Разрушение

Что ты чувствуешь, проснувшись с любимой женщиной, невестой, почти женой, которая, к тому же, раздета? Это сложно назвать коротким словом «любовь». Мне непонятно, как люди уместили всеобъемлющее чувство в шесть букв. Если бы я открыл рот и попытался описать, то меня было бы не заткнуть лет десять, и речь вышла бы максимально превратной — в формулировках я не силен. К счастью, на этот случай существуют прикосновения — через них мне всегда показать проще.

И я показал этой ночью.

Она сопит на моей груди, прижавшись своей голой грудью. Я, наверное, сплю, и все это ненастоящее, если брать в расчет те ужасные месяцы до мая.

На ее руке кольцо — это единственное, что на ней вообще есть, и я честно не верю, что моя реальность такова. За окном взошло солнце: оно блестит на тихом море. Лучи пробиваются в комнату, греют спину девушки и морщат мои глаза. Я прикрываю одну сторона лица, чтобы смотреть