Разрушение

Я стану мужем через три часа.

Я стану отцом через восемь месяцев.

Мне нужна сигарета, чтобы перестать нервничать, но я поклялся себе бросить вчера, когда узнал, что в моей жене наш ребенок. Мы сразу поехали на УЗИ, в платную клинику, дабы убедиться в счастье и в том, что с этим счастьем все в порядке. Лия сидела в коридоре, а я в кабинете, держа мою любимую за руку в нетерпении. Было страшно: услышать, что что-то не так. Я не показывал, как боюсь, ведь Бо было куда хуже. Даже не представляю что она чувствует: в тебе растет живой организм. Это прекрасно и пугающе одновременно. Вынашивать ребенка девять месяцев и тратить здоровье. Поэтому я затих в своей радости: до того момента, пока другой врач не скажет нам, что Бо не пострадает при родах.

На подрагивающий живот нанесли гель, после чего принялись водить валиком. Я, как идиот, метался глазами между лицом девушки и экраном, пытаясь проконтролировать все разом.

Женщина-врач улыбнулась и проговорила:

— Поздравляю будущих родителей. Срок: пять недель. Ребенок здоров, развивается так, как нужно. Вставайте на учет в женскую консультацию.

Я поцеловал пальцы девушки, которые сжимали мою ладонь. Она глянула на меня с трепетом, все еще осмысливая, все еще отчаянно ища поддержку. Ей нет и двадцати лет — это меня тревожит. Совсем котенок, а тут другой котенок.

Мы зашли в другой кабинет, где проверили сердце. Я заваливал давящими вопросами, чтобы получить четкий ответ. И получил:

— Никакого стресса. Свежий воздух. Полноценное питание, но вес нельзя перенабрать — это дополнительная сложность для сердца. Никакого алкоголя и сигарет. Родить сможете, все нормально. На более поздних сроках сделаете кардиограмму снова — там будет видно, как поступить лучше. Естественные роды или кесарево сечение.

В коридоре я зацеловал ее мягкие губы и мне было глубоко плевать, что вокруг есть люди. Я никогда не был тем, кто показывает любовь на публике, но в какой-то момент ты встречаешь ту самую женщину своей жизни и такие мелочи, как чужие взгляды, перестают тебя волновать. Мне казалось, что Бо будет в том же стрессе, отчего сочинял маневры по отвлечению, ведь нервничать запрещено. Но девушка вобрала побольше больничного воздуха в легкие и кивнула:

— Что ж... я чертовски шокирована, но не менее счастлива. Все равно справимся. Мы с тобой всегда справлялись.

Это правда. Какие бы препятствия не вставали на нашем пути — мы преодолевали их, несмотря на сломанные ноги. А ребенок — не препятствие. Он — продолжение нас. Если что мне и нужно — чтобы мы с Бо были во всем и везде, куда не посмотри. Для чего? Для того, чтобы не было больше пусто. Мир без Беатрис — ужасный мир. Убеждался множество раз. И мне требуется заполнить каждую крупицу пространства, в котором ее нет.

Я решил не портить планы моей жены с подругой: они хотели провести девичник вдвоем, и я там лишний. Переживания брали верх, однако мне удалось их подавить... ладно, почти удалось, потому что я все же зашел в номер вместе с девушками и забрал весь алкоголь, а также заплатил парню на ресепшене хорошую сумму. Он позвонит мне, если молодые дамы пойдут в магазин, а вернутся с пакетом, где бренчат бутылки. Бо не станет, я в курсе, я ей доверяю, она не глупая. Но мой гипер-контроль проявил себя вновь: в истинном порыве оберегать мать и ребенка. Так что я не смог себя попридержать.

Есть тонкая грань между тираном и ультра-заботливым мужем. Разница в том, что тиран вынесет тебе мозги и навредит, а любящий мужчина предотвратит любые негативные последствия таким образом, что ты ничего не поймешь. Это оправдания излишней опеки, я знаю. Но я люблю ее. Я просто люблю ее и нашего ребенка. Что с меня взять?

Я не слал сообщения, дабы не быть навязчивым, но Бо, зная меня слишком хорошо, писала сама. Раз в полтора часа отправляла:

«Я в порядке. Все прекрасно, любимый».

Благодарность — вот, что испытывало неугомонное сердце. А еще оно испытывало страх — не прошло до сих пор.

— Боже, ты выглядишь, как дерьмо, — стонет Мэт, когда железная дверь мягко захлопывается после его появления.

Я сглатываю, осматривая бежевый застегнутый чехол в его руках, где находится мой выглаженный костюм. Он несет не так аккуратно, как мог бы. Я отпаривал полночи: сотни раз проходился по рукавам пиджака и стрелкам брюк. Если он помялся, то все испортится. Как я предстану перед ней в небрежных вещах?

Мы договорились, что ее подготовка к замужеству пройдет в арендованном коттедже, а моя подготовка к женитьбе в спортзале — чтобы не пересечься случайно, встретиться лишь в ту самую минуту, когда мои органы отвалятся от ее красоты. Ужасно. Идиотская традиция.

Я бы мог собираться дома, там вроде как удобнее, если бы не один нюанс: бардак. Не хочется возвращаться после мероприятия в место, где все в переполохе.

— Не самые лучшие слова жениху, — нахально подмечает Джордан, пацан пятнадцати лет, напросившийся быть со мной в предсвадебные часы, — Ты сам выглядишь, как отстой, так что замолкни.

Да, это сложные парни. Меня уважают, а других ни капли. Я и не брался быть им всемогущим учителем: мне достаточно того, что они научились отстаивать себя и не быть мудаками с женским полом. Другое — не моя забота. К тому же он перетащил внимание Мэта на себя, а это то, за что я готов сказать «спасибо». Не хочу разговоров. Я не в состоянии вести тупые диалоги.

Чейз и Мэт познакомились с парнями в прошлый приезд. Вышли с каждым, один на один, на ринг ради эксперимента: какой из меня на самом деле тренер? Ответ: отличный. Чейза не завалили, но составили достойную борьбу.

Мэта раскидали в щепки.

— Слышишь, мелочь, — угрожает, цепляя вешалку чехла за веревочную лесенку на стене, неподалеку от меня, — Язык за зубами держи, не то отрежу. И ты признал, что он выглядит отвратно.

— Нихрена я не признал, — повышает тон пацан, — Когда это я признал, а?!

— Сказал: «ты сам». А это означает, что мы с моим лучшим другом в одной лодке, — щелкает пальцами, валясь на низкую скамейку.

— Что за лодка? Что ты порешь?

— А, дак ты еще и тупой, — закатывает глаза, — Ну и о чем нам болтать, приятель?

— Не приятель я тебе! Сейчас своих друзей позову и тебе крышка. Нас мистер Уилсон научил зад надирать ублюдкам, и я тебе лично показал в прошлый раз. Мало было?

— Да я тебе поддался! — теперь загорается и Мэт, его голос разлетается по спортзалу, — И ты меня ублюдком назвал?!

Джордан слазит с теннисного стола, на котором я позволил ему сидеть лишь сегодня. Не то что бы позволил, я просто проигнорировал, ведь мне не до этого.

