцы сжаты. Ладонь горит. Он — напряжённый, как перед боем.
Но это не страх.
Это жажда.
Он горел.
⸻
Мы влетели в тупик. Бетонная стена, глухая. Граффити, обрывки объявлений, сломанная лампа наверху, что мигала, будто мир хотел моргнуть, но не мог.
Он развернулся резко.
Спина ударилась о стену.
Я — прямо в него.
Схватил меня за талию.
Сжал, прижал, потянул — как будто ему было мало танца, поцелуя, рёва толпы.
Как будто он хотел убедиться, что я реальна.
— Ты с ума меня свела, — прохрипел.
— Хорошо, — выдохнула я. — Значит, ты готов.
И снова — губы.
Сначала просто столкнулись. Потом — врезались.
Они были солёные от пива. Горячие от крови.
Грубые.
Он целовал, как будто хотел разорвать.
И я отвечала.
Руки — в его волосах. Ногти — в его затылке.
Он сжал мои бёдра, поднял, прижал к себе, и я обвила его ногами, как будто это был не поцелуй, а битва.
Тело билось в теле.
Мы скользили. Горели.
Воздуха не было. Но был он.
Я чуть отстранилась. Лоб к его щеке. Глаза в глаза.
— Ты знаешь, что ты делаешь?
— Нет. — честно. — Но я знаю, что хочу.
Я смеялась. Тихо, обжигающе.
— Слишком поздно отступать.
⸻
Он резко повернулся. Прижал меня спиной к стене.
Асфальт холодный под ногами.
Но его руки — как огонь.
Они шли по ремням, по моей талии, по бедру. Остановились у горла.
Не сдавливая. Просто... ощущая.
— У тебя кожа, как у змеи.
— А ты всё ещё хочешь поцеловать её?
— Хочу быть ядом. — Он склонился ближе. — Который ты выберешь сама.
⸻
И я выбрала.
Я потянула его к себе.
Рванула рубашку. Пуговицы улетели, как осколки.
Под ней — он. Настоящий. Тёплый. Голодный. Готовый.
Не герой. Не солдат.
Мальчишка, ставший бурей.
Я целовала его шею. Грызла. Оставляла следы.
Он вжимал меня сильнее, будто хотел запомнить это касание костями.
Вокруг — только влажный бетон, шум далёкого города и гул в венах.
Я чувствовала, как он тяжело дышит.
Как его лоб касается моего.
Как дрожат его руки — не от страха, а от переизбытка живого.
— Фиби... — снова прошептал он.
— Громче.
— Кайдзю.
— Вот так.
⸻
Ветер прошёлся по улице. Где-то за стенами ночной Майами продолжал кричать, трахаться, пить, умирать.
Но здесь — было тихо.
Он снова поцеловал меня.
И я поняла, что теперь уже не он теряется в моём безумии.
А я — в его.
⸻
С этой ночью мы больше не выйдем прежними.
Теперь я знала:
если я — чудовище,
то он — тот, кто выбирает монстра вместо света.
И это был не конец.
Это было только... начало греха.
Он держал меня так, как будто хотел вдавить в стену не просто тело — весь мой хаос.
И я позволила.
Я была в его пальцах, на его груди, между его губами.
И на миг — я действительно потеряла себя.
В нём.
Я не играла. Не притворялась.
Не рычала, не смеялась, не колола словами.
Я просто жила.
Жила в этом поцелуе. В этих руках. В этой тишине между ударами наших сердец.
⸻
Я чувствовала, как он сдерживается.
Каждый его жест — на грани.
Он мог разорвать — но не разрывал.
Он хотел — но спрашивал.
Он смотрел — но не поглощал.
Это было... опасно.
Не потому, что он был сильным.
Потому что был настоящим.
⸻
Я отстранилась на миллиметр.
Пальцы всё ещё на его шее. Мои ноги — обвивают его бёдра.
Губы горят. Вкус его крови — остался на языке.
И всё во мне — дрожит. Пульсирует. Как будто я только что вернулась из другого мира.
Он смотрел на меня снизу вверх.
Глаза в полумраке светились, как два источника неназванного выбора.
— Тебе хорошо? — спросил он.
Шёпотом.
Хрипло.
— Мне...
Я провела пальцами по его щеке, по скуле, к его уху.
— ...мало.
⸻
Он улыбнулся. Но не нагло.
А будто понял, что проиграл.
И всё равно рад этому.
Он опустил меня на землю.
Тело вздрогнуло, когда мои ноги снова коснулись асфальта.
Я стояла перед ним. Разлохмаченная. В ремнях. С губами, обожжёнными поцелуями.
Он — с расстёгнутой рубашкой, цепью, напряжённым телом.
Нам не нужно было больше слов.
Ночь поняла за нас.
⸻
— Пошли. —
Я взяла его за руку. Не спрашивая.
Потому что он бы пошёл даже в ад.
Сейчас — особенно.
Мы шли, как тени. Сквозь улицы, мимо уличных музыкантов, мимо людей, которые хотели быть кем-то.
Но мы были — собой.
Мы свернули к старому зданию.
Когда-то там был клуб. Сейчас — лишь обломки, граффити, пустота.
Дверь — перекошена.
Внутри — бетонный зал. Потолок частично обвалился, сверху виден кусок неба.
Мы вошли.
Без слов.
Без объяснений.
⸻
Я толкнула его к колонне.
На этот раз — жёстко.
Он откинулся назад, но не сопротивлялся.
Я прижалась. Лоб ко лбу. Губы к его губам — не касаясь.
— Я умею драться, — прошептала. — И знаю, как ломать.
— Но сейчас я хочу... почувствовать. До костей.
— Тогда чувствуй, — сказал он. — Пока я не взорвусь.
