Разжигание тел.
Амфибия
Вечер пришёл, как огонь под кожу.
Майами не просыпается — он взрывается.
С заходом солнца этот город распахивает свою глотку, наполненную рёвом двигателей, пульсом басов и вонью жареного мяса. Всё, что днём ещё держалось в рамках приличий, ночью разваливается: музыка льётся из каждой дыры, улицы пульсируют, как артерии под амфетамином.
С балкона было видно, как загораются огни на Ocean Drive.
Это сердце всего — улица-карнавал. Там всё: наркотики, блеск, грязь, дешёвый глянец, богатая мразь и туристы, которые решили сыграть в хищников.
И каждый здесь уверен, что умрёт красиво.
Я стояла перед зеркалом.
На мне было чёрное платье — почти платье. Скорее, ремни, пересекающие кожу, чем ткань. Тонкие линии по бёдрам, открытая спина, вырез до груди, которая ещё вчера была в крови.
Ботинки — тяжёлые, как кандалы. Браслеты на запястьях — тонкие, блестящие. Губы — тёмные. Глаза — выспанные, но острые.
Мне не нужно было скрываться.
Я была для этого города как нож для танцора — неуместна, но пугающе притягательна.
Он вышел из ванной.
Бакуго — в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом, рукава закатаны. Джинсы. Цепь на поясе. Волосы слегка растрёпаны. Запах пороха ещё жил под кожей.
Он посмотрел на меня. Никакой реакции. Только глаза чуть сузились. И я видела: заметил всё.
— Ты так и хочешь, чтобы меня снова приняли за твоего сутенёра? — хрипло спросил он.
— Нет. — Я облизнула губу. — Ты не похож на сутенёра. Ты похож на парня, который может сжечь пол-Майами, если кто-то косо посмотрит на его девушку.
Он фыркнул.
— Не девушка.
— какой серьезный. — сказала я.
⸻
Мы шли по Ocean Drive, и каждый шаг звучал, как часть новой войны.
Машины с открытым верхом — хром, музыка, чьи-то босые ноги на капоте.
Сальса льётся из одного бара, рэп — из другого. Женщина в костюме змеи обвивается вокруг туриста, а подросток с поддельным паспортом уже блюёт в урну.
— ЭЙ, КРАСОТКА, ТЫ С ДЬЯВОЛОМ ИЛИ МОЖНО ПОПРОБОВАТЬ?!
— УЙДИ, ПОКА ТЕБЯ НЕ СЪЕЛИ, БРО!
— ПИВО — ДВА ЗА ОДНО! КТО НЕ ПЬЁТ — ТОТ МЕРТВ!
— БЛЯДЬ, ЭТО ЧТО, КОСТЮМ ИЛИ ТЫ ИЗ АДА?!
Я смеялась. Настояще. Глубоко.
Воздух дрожал от перегара, музыки и предчувствия насилия. Здесь никто не был трезвым. Никто не был настоящим. Всё — маскарад. И мы вписались.
— Ну как тебе? — сказала я, поворачиваясь к нему, голос почти в ухо.
— В свои семнадцать лет ты побывал аж в пяти странах за пару месяцев.
Он не сразу ответил.
Просто смотрел на улицу, на свет, на хищников и жертв, на девочек в блёстках и на дилеров в очках.
Потом сказал:
— Ага. И выжил.
— Но почему-то чувствую, что всё только начинается.
Я кивнула.
— Ты прав. Всё только начинается.
⸻
Я взяла его за руку.
В этом было что-то детское — но только с виду.
Потому что когда моя ладонь слилась с его, я знала:
нас увидят.
нас запомнят.
нас, может быть, испугаются.
Но никто не скажет: эти двое здесь случайно.
Мы неслись сквозь толпу, как нож сквозь живот.
И впереди — в огнях, в рёве, в дыхании безумного города — что-то уже звало нас.
И это «что-то» пахло бензином.
Порохом.