— А кто ты?! Не я говорю мистеру Уилсону в такой ответственный день, что он дерьмов в лице! Ты как думал, м? Я его защищать буду, конечно! И очень жаль, что приходится защищать от его же близкого круга!

Я реально выгляжу ужасно: весь побелевший. За одиннадцать месяцев я проделал невероятную работу над собой. Один из результатов: уже не думаю о том, что совсем не подхожу ей, что совсем ее не достоин. Нет, конечно, иногда мысль проскальзывает, но основную часть времени я четко знаю, что заслуживаю Бо. Это не отменяет переживаний за то, что она в какой-то момент перестанет меня любить. Понимать, что ты стоишь этой девушки, и бояться, что она уйдет — не связанные между собой вещи. Поэтому я все еще плох в аспекте страха нашего разрыва. Но прогресс есть, ведь так? Я стараюсь избавиться от своих проблем с башкой.

Однако сегодня я не считаю, что она откажется под алтарем. Полагать так — означало бы обесценить ту любовь, которую она ко мне проявляет — об этом я себе напоминаю и выходит вполне успешно. Я в ужасе от другого: забуду речь, собьюсь, не уловлю чего-то из-за волнения, приеду, черт возьми, во всем мятом. Я хочу, чтобы свадьба прошла прекрасно, так, чтобы девушка потом вспоминала об этом, как о чем-то замечательном и теплом, без темных пятен. Чтобы если и плакала — то только от счастья. Хотя, счастье ли это, выбирать меня?... так, хватит. Это хороший выбор. Я — не тот мудак с боев без правил. Я — порядочный мужчина, внимательный и чуткий.

— Так и сознайся, что бесишься, как пубертатная язва, — хмыкает Мэт, строя из себя дохрена взрослого дядю, что правда и неправда одновременно, — У тебя еще член продолжает расти, в то время как мой болт вырос лет двенадцать назад.

Он серьезно спорит с подростком?

— Болт, — надменно отзывается Джордан, скрещивая руки на груди, — Может, ты имел в виду шурупчик? Такой, малюсенький...

— Да завалите вы оба, черт подери! — взрываюсь басом, кидая на них самый злой взгляд, отрываясь от подоконника, — Сука, заткнитесь хоть на минуту!

Джордан испугано сжимается: таким он меня не видел прежде. Мэт поджимает губы и откидывает затылок к синей стене с безмолвным новым стоном.

Мне нужна сигарета. Но мне нельзя продолжать курить — повторяю себе опять и опять. Запах табака пагубен для здоровья девушки и ребенка. К тому же тянуть на свадьбу шлейф дыма — мерзко.

Я облажаюсь. Серьезно. Я все испорчу, заставлю ее плакать и оттого себя убью.

Запал прерывает отец: заходит в помещение и улыбается, оглядывая меня с ног до головы. Мама у Бо. Папа здесь. Все распределено, все запланировано, все должно пройти безупречно — при условии, что я не напортачу.

— Всем здравствуйте, — обращается к парням, на что они тут же отвечают тем же, теперь держась бок о бок, — И тебе привет, жених.

— Привет, — выдыхаю, пожимая протянутую руку, и он тянет меня к себе в объятия, похлопывая по спине.

Уже одет, как подобает: брюки и молочная рубашка. Мы предупредили гостей, что все должны быть в таких оттенках. Я же, в свою очередь, до сих пор в темно-серых футболке и штанах — легкий материал, дабы не свариться под дневным солнцем Аппеля. Мы привыкли к температуре местности, климат подходит, но на мероприятии предусмотрели натянутый тент и охладительную систему в виде специальных уличных вентилятор. Никому не нравится потеть, а ведь я и без того весь обливаться буду из-за паники.

Пора приводить себя в норму: укладывать волосы и надеть купленное. Просто не хочу помять, опять же, если я таким буду стоять, то...

— Знакомо, — улыбается, отстраняясь и осматривая мое лицо, — Таким же был, когда твою маму в жены брал.

— Я не справлюсь, — льется тихо-тихо само по себе, — Слова забуду, тупым перед ней окажусь, не соображу в какой момент повторять за регистраторшей, расплачусь не дай бог, а я расплачусь, это же... немыслимо... наша реальность такая нереальная... у меня слезы покатятся, позор...

— Не позор, — вдруг заявляет, что приводит в шок, — Можно в трех моментах: когда виноват перед ней катастрофично, когда женишься, когда ребенка на руках впервые держишь. Но в первом меру знать надо, я поэтому ругал тебя тогда, — я до сих пор ошарашен, а он покачивает головой со снисходительной усмешкой и добавляет, — Пойдем, побеседуем немного.

Я следую за ним, в раздевалку, пересекая длинный зал с грушами и рингом, матами и прочим инвентарем, огибая то первое, то второе, то третье. Папа был тут однажды: семья приезжала к нам по приглашению, знакомилась с созданными условиями, хвалила и любовалась.

Мы попадаем в комнату с серыми железными шкафчиками, расставленными в несколько рядов: на один из таких я облокачиваюсь спиной, а отец останавливается в шаге передо мной. Он молчит с минуту, прежде чем непросто заговорить:

— Мы с тобой так и не разрешили те наши неполадки, верно?

— Я усвоил уроки, — киваю, — Ты прав был во всем...

— Прости меня, — прерывает, глаза в глаза, и мои расширяются, — Я никогда не просил у тебя прощения. Ни разу за твои двадцать пять лет. А я много в чем допустил ошибки.

Я пытаюсь раскрыть рот, но он строго мотает головой, из-за чего с трудом не вмешиваюсь.

— Я был несправедлив к тебе. Из лучших побуждения, но это меня не оправдывает. Моя цель была — вырастить из тебя достойного мужчину. Я не знаю моя ли это заслуга в полной мере, но так или иначе ты им стал, и мне за тебя не стыдно. Я рад, что ты мой сын, и я тобой горд, Курт, — он вбирает воздух и протирает лицо, как если бы был слегка растроган, — В позу не вставай: мотни подбородком своим, прими слова, — я медлю, и все же слушаюсь, хотя поражен, на что он одаривает меня благодарным взглядом, слезая с темы, — Детей давайте делайте: не торопит никто, конечно, это я так, пожелание на будущее...

— Она беременна, — вырывается изо рта напропалую.

Отец застывает, изучая меня с неверием. Мы с Бо договорились поделиться этой новостью на торжестве, после того, как все сядут за столики: взять минуту внимания и объявить. Но я не сдержался. С папой можно. Он не расскажет, сохранит в тайне. И мне нужно было сделать это: он сейчас поедет туда, к моей жене, к своей жене, к детям. Проследит. Чейзу я хотел набрать, но он бы проболтался перед девушкой. Я нервничаю и за это: чтобы с ней обходились еще аккуратнее, понимая положение.

— Когда узнали? Какой срок? — произносит с малой дрожью.

— Вчера. Ее затошнило. Тест сделали. На УЗИ съездили: пять недель. Я папой стану, пап, — сам подрагиваю, выкладывая сокровенное.

Это непривычно и это хорошо: на душе трепет и тепло. Отец часто кивает и втягивает меня в новые объятия, негромко отзываясь:

— Молодцы. Вы большие молодцы. Я тебя люблю. Огромная ответственность, но ты с ней справишься, ты готов.

— Я готов, — переполнено шепчу, — Очень счастлив. Не знал, что таким счастлив быть можно.

— Знаю, — чувственно посмеивается, отдаляясь, но держа за плечо, — Когда про тебя узнал, то Иви на руках носил по дому еще двое суток. Мы тебя планировали, долго ждали, а вы, хоть и не планировали, насколько понимаю... ты точно ждал.

— Больше года мечтал, — протираю глаза и запрокидываю голову, — Она потеряна, естественно, но счастлива тоже, прерывать не собиралась, сразу сказала, что хочет ребенка.

— Ну, еще бы не хотела, — подшучивает, — Такой с ней мужчина настоящий, любящий. Мне тебе и советов давать не надо: сам знаешь, как себя вести, как растить девчонку.

— Девчонку? — возвращаю взгляд, в горле сушит от предвкушения, — Ты так считаешь?

Он жмет плечом. О поле ребенка я еще не размышлял. Если девочка, то замечательно — я ей всего себя отдам, как и ее маме, меня хватит на двоих, у меня любви немерено. Если мальчик... не менее замечательно. Будем с ним вдвоем Бо оберегать, я его всему-всему научу, это чудесно. Мне без разницы кто именно будет. Ребенок наш — я просто заранее безусловно его обожаю.

— Твоя невероятная жена одна в семье. У нас из троих детей ты один парень. Но если не девочка, то тоже потрясающе. Не имеет значения. Лишь мое предположение.

Я по ней соскучился. Мы не виделись сутки. И, будь это обычная встреча, я бы рвался туда сломя голову. Сейчас рвусь не меньше, но такое ощущение, словно с меня сдирают кожу: от лба до пят. Люди описывают свадьбу, как что-то фантастическое. Так и есть, конечно. Но почему никто не говорит, что ты готов блевать от скопившихся нервов? Или я один такой больной?

Недавно мы перебирали старые вещи и откопали следующие находки: брелок, подаренный в больнице, камушки, купленные в дешевой забегаловке и цепочка, которую я вручил ей на восемнадцатый день рождения. Все это наша история. Помню, как я выкинул минералы на заднее сиденье Доджа, конкретно смудачив. Помню, как зацепился взглядом за деревянный брелок в холодном Аттисе. Помню, как вручал ей цепочку, предварительно обставив палату цветами. Каждый предмет связан с неприятными событиями или ужасным поведением, но безмерно ценен.

Мы оба были неопытными, выносили друг другу мозги и поступали, словно идиоты — но, как повторялось много раз, мы всего лишь люди, которые впервые живут эту жизнь. Что я, что Бо — являлись потерянными и растерянными. Нам потребовалось два года на то, чтобы скрепиться друг с другом на века. Не так уж и плохо? Понимаю, что, узнай кто-то нашу историю в деталях, мы бы оба были жестоко осуждены этим человеком. Меня бы презирали за эмоциональные качели и необдуманные поступки. Бо бы ненавидели за ее вредный характер, называли бы ее тупой из-за того, что она там меня не прощала. Не шучу: я бы прострелил голову тому дебилу, который бы посмел оскорбить девушку. Нет ни одной вещи, в которой бы я ее винил. Ей было семнадцать: совсем котенок, при том кошмарно травмированный родителями и отношениями с тем наркоманом, претерпевающий бесконечные панические атаки. Потом кутерьма со мной, где я ей то обещал что-то, то валил в закат. Потом подвал. Чудо, что она стала такой взрослой и мудрой женщиной, ведь на ее месте так бы немногие смогли.

Что касается меня... да к черту, осуди меня тот же левый тип — я бы тоже снес ему башку. Просто не пытал бы часами, как в случае с оскорблением моей жены. Никто не вправе нас порицать. Никто не был на нашем месте, в тех же обстоятельствах, в тех же местах, в то же время.

Сейчас думаю: влюбился бы я в Бо, не будь она настолько упрямой? Будь она всепрощающей и понимающей с первых секунд конфликта? Если бы она меня по голове гладила после провалов конкретных? Если бы не имела стержня сказать на мои страдания: «Иди к черту, я выбираю себя»? Нет, вероятно. Я утонул в том, что за ее любовь нужно бороться. В конце то концов именно это изменило мою натуру конченого ублюдка, трахающего все что движется. Не посылай она меня сотни раз — я бы остался тем же Куртом, который не ведает, что творит херню. Та боль, те раны — это помогло мне превратиться из раздолбая в мужчину.

Мы сложили те вещи в коробку воспоминаний: вместе с кофтой, где вышито «Я люблю тебя. Спасибо за все». Потом обнаружили: у нас кошмарно мало совместных фотографий. Я не люблю фотографироваться: самолюбование — не моя фишка. Плюсом добавились и загруженные одиннадцать месяцев — ее образование, спортзал, обустройство дома, Стич, начавший трахать мою ногу из-за переполненных яиц...

Поэтому Мэт сказал, что будет снимать все-все, как и Чейз. Каждую секунду этого дня. Они даже купили две камеры с огромной картой памяти — и я прекрасно видел, как Мэт возился с настройками своей, когда пришел отец. Гребаное дерьмо. Мне нужно постараться не выстрелить в него, если он намерен тыкать объективом в лицо, потому что это было бы невежливо — особенно в праздник.

Говоря о Стиче: утром я отвез его к нашей знакомой Люси. У нее тоже Сибу Ину— Нелли. Мы нашли объявление о случке, к счастью, завершив то странное соитие между высунутым пенисом собаки и моей лодыжкой. Стич затрахал Нелли. Порой мне кажется, что он берет пример с меня... в любом случае, они тоже придут на свадьбу — в парных костюмчиках. Люси их привезет: взяла на себя задачу нарядить шерстяную пару.

— Я поехал. Встречу гостей: скоро же собираться начнут. А ты выдохни. Все пройдёт идеально.

Я прикрываю глаза и жму ему руку, прося:

— Не говори про беременность. Никто не в курсе. Пока секрет. Мы сами поделимся. И, пожалуйста, проследи...

— Ты точно ко мне обращаешься? — вскидывает брови, — Следить и беречь — наша обязанность. Я тебя учил. Конечно присмотрю, помогу если что.

Благодарю снова и снова, получаю напутствие и остаюсь в раздевалке один. Но это ненадолго, так как через полминуты врываются Мэт и Джордан. С долбаной камерой, на записи которой отпечатается моя судорожная фигура.

— Иди к черту, — бормочу сквозь зубы.

Мне не нравится, как мы распределили роли. Лучше бы тут был Чейз. Хотя... тогда атмосфера бы окончательно приобрела статус похоронной. Он бы замолк в тряпочку по первому моему крику, и подготовка проходила бы в гробовой тишине.

— Жених! Что скажешь? Не терпится обменяться кольцами?

— Не терпится набить тебе хлебало, — выругиваюсь, подходя к раковинам и умываясь ледяной водой.

— Я не буду жениться, — неуютно заявляет Джордан, складывая руки в карманы стареньких брюк, — Всю жизнь думал, что это прикольно, но, смотря на Вас, мистер Уилсон...

— Это очень ответственно, — стараюсь быть адекватным взрослым, толкуя, — Свадьба — одно из лучших событий в жизни. Оттого оно и заставляет переживать.

— Переживать? — робко проговаривает юнец, — Вы, как будто бы, больше, чем переживаете... Как будто вы кого-то убьете, если к вам полезут снова...

— Тебя прикончит — и глазам не моргнет, — хмыкает Мэт, растягиваясь ухмылкой, — А меня нет, меня он любит, — и придурок вновь кружится со съемкой, подбираясь ко мне с разных ракурсов, словно под неслышимые биты клубной музыки, пока я опираюсь руками в раковину с каменным выражением лица.

— Это неправда, — поворачиваюсь к Джордану, — Я бы тебя не убил, — от маленького уточнения он начинает довольно улыбаться, будто вошел в круг близких, — Принеси мне костюм и всю ту хрень с подоконника.

Мэт начинает читать фристайл и петь, то отдаляя, то приближая камеру.

Знаете, возможно стрелять в своих друзей — все же не показатель невежливости.

— Тыц-тыц, хоп-хоп! Снайпер-снайпер-снайпер-снайпер-снайпер, хы! Вайфу-вайфу-вайфу-вайфу-вайфу. Хы-хы!

Хы-хы.

Сука. Хы-хы?!

— Мэт, я тебе сейчас устрою «Гы-гы», твою мать! — рявкаю, и он опускает камеру, будучи раздосадованным.

— Невеселое видео получится, если ты будешь таким агрессивным огром, — устало опирается локтем о соседнюю раковину, — Серьезно. Что такое? Что с тобой? Не рад жениться?

У Бо все в ладах со словами и речами. У меня нет. Я плохо говорю о чувствах с ней, а тут вокруг будут люди. Те, кого не зовут Беатрис, моих чувств не видели и не знали. Мне не стыдно. Просто это оказывает свое влияние.

— Ты в своем уме? — морщусь от его тупизны, — Я дождаться не могу. Зря мы поставили на два часа дня. Уже бы сделали это, если бы начали с утра.

— Быстрей отмучиться?

— Это не мучение, — мотаю головой в раздражении, — Да, один я мучаюсь, но там, с ней — я бы не хотел, чтобы это кончалось. Не хотел бы... будь мы с ней наедине. Тогда бы я хотел растянуть.

Совместный душ. В эту секунду. Взять ее с неописуемой любовью. Там нам хорошо, мы попадаем в какой-то параллельный мир. Я бы успокоился молниеносно.

Забавно, что впервые под душем мы оказались в начале знакомства: почти так. Я сухой был: избавлял ее от алкогольного опьянения, вытянув руки, чтобы не намокнуть. В ту ночь признался, что скучал. Мне было страшно, так как познал совершенно новую зону сердца: оно тосковало, с издевкой подмечая, как я стал зависим от каре-зеленых глаз.

— Ты такой сложный, — безвредно цокает, — Тебя все любят. Все тебя поддержат. Я, например, выслушиваю твои маты уже как три года — и ты мне все равно родной лучший друг, — я ежусь, чувствуя себя отчасти виноватым, хоть и взбешен, — И мой лучший друг женится на моей лучшей подруге. Для меня тоже счастье. Для всех счастье. Поэтому давай мы обнимемся, а затем приведем тебя в порядок.

— А?...

Он, не медля, втягивает меня в свои руки и обнимает со всей силы. Я сбит с толку. Не уверен: сопротивляться ли? Сурово вздыхаю и с горем пополам принуждаю себя положить предплечье на его спину, как бы ответив взаимностью. И замечаю: камера с красной лампочкой повернута к нам, стоит на каменной поверхности у моек.

— Мэт, ты снимал?! — отпихиваю его, пыша ноздрями, — Удаляй эту хрень!

Он хихикает:

— Я записал наши объятия! Я их записал! Ты такой нежный, старик, кто бы знал, что ты любишь няшиться с друзьями...

Я вот-вот налетел бы на него, если бы идиот не схватил камеру и не отбежал с веселой улыбкой. Ненавижу. Искренне ненавижу. Бо будет больно от вида содранных костяшек, но... я могу обмотать их полотенцем так, что следов не останется. Разве что на Мэте. Черт, его синяки тоже ее расстроят. Почему все так трудно?

— Мистер Уилсон, держите, я принёс, аккуратно! — окликает Джордан, попадая в раздевалку.

Он еле удерживает вещи: их уйма. Тут гели и лак для укладки волос, расческа, одеколон, бритва и пена для бритья. Ботинки и паста с щеткой для их полировки. Даже липкий ролик для чистки. Добавочно: нитки с иголкой. Не дай бог что-то порвется. Я умру. Пожалуй шитье — единственное, что я не умею в быту. Бо умилялась, когда я попытался залатать шов футболки два месяца назад: матерился без конца. Она новая, порвалась на второй день покупки: Стич зацепил зубами. Опечалился, что я его член от своей ноги отгоняю. Я полез в Гугл, но девушка мягко взяла ситуацию в свои руки и принесла готовое через минут пять. Все было идеальным. Я женюсь на самой лучшей женщине — не устану повторять. И дело не в умении шить. Дело в заботе. То, как она трепетно поцеловала меня в щеку и пробормотала ласковые:

— Ты всегда можешь обратиться ко мне.

Несложно догадаться, что я вылюбил ее и за это, да?... Любой повод или его отсутствие — мне мало, сколько бы это не длилось. Я шиплю, надевая боксеры — от частого трения. Но это также приятно. Не опишу нормально. Мне доставляет удовольствие видеть, как удовлетворена она — в этом суть. С прошлыми девушками я стонал изредка, в основном все двигалось в моем молчании — за исключением приказов по делу. С ней иначе. Звуки сами льются, и они необузданные. Она меня с ума сводит. Ничто несравнимо с нашей близостью. Ничто несравнимо с Беатрис.

— Спасибо, — забираю нужное и командую, — Повесь чехол на дверцу шкафа. Зацепи за верхнюю часть. И оба выйдите отсюда. Я сам справлюсь.

Прекрасно, что они не спорят. Еще не хватало перед ними в боксерах стоять. Мэт полезет «смешить»: снимет свои брюки, демонстрируя «крутые» трусы с волком. Я ведь серьезно не сдержусь. Жаль, что пришлось избавиться от глока. Бо попросила не везти его в Аппель, да и в аэропорту потребовали бы документы или лицензию — а этого нет.

Я приступаю к бритью: специально не брился утром, дабы щетина не проявилась ни на пол миллиметра. Ей нравится, когда лицо гладкое. И было бы грубо шаркать по ее мягкой коже. К тому же, возможно, я усажу ее к себе на лицо вечером, если она будет чувствовать себя хорошо.

Я не посмел убирать длину локонов: прическа сохраняется одинаковой одиннадцать месяцев. На затылке и висках коротковато, а начиная от середины головы сантиметров десять. Ежедневно укладываю их назад, от лба. То же самое делаю и сейчас, однако добавляю лак, который никогда не применял. Смотрел в интернете, как им пользоваться и не переборщить: распыляю отдаленно, фиксируя результат. Провожу по щекам несколько напористых раз: кровь разгоняю, чтобы не выглядит бледным. Уже лучше. Я не имею проблем с самооценкой, касательно внешности. Мне повезло, очевидно. Девушки без ума с моего подросткового возраста, что способствовало быстрее затаскивать их в постель. И все же, после встречи с Бо, порой задумывался: ее ли я типаж? Она как-то упоминала о рыжем, веснушчатым парнем — мол тащилась по нему в школе.

Я не рыжий.

Я без веснушек.

Мне захотелось тут же избить каждого конопатого мальчика, чтобы она, смотря на них, видела лишь неприятное месиво — и желание к рыжим отпало бы. Я позже понял, что она издевалась. Что я — именно из тех, кто ей симпатичен. Слава тебе господи — без этого она бы не испытала ко мне ту искру, после боя, при знакомстве.

Раздеваюсь и расстегиваю чехол. Черный костюм: дорогой, глубокого оттенка. Бо сказала, что предпочла бы что-то темное, а что именно — мой выбор.

— В классике главное. Остальное — по личному усмотрению. Это твой наряд, делай его удобным.

Она читает много романов. Пересказывала недавний, понравившийся до восторга в глазах. Там пара поженилась в конце. Я взял ту книгу, пока она спала, и посмотрел, в чем был главный герой, который, между прочим, меня злит — Бо смущалась от его реплик, хоть и отмечала, что мои в разы горячее.

На нем, черт возьми, было зеленое. Я кто? Жабенок? Крокодил? Отмел ту чепуху и решил быть в своем привычном цвете. Потому: однотонный костюм, в пиджак которого вставлен белый платок, белая рубашка и черный галстук. Я надеваю это так осторожно, как лишал девушку невинности — без преувеличения. Еще одно бесценное воспоминание: от него спирает дыхание, а ресницы непроизвольно опускаются. Слишком интимно, слишком трепетно, слишком потрясающе. Я потерял рассудок, когда зарылся в нее до ее конца: не ощущал себя в таком раю прежде. Все звуки убрал, ведь она плакала — стонать было бы не к месту. А сам трясся внутренне, обезумел, не верил. Не солгу: тешит, что она полностью принадлежит одному мне. Только подо мной она распадалась и распадается в удовольствии. Только моя девочка. Лишь мое имя она кричала. Лишь от моих слов портила свое белье влагой. Не знал, что этот факт будет так возбуждать и тянуть. У меня и сейчас брюки становятся тесными, на что матерюсь и прокручиваю в мыслях трусы Мэта, дабы не блистать эрекцией перед теми двумя.

Беспроигрышный, рабочий способ.

Я начищаю черные ботинки, после чего осматриваю себя в зеркале миллион раз, со всех ракурсов. Неплохо. Ладно, правда неплохо. Ей понравится? Умоляю, пусть она одобрит.

Мэт, на выходе, восклицает:

— Ну и жених! Вы модель с обложки глянцев? Плейбой, можно автограф?

— Иди в задницу.

***

Кому: Моя девочка.
«Я приехал. Ты в порядке?»

Смотрю на буквы, нервно дергая ногой. Гости разгуливают по территории, а я изучаю двухэтажный шикарный коттедж: она в одной из комнат, где-то там, с Чейзом, Лией и Китти. Сердце бьется, как ненормальное. Пульс в ушах долбит. Организаторы, коих мы наняли, хорошо справились с задачей: из центральных дверей дома лепесткам белых роз проложена тропинка к алтарю. По две стороны от них стоят бежевые стулья, на темном деревянном полу, в три коротких ряда. Натянутый белый тент прячет от лучей солнца. Дом на возвышенности, а от него идет лестница: спуск к безлюдному пляжу. Лазурное море расстилается мирной гладью, соединяясь с чистым небом. Пространства немного, но мы так и хотели: совместить красоту и уют. Стеклянные ограждения по периметру площадки избавляют от тесноты.

Жмурюсь, не получая ответа. Мы договорились не списываться сегодня, а я нарушил порядок. Было глупо ожидать, что она нарушит его тоже.

Повторяю речь. Она большая, я писал ее последний месяц. Каждое предложение обдумано и важно. Боюсь упустить какой-то из пунктов. Очень боюсь. Хочу покурить.

— Мог бы записаться ко мне на прием, чтобы не так нервничать, — улыбается Брендон, появившийся сбоку, — Здравствуй, Курт.

Я встряхиваюсь и жму ему руку, попутно пробегаясь взглядом по людям. Юки на месте. У них родилась дочь — ее они оставили с бабушкой, в Аттисе. Приняли наше приглашение: мы оба рады. Ленновски конкретно так помог нам пережить ужасные периоды. То, что мы обмениваемся кольцами — отчасти и его заслуга.

Здесь не толпа. Мы позвали родных и нужных... практически так. Парень Китти тоже приперся. Черт. У них, похоже, все серьезно. А еще есть Калеб, друг Бо, — мне он не близок. Но для нее парнишка ценен, так что я не против. На него можно положиться: ее не обижает, рамки дозволенного не переходит, меня уважает. Пусть живет.

Я также позвал Джимми — коллегу с прошлой работы. Мы сдружились в офисе, а после продолжили общение в переписке. Он помог мне в свое время, и в целом действительно отличный человек. Я поприветствовал каждого по приезде в дом. Мама с Мией меня заобнимали. Питер похвалил костюм, как и Майк Пресли с женой Рене.

— Ты высосал немерено наших бабок, — безвредно усмехаюсь, — Не хватило?

Мы не посещаем терапию последние семь месяцев. В какой-то момент тебе нужно учиться справляться без костылей. У нас получилось. Ни одного недопонимания, ни одной скандальной сцены. Мы с Бо проживаем самое благополучный период, и я уверен, что так будет и дальше. Почему? Потому что мы знаем, как помогать друг другу без ссор.

— Лучший специалист стоит подобающе, — улыбается, — Выглядишь отлично.

— Все это говорят, — выдыхаю, — Подозреваю вас в коллективной лжи.

Каждый соблюл дресс-код. Мужчины в черных брюках и молочных рубашках, либо пиджаках. Женщины в бежевых платьях. Ресторан на первом этаже также в светлых оттенках. Там все украшено живыми цветами: композиции с пионами. Официанты выставили блюда двадцать минут назад: там мерено-немерено еды. Бо и ребенка нужно поскорее накормить. Надеюсь, она завтракала.

— Думай о хорошем. Например о жене чудесной. Только в обморок не свались.

— Поймаешь, если заплачу?

— Сегодня уж бесплатно, не обижай, — дразнит.

— Стич! Нелли! — возмущается Люси, оторвавшись от уличного столика с закусками.

Я ищу собак и закатываю глаза со стоном. Конечно Стич трахает Нелли. Ну конечно, господи, ну именно сегодня. Они одеты в свадебные костюмчики: видимо Стич возомнил себя женихом и решил провести первую брачную ночь. Он на бедной Нелли выражает все свое рвение. Как она с его пылом справляется? Нельзя быть таким неугомонным.

У них родилось много щенков: всех раздаем. Собаки друг без друга и три дня не в силах просуществовать: оба скулят и плачут по паре. Приходится вечно оставлять то Нелли у нас, то Стича у Люси. Зато собачья целостность не нарушена: Стичу не отрезали яички. И мою ногу больше не трахают.

— Курт, у нас все готово! — с добром окликает Тереза, вставая у столика за широкой аркой с белой вуалью и цветами, — Пять минут до начала. Но не подгоняю, как соберетесь, так соберетесь!

Пять минут?

Мой желудок падает, а кровь снова отливает от тела. Что? Всего пять? Тыкаю на экран айфона и раскрываю онемевшие губы. Даже четыре. Она выйдет через двести сорок секунд? Уже двести тридцать девять. Двести тридцать восемь. Двести тридцать семь. Господи, какого хрена мне нужно делать?

Встать под арку. Да. Я там должен быть. Ее там ждать. Руки заледенели моментально. И, когда из дома выходит наряженный Чейз в смокинге, то я теряю воздух от слов:

— Привет. У нас две минуты и можем выходить. Ты как?

Сто двадцать секунд.

Лия машет мне рукой с чувственной улыбкой и занимает место свидетельницы, сбоку от арки. Мэт располагается неподалеку от моей стороны. Это происходит? Черт возьми, какая у меня речь? Что я там сочинял?

— Я... да, да, — пытаюсь выдавливать хоть что-то и часто моргаю, — Она в порядке? У нее все хорошо? Здорова? Она выйдет?

— Выйдет конечно, — посмеивается друг, кажется, тоже переживая о своей задаче, — Все замечательно. Но я упал от красоты. Там ахренеть.

Гости рассаживаются по стульям. Поглядывают на меня с улыбками. Сто секунд.

— Давай, вставай, как музыка включится увидишь свою любимую.

Музыка. Мы ломали голову: нашу «After dark» оставили на свадебный танец, который пройдет чуть позже. Без разницы, что она слегка не подходит по словам — это просто наша песня, мы единогласно желали именно ее. А сейчас это будет «Look after you» The Fray. Замедленная версия. Включится тихо.

Пульс учащается: я киваю и шагаю к арке на ватных ногах. Мэт позади. Лия впереди. Тереза сбоку. Звуковик с аппаратурой в углу. Все взгляды прикованы ко мне. Я смотрю в пол и прикрываю глаза, пытаясь выдохнуть. Мои руки вытянуты к низу, я сжимаю одно из запястий, на котором нет серебряных часов, и повторяю не в слух: «Успокойся. Ты этого ждал и мечтал. Мечта сбылась. Все пойдет так, как пойдет. Ты не испортишь».

Но это перестает иметь значение, ведь до ушей доносятся первые ноты, и сердце прекращает биться. Я закусываю подрагивающую губу и непроизвольно поворачиваю голову к выходу дома, впиваясь глазами в светлый зал ресторана, а затем смыкаю челюсть в переизбытке: вижу шевеление, малую суету. И все. Это настает.

Это наконец-то случается. Та секунда, которую я буду проигрывать в воспоминаниях до конца своего существования. Я отчаянно борюсь с тем, чтобы не запрокинуть голову от мигом возникших слез — они не льются, но накатывают.

Она держится за джентльменское предплечье Чейза. Идет робко, опустив нос, роняя пару выпущенных локонов из некрепкой прически. Платье... друг верно говорил: ахренеть не встать. Белое, с молочным подкладом. Плечи и ключицы открыты, от груди корсет с линиями и узорами, а к низу свободное, в пол. Немного выше локтей красиво завязаны веревочки, от которых исходит свободная ситцевая ткань, перетекая в рукава на запястьях. Оно не броское, но оно идеальное. Ничего вычурного. Бо не любит такое, она выбирала сердцем — и мое вот-вот разорвется. Нежная девочка. Моя любимая девочка. Переступает по лепесткам, неровно дыша, с улыбкой, боясь поднять взгляд — она ведь тоже переживала по своим причинам, и в ней наш ребенок, у нее и без того нервов хватает.

— Тебе повезло, старик, — шепотом проговаривает Мэт за спиной, будучи также прикованным к ней.

— Я знаю, — тихо отзываюсь с дрожью.

Они ближе и ближе с каждой нотой песни. У меня руки потряхивает, и я сжимаю и разжимаю одну из них несколько раз, перед тем, как протянуть ее. Чейз отпускает мою жену и ответственно ждёт, когда я ее коснусь. Она рядом. В полу-шаге. Выдыхает и поднимает взгляд, протягивая мне свою хрупкую ладонь, которую я мигом беру и напропалую шепчу:

— Я тебя люблю, ты прекрасна. Как вы себя чувствуете? — мельком обвожу взглядом живот, скрытый под слоями платья.

Пока никто не уловил посыл возвращаюсь к лицу. Макияж есть, но он такой... чистый. Она невероятная. Каблуки не надела: сужу по тому, что в росте не поменялась. Там наверняка кроссовки: их подол скрывает. Я не знаю. Я ее обожаю. Я сейчас погибну, это что-то нереальное.

— Я тебя люблю, ты тоже красив, — заикается, вставая передо мной, близко, не прекращая скользить по моему наряду любовными глазами, — Мы в порядке. Но я боюсь забыть речь.

Идентично, любимая, мы идеальная пара.

— Не забудешь, — утешаю, мотнув головой, — Я любую твою речь люблю заранее.

Хочу поцеловать ее, но так не делается, мне позволено только после всех слов. Не могу налюбоваться: итак вечно в ней тону, а сегодня с концами. Перескакиваю с пухлых губ, где нанесен розовый блеск, к большим глазам с длинными ресницами. Изучаю цепочку, уложенную на изящных ключицах, и застываю. Я дарил. Ту, с голубым камушком. В больнице. Рассуждал ранее: это наша история, такая, какая есть, и бежать от нее лишено смысла. Мы приняли случившееся. Избавились от всех триггеров. Недавно даже смеялись с Билла Картера: оскорбляли его, лежа в объятиях друг друга. Все прошлое не забыто, но оно больше не приводит в страх.

Тереза открывает торжество. Что-то говорит. Я пропускаю мимо, честно. Все внимание на ней. Весь я в ней. Такая маленькая, такая родная, такая моя. Носит нашего ребенка. Смелая и сильная. Я им двоим все на свете отдам. Что захотят — им даже не нужно просить. Завалю любовью, буду тем, кто их заслуживает.

Бо, кажется, тоже не слушает. Смотрит так, как смотрят на человека, без которого себя не представляешь. И я уже не тот Курт, который сомневается, что это возможно.

— Слово предоставляется невесте, — тепло сообщает Тереза и передает микрофон.

Нежные руки девушки вздрагивают в моих, и я сжимаю их покрепче, обводя пальцем тыльные стороны с тихим:

— Я рядом. Не бойся ничего, пожалуйста. Все хорошо.

Ей запрещено нервничать. Я обязан вселить уверенность: даже если сам ни черта не уверен. Плечи моей жены опускаются в малом облегчении. Она кивает и берет микрофон. Все затихают: море слышно. Поистине серьезный момент, который никто не смеет разрушить. Бо дает себе несколько секунд и с тревогой начинает, держа микрофон недалеко от рта.

С первого предложения я признаю, что слезы покатятся.