⸻
И мы снова столкнулись.
Я сорвала с него рубашку. Он снял с меня браслеты.
Кожа в коже. Зубы в шее.
Грудь — в ладонях.
Каждое движение было как поединок.
Но не за власть.
За то, кто выживет после этой ночи.
⸻
Он целовал меня — туда, где кожа чувствовала боль.
Он держал — там, где я обычно отталкивала.
Он дышал — как будто мне нужно было спасение.
А я — смотрела.
На него. На его руку, на шрамы, на шевеление скулы, когда он пытался сдержать стон.
На мальчика, который стал огнём.
И всё, что я чувствовала...
Это было домом.
Не в смысле «уют».
А в смысле — «тут ты можешь быть монстром, и тебя не убьют».
⸻
Когда всё закончилось, мы лежали на бетонном полу.
Я — на его груди.
Он — с ладонью на моей пояснице.
Оба — в поту. В пыли. В остатках уличной магии.
— Я не думал... — прошептал он.
— Никто не думает. Пока не сгорает.
Он притянул меня ближе.
Не как любовник.
Как тот, кто не хочет отпускать.
Я закрыла глаза.
Почувствовала, как дрожит его грудь.
И как бьётся его сердце.
Громко.
Ритмично.
Как у живого.
Мы лежали. Он — тёплый, тяжёлый, как будто только что вернулся с войны.
Я — на нём, вся, до последней капли. Мои волосы спутались с его дыханием, его пальцы всё ещё лежали на моей талии.
И казалось, мир снаружи замолчал.
Но не я.
Внутри — всё ещё горело.
Не просто от желания. Не просто от поцелуев.
А от того, что он не оттолкнул.
Что принял.
Что не дрогнул, даже когда я показала, что такое настоящая я.
⸻
Я замерла.
Вся. Целиком.
Он это почувствовал первым — его руки чуть напряглись, глаза открылись.
Я медленно подняла голову. Посмотрела на него.
Слов было много.
Но я выбрала одно:
— Пошли. В номер.
Он не спросил зачем.
Только кивнул.
Я встала — босиком, по бетонному полу.
Пальцы чуть дрожали, не от холода. От силы, которую приходилось снова собирать.
Сделала движение ладонью — и воздух перед нами всколыхнулся.
Овал.
Свет.
Пульсирующая тень.
Портал.
⸻
Он вошёл первым.
Без страха.
Как будто делал это всю жизнь.
Я — за ним.
И мы оказались в комнате.
Номере, который мы сняли утром.
Пятизвёздочный отель. Панорамные окна. Вид на безумие Ocean Drive, только теперь — сверху.
Белые простыни. Большая кровать. Ванная, где мрамор отражал луну.
Я щёлкнула пальцами — дверь захлопнулась, замки замкнулись, шторы упали.
Только мы.
И ночь, которую ещё никто не пережил.
⸻
Он стоял у окна.
Спиной ко мне.
Голый до пояса. С растрёпанными волосами. Плечи напряжены.
Я подошла.
Медленно.
Касаясь его спины пальцами — по позвоночнику, по коже, по шрамам.
Он выдохнул.
Но не обернулся.
Ждал.
Я прижалась.
Лицо — к его лопатке.
Губы — к его коже.
— Ты даже не представляешь, Кац, — прошептала я, — во что ты влез.
Он повернулся.
Резко.
Глаза — как у зверя. Тёмные. Глубокие.
Но он не испугался.
Он положил ладонь мне на щёку.
— А ты — не представляешь, как глубоко я могу пойти, если ты рядом.
⸻
И тогда мы начали снова.
Без пыли. Без чужих глаз.
Без игры.
Только мы.
Кожа в кожу. Руки на спине. Губы в губах.
Он поднимал меня, будто я — пламя. Я вгрызалась в его шею, будто он — мой последний шанс.
Он был нежен.
Жёстко.
Осторожно.
С яростью.
Он держал меня за запястья, прижимал к матрасу. Целовал губы, шею, грудь — как будто хотел запомнить меня навсегда.
А я...
Я позволяла.
И кусала в ответ.
⸻
— Фиби...
Голос его сорвался.
— Да.
— Я...
— Не говори.
Я приложила палец к его губам.
— Просто оставайся. До утра.
Он кивнул.
Внутри него бушевал шторм. Я это видела.
Но он остался.
⸻
Ночь была длинной.
Шторы скрыли нас от города.
А простыни стали новым полем боя.
Но на этот раз — за нежность.
⸻
Когда он уснул, я смотрела на него.
Ладонь — на его груди.
Голова — на подушке, рядом с его дыханием.
И подумала:
если он выдержит меня — я не дам никому его сломать.
Потому что он теперь — не просто огонь.
Он — мой огонь.
Моя смерть.
Моё спасение.
Мой Кацуки.
Комната заполнили тихие звуки — приглушённые стоны и скрип кровати, словно шёпот, который мог слышать только тот, кто был здесь и сейчас с нами.
Наши тела двигались в согласии с этим безмолвным языком — каждое прикосновение отзывалось эхом в глубинах души, каждое дыхание вплеталось в пульс ночи.
Его руки крепко держали меня, не позволяя упустить ни секунды, ни мгновения этого огня, что сжигал всё вокруг.
Я чувствовала, как мир сужается до одного — до него, до нас, до этой неуловимой грани между болью и наслаждением.
Пальцы впивались в кожу, губы оставляли следы — тёплые, живые, настоящие.
Время растекалось, будто вода, и одновременно каждый момент был острым, как лезвие.
И когда наши тела снова нашли покой, дыхание — равномерное и глубокое, я знала: мы пережили не просто ночь.
Мы создали что-то своё, неразрывное, настоящие.