И клубничным дайкири.
Бар сиял, как грех на алтаре.
Неон капал с потолка, словно кто-то разлил лазурь, и теперь она стекала по бутылкам, по телам, по глазам. Внутри пахло сладким ликёром, потом, духами за сорок баксов и пролитой текилой. Кто-то кричал у стойки, кто-то танцевал на столе. Тело было валютой, а улыбка — оружием.
Я чувствовала себя как дома.
Мы подошли к стойке.
Бармен обернулся. Чёрный, высокий, в белой рубашке с закатанными рукавами. На шее — цепь с луной. Глаза — чёрные, но не пустые. Он посмотрел на меня, и я знала — он видел. Не платье. Не грудь. Не губы. Меня.
Он наклонился вперёд, улыбаясь:
— Что желаете, госпожа Луны?
Я чуть наклонила голову.
Улыбнулась. Осторожно. Как я улыбаюсь перед тем, как сломать кому-то ногу.
— Два клубничных дайкири. С крекером.
— И сделай красиво. Он сегодня герой.
Я подмигнула.
Бармен кивнул, почти не моргнув.
— Для героя — с золотой кромкой. Для Луны — с кровью, если пожелаете.
— Сегодня без крови, — сказала я. — Мы отдыхаем.
Он отвернулся. Начал готовить.
Я обернулась к Бакуго. Он стоял у стойки, чуть напряжённый, с тем взглядом, будто собирался сломать кому-то руку просто из спортивного интереса.
— Ты в порядке?
— Он назвал тебя... госпожа Луны. — тихо.
— Ну, он не совсем ошибся. — я пожала плечами.
— Здесь каждый бог своего угла. А я — луна этого ночного круга ада.
— А я кто тогда?
Я повернулась к нему. Медленно.
— Ты? Ты мой кометный удар.
— Слишком яркий. Слишком быстрый. И, возможно, смертельный.
Он усмехнулся, и в его глазах на миг появилась та тень, которую я так берегла — смесь уважения, тревоги и животного интереса.
— Мне норм.
— Пока ты не взорвёшься рядом.
⸻
Бармен вернулся.
Два бокала. Один — с розовой кромкой сахара и ломтиком клубники. Другой — с золотой пылью на льду. И к нему два пакетика.
— Ваш заказ. Не увлекайтесь. — он подмигнул.
— Gracias, — сказала я, легко, на чистом испанском, с тем самым акцентом, от которого у кого-то по коже идут мурашки, а у кого-то — нож под рёбра.
Бармен улыбнулся, но не глазами — губами, в уголках. Он знал, с кем говорит.
— No me lo agradezcas. La Señora Luna es excelente hoy.
Слова повисли в воздухе, как благословение. Или проклятие.
Я забрала коктейли, наклонила бокал с золотой кромкой в сторону Бакуго. Он взял — осторожно, как будто там могли быть шипы или кислота. А потом мы отошли — к дальней стойке, где света было меньше, а музыка глуше. За нами никто не пошёл. Это место знало, когда лучше не вмешиваться.
Он посмотрел на бокал, на ярко-розовый стик с бумажным зонтом, на крошечный запаянный пакетик рядом.
— Эй, — сказал он тихо, — это наркотик?
Я отхлебнула. Сладко. Слишком.
— Перемолотый крекер. — пожала плечами. — Местный трюк. Чуть ускоряет кровь. Не до галлюцинаций, просто чтобы вечер казался длиннее, а ночь — глубже.
Он не отпил.
— И ты такое пьёшь?
Я рассмеялась — не фальшиво, не нарочно. Просто потому что он был слишком правильный. Слишком осторожный. Даже когда стоял в аду — всё равно оглядывался.
— Кац, — выдохнула я, — я пила кровь шаманов в джунглях, ела сырую плоть под звуки ритуального барабана, нюхала споры грибов с клыками. Это — клубничный коктейль. Расслабься.
Он всё ещё смотрел на меня.
Потом медленно взял бокал, вдохнул — и пригубил. Лёгкое поджатие бровей.
— Много сахара.
— Добро пожаловать в Майами.
⸻
Музыка сменилась — что-то с латинским битом, с вокалом, рвущимся через динамики, как шепот перед пыткой. Я чувствовала, как коктейль пульсирует в крови, как кожа становится легче, как вокруг сгущается магия. Не моя. Городская.
— выпей. Пакет можешь мне отдать .
Долго.
Потом — на пакетик.
Потом снова на меня.
В его взгляде было столько всего: недоверие, осторожность, попытка просчитать последствия — и тихое, выжженное чувство, которое он сам ещё не умел называть. Может, азарт. Может, — вера. А может, — просто любопытство.
Он бросил пакетик мне. Я поймала пальцами без усилий, спрятала в браслет.
— Не люблю, когда что-то вмешивается в мою реакцию, — буркнул он. — Особенно в бою.
— Это не бой. Это ночь.
Я склонила голову.
— И мы не в Токио. Здесь можно быть... чуть-чуть другим.
Он фыркнул. Отпил ещё — чуть больше. Потом облизал губу, как будто с языка пытался стереть вкус чужого мира.
— Ладно. Но если начну видеть светящихся енотов — ты первая получишь по башке.
Я усмехнулась.
— Ты бы видел, как они танцуют. Нам до них далеко.
⸻
И в этот момент музыка сменилась.
Глубокий бит. Громкий, как сердце, которое вот-вот лопнет.
Reggaetón lento, испанская жара в каждом ударе. Гитарные переборы, потом — бас.
В зале — взрыв. Кто-то засвистел. Бар наполнился волной тел.
Парни начали подходить к девушкам. Кто-то — с ухмылкой, кто-то — с вызовом. И почти сразу — танец. Живот к животу, бёдро к бёдру. Руки на талии. Движения — медленные, влажные, как дыхание на коже. Это не танец. Это разминка перед грехом.
Я смотрела, как они двигаются: плавно, с голодом. Тела скользили, прижимались, дёргались — будто в ритме зачатия. Кто-то уже явно забыл, что на них одежда. Кто-то — что они не одни.
Я повернулась к Бакуго.
Он всё ещё стоял с бокалом.
Наблюдал. Молча. Лицо — каменное. Но я видела, как у него напряглась челюсть. Видела, как пальцы чуть сильнее сжали стакан.
Он чувствовал этот жар.
Даже если не хотел. Даже если не позволял.
Он чувствовал.
Я наклонилась к его уху.
— Кац. Если я попрошу... ты согласишься?
Он повернул голову. Наши лица были слишком близко.
— На что?
— Потанцевать.
Медленно.
— Так потанцевать.
Пауза.
Взгляд.
Я видела, как он борется.
С собой. С идеей. С желанием не делать этого и с желанием даже не знать, почему он хочет.
— Я не умею.
— Это не важно. — Я облизнула губы. — Здесь никого не волнует, умеешь ли ты. Главное — насколько сильно ты хочешь, чтобы я была ближе.
Тишина.
Он поставил бокал.
— Только если ты будешь вести.
— Я всегда веду, Кац.
⸻
Мы вышли в центр зала.
Там, где огни падали не сверху, а снизу. Где дым поднимался от пола, а тела были ближе к аду, чем к раю.
Я встала к нему спиной.
Медленно.
Прислонилась. Спиной к груди. Бёдра — в его руки. Его ладони — на мои.
И я двинулась.
Вниз. Вверх.
С трением. С жаром.
Я чувствовала, как он замирает, потом двигается в ответ.
Как в нём просыпается огонь. Медленно. Осторожно. Но необратимо.
Это не был танец. Это был вызов.
Я бросала его телом. Он ловил — дыханием.
Мир исчез.
Был только он.
И я.
И этот чёртов Майами, который дышал с нами в такт.