— Не так давно я вычитала цитату, она попалась мне случайно: «Разрушь во мне то, что нуждается в разрушении. Укрепи то, что нуждается в укреплении», — я вбираю кислород отрывками, вровень ей, не отпуская одну из рук, не разрывая зрительного контакта, — Это сказал Джефф Фостер. Я хочу приступить к своей речи именно с этих слов, ведь они как нельзя лучше описывают нашу историю. Курт Уилсон встретился мне одной ночью: абсолютно чужой, моя полная противоположность, холодный, закрытый и дерзкий. Однако все затрепетало, стоило этому парню дотронуться моих плеч на миг. Я получила его кофту — он накинул ее без спроса, чтобы не мерзла. А следом мы исчезли из жизней друг друга, считая, что больше не пересечемся. Но вот, спустя два года, мы стоим здесь и говорим эти речи. Ты передо мной, невозможно нужный, самый любимый и красивый, — я не могу спрятать улыбку, на миг тупясь в ноги от возникшего смущения, а Бо чувственно улыбается подрагивающими губами, — Я задалась вопросом: как мы пришли к этому? Каковы были главные пункты? И у меня получилось их выявить, — она делает короткую паузу, я наполняюсь пущим волнением, — Тот момент, когда ты приехал ко мне на помощь, по звонку. Сорвался в три часа ночи, примчал за пятнадцать минут, выручил и позаботился. Я помню то наше первое объятие. Ты шептал: «Тише, тише, садись в машину, нужно тебя отогреть». Гладил по голове, — она коротко всхлипывает, и я, не сдержавшись, тянусь к ее щеке, убирая пару слез с лаской, хотя сам заплачу, — Ты убрал все плохое, хоть и был немногословен, порой резок. Это первый момент, который меня не просто потянул к тебе, а зацепил. Потом я пришла к тебе, чтобы выразить благодарность. Там мне встретился Мэт, — она секундно смотрит за мою спину, на друга, — Ты не в курсе, но он сказал мне одну фразу: «Курт? Нет, он не встречается». Что ж... кто смеется последним, Курт Уилсон? — дразнит сквозь слезы, и гости посмеиваются, в то время как я слабо улыбаюсь с сожалением, ведь тот период был ужасен, — Ты выручал меня регулярно, как бы мы не ссорились. Ты всегда спасал, все, что ты хотел — оберегать. Ты не умел быть хорошим, но ты пытался им быть, и я благодарна тебе за то, что ты не опустил руки. Ты никогда их не опускал. Поэтому мы с тобой здесь, Курт. Ты не сдавался, когда сдавалась я, ты не отрекался, когда я уходила, ты был и есть преданным до последней капли, и я знаю, что это ни за что не изменится...

— Не изменится, — клянусь, целуя в щеку, так как ее слезы вновь задают слабый темп.

Гости тоже всхлипывают от трогательности картины. Я заставляю себя отдалиться на несколько сантиметров, глазами прося прощение за то, что перебил.

— Второй момент, который безвозвратно влюбил меня в тебя — наш первый поцелуй. Он произошел в мотеле, что как-то некрасиво, ведь я приличная девушка, — подшучивает, и до ушей доносится всеобщий искренний смех, а мне снова жаль, ведь она и вправду заслуживает другого, — Ты был напористым, это взрыв, наши накопившиеся чувства наконец прорвались, но, Курт, ты думал обо мне, а не о себе. Все оборвал, хотя мог продолжать. И это то, что ты делаешь постоянно: ведешь себя аккуратно и обходительно, за что я также благодарна. Мне казалось, что книжных мужчин не существует. Ошибалась. Но даже так: ни один книжный мужчина не стоит рядом с тобой, как и в целом любые мужчины. Я не встречала никого, кто был бы настолько внимательным к моим чувствам, настолько осторожным, настолько поглощенным любовью. Третий момент: твое письмо и твои стихи, посвященные мне. Четвертый: то, как ты выхаживал меня, когда я была без сил. Ты доказывал свою любовь тут и там, ты не кричал о ней, ты показывал действиями. Спасибо тебе за это, Курт. Спасибо тебе за все.

Недолгое молчание, где она подготавливается к следующей части, разрешает мне вновь примкнуть к ней поцелуем: на этот раз в лоб и висок. Я глажу ее по талии, обращаясь к Богу в благодарности того, что он услышал мои молитвы.

— Говорят, дети повторяю судьбу своих родителей. И я счастлива, что встретила тебя, потому что я бы никогда не хотела повторить судьбу своих, но судьбы твоих я повторить мечтаю, и мечта исполняется, — я смыкаю зубы от укола боли за несправедливость ее жизни, а девушка поворачивается к моим маме и отцу, — Спасибо вам за то, что я имею возможность делить дни с этим мужчиной. Без него у меня бы не было смысла, он мой свет и мой дом — за этот бесценный подарок я не отплачу ничем, поэтому прошу поверить в величину моей благодарность, — семья чутко улыбается, мама всхлипывает, отец прикрывает глаза и мотает подбородком в обилии чувств, а Бо снова обращается ко мне,— Курт... ты знаешь, что было бы глупо опустить другую часть нашей истории. Темную часть, — дыхание спирает, я киваю, будучи согласным, — Мы не можем идеализировать то, что не было идеальным. Мы оба делали больно, мы разбивали друг другу сердца — порой казалось, что их уже не склеить. Когда я писала эту речь, не обошлось без воспоминаний о тех месяцах страданий. Но вот что главное: ничто из этого не заставило меня усомниться в своем решении. В решении стать твоей женой. Я не подумала о том, чтобы отказаться от тебя, и я обещаю, что ни за что не подумаю когда-либо отныне. Скоро, когда ты оденешь на меня кольцо, когда я одену кольцо на тебя — это наша самая громкая и твердая клятва в верности до конца совместных дней. Неважно, когда именно наступит конец, потому что в моем сердце ты всегда будешь бесконечно любим, моя душа будет с тобой во что бы то ни стало: во всех мирах, во всех параллельных вселенных. Неважно, когда именно наступит последний вздох, потому что даже после него я не прекращу тебя любить. Сколько бы нам не отвел господь, я буду внимать каждую секунду со счастьем, ведь в ней есть ты, а это все, что я когда-либо искала, — мы плачем оба, нам ничего не поможет, я вытираю то свои глаза, то ее прекрасное лицо, — Ты разрушил во мне то, что нуждалось в разрушении. Ты укрепил во мне то, что просило укрепления. Ты подарил мне покой, ты стал моим покоем, ты стал для меня всем. Я... я очень тебя люблю.

Бо опускает микрофон, и я ломаюсь, сгребая ее в объятия, проходясь ладонями по спине. Она жмется, роняет лоб на мою грудь, закрытую пиджаком, и мне так чертовски трудно не поцеловать ее в губы, не унести ее отсюда подальше, чтобы обласкать. Собравшиеся хлопают, Мэт позади рыдает, как и Лия спереди.

— Не плачь так, все хорошо, я тебя люблю, котенок, — шепчу, шмыгая носом, притираясь щекой ее щеке, — Не болит ничего? Не тошнит?

— Нет, совсем, — тихо отвечает, работая над эмоциями, и, неизменно, ляпает невпопад, — Но я бы не отказалась, если бы губы болели от твоих долгих поцелуев.

Я растягиваюсь в улыбке, а она вспыхивает и застывает, когда до нее доходит в каком ключе я воспринял услышанное. Любимая. Просто: самая любимая.

— Поверь, я устрою это всем твоим губам, — обещаю, ненароком коснувшись уха, — Уже извелся. Два дня без тебя.

— Полтора, — стеснительно подчеркивает, — Но я тоже соскучилась.

— Жених, Ваше слово, — напоминает Тереза.

Я закусываю губу, перенимая микрофон. Бо отстраняется и подбадривает, сжимая одну мою руку. Так... теперь пришло время снова заплакать, верно? Собравшиеся вновь погружаются в тишину, а я даю себе полминуты, прокручивая заготовленное. Ладно, это нестрашно. Уже не так пугает, как час назад.

— Когда писал предложение за предложением, застопорился: с чего начать? — сбивчиво выдыхаю, — Единственное, что понял: точно не со слова «я». Ты была и есть для меня тем человеком, которого я ставил и ставлю превыше себя. Это не поменяется. Брендон Ленновски пытался направить меня в русло: «Ты должен ценить себя не меньше, чем ценишь ее». Я согласен с ним во многом, но не в этом, и я уверен, что никогда не буду придерживаться такого правила, ведь любить — означает быть готовым отдать жизнь за свою любовь. И я за тебя готов, Бо, ты не имеешь сомнений, — произношу ей в глаза, и девушка кивает с немым: «я тоже, мы оба такие», — Я узнал о любви, благодаря тебе. Я узнал, что лучше погибнуть живым, чем существовать мертвым. Таким я был до встречи с тобой — без цели и смысла. Ты вселила надежду в мои дни, — я запрокидываю голову на секунду, а она подходит и тянется к моему лицу, утирая влагу трясущимися ладошками, — Я знаю, что признавался тебе в чувствах множество раз, разными способами, и ты это знаешь тоже. Но сегодня, стоя здесь, держа тебя за руку, я хочу сказать вновь: я благодарен небесам за то, что имею возможность быть с тобой вместе.

Я убираю микрофон, чтобы дозволенный всхлип не разлетелся по округе, и девушка встает на носки, целует мое плечо, поглаживая по затылку.

— Мне всегда было проще показать тебе то, что в груди, через контакт, я ужасен в разговорах. Эту речь я продумывал месяц, пытаясь выбрать слова, которые бы точно описали то, что мое сердце испытывает к тебе. Убедился в очередной раз: ничто не передаст мою любовь так, как мои глаза. Поэтому я буду говорить, а ты смотри в них, пожалуйста, чтобы точно знать, что я не лгу ни в одном слоге, чтобы понимать, как многое скрывается за этими глупыми буквами, которыми я не умею пользоваться, — она снова кивает, сдерживая очередную порцию слез, — Однажды ты выдвинула, что люди плачут от счастья — и это нормально. Я не понял сразу, но со временем до меня дошло, я пережил это на себе, как переживаю и сейчас. Ты та девушка, с которой я не стыжусь себя настоящего. С которой мне не нужно играть роль. Которая примет меня, даже если я действительно дерьмов в том или ином аспекте — да, ты прогоняла когда-то, но ты возвращалась, и это не совсем моя заслуга, Бо, это твое любящее сердце — я безвозмездно благодарен ему за то, что оно любит такого, как я. И я твое сердце не подведу: сделаю все возможное и невозможное, чтобы ты была спокойна и счастлива. Просыпаясь с тобой утром, каким бы тяжелым не планировался день, я радуюсь ему, ведь ты близко и ты моя. Я не могу страдать ни по какому поводу, если ты в моих руках — в тебе мой мир, и это самый прекрасный мир из всех миров, — гости ревут поголовно, в том числе и парень Китти, ведь концентрация признаний зашкаливает, — Я был мудаком долгое время, и я благодарен за то, что ты отворачивалась в такие моменты — это заставило меня измениться, стать лучшей версией себя. Ты показала, каким быть запрещено, чтобы я стал тем, кто достоин держаться рядом с тобой. И я клянусь, что сохраню каждый дюйм твоей кожи, твоей улыбки, твоего светлого сердца, твоей души, которая греет даже в самые холодные минуты.

Меня обдает страхом перед следующими словами:

— До сих пор я боюсь проснуться, Бо. Проснуться без тебя, понять, что тебя нет. Что все это сон, что я один, что я не успел, — девушка отрицательно мотает головой, отчаянно, — То, что мы имеем с тобой — еще полтора года назад было недосягаемым. Ты моя невеста, через пару минут — жена. Такая... черт возьми, ты такая красивая, господи...

Я утыкаюсь в свою руку, переводя дыхание. Люди хлопают в качестве поддержки, Бо обнимает меня за шею и целует в челюсть, произнося переполненное:

— Это не сон. Ни за что. Мы вместе, я тебя люблю, я с тобой.

Я прислоняю губы к уголку ее губ, шепча:

— Вместе, — и принуждаю себя выпрямиться, — Ты решила вступить в брак с тем, кто неразлучен с Гуглом, — ее озаряет нежная улыбка, — За наши отношения я перечитал все сайты по тому, как действовать верно в тех или иных ситуациях. Однако последние полгода я почти не пользуюсь этим: дорос до того, кто умеет выбирать правильный путь без подсказок. Поэтому теперь я имею право попросить тебя обменяться кольцами. Я надежный мужчина, Бо, и я буду таким, пока мое сердце бьется. Я не обижу тебя и не предам. Я защищу тебя от всех бед. Я буду твоей стеной, я буду тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Ты сделала меня счастливым, избавила от тьмы, являлась и являешься маяком — выходя с работы, каким бы усталым я не был, меня обволакивает тепло, потому что дома ждешь ты. Наша семья... это чудо, Беатрис. Ты — мое чудо, меня не волнует какие-то общепринятые семь чудес света. Ты — единственная и неповторимая. Мне не хватит времени, которое нам отвели, чтобы показать тебе все, что я чувствую. Поэтому, если ты не против, я заполню каждую нашу секунду обилием любви — передам хотя бы часть. Ты нужна. Все, что связано с тобой, нужно не меньше. Давай закрепим то, что приобрели. Давай создадим новое. Я тебя люблю, Бо.

Дальше, как в тумане. Нас просят повторять клятвы в верности, клятвы быть друг с другом в болезни и здравии, что-то еще: я опять отсчитываю мгновения до главного события. И, наконец, ставя подписи, мы берём кольца. Поочередно надеваем их: плавным жестом, робким. Я любуюсь картиной наших рук, и опоминаюсь под голос Терезы:

— Жених, можете поцеловать невесту.

Зеленый свет. Обхватываю ее, наклоняюсь и дотрагиваюсь губами долгожданных губ. Сбоку разносятся хлопки рук, аплодисменты — наплевать. Не могу перестать. Не могу себя оттянуть. Она отвечает с той же нуждой. Растворяется во мне. Я растворяюсь в ней.

«Семья».
— Беатрис и Курт Уилсоны.

___________________________
От автора: следующий эпилог последний! Там мы прочтем поздравления гостей, увидим горячую сцену и попрощаемся с нашими любимыми героями, застав картину их будущего. Безмерно вас благодарю за преданность моему творчеству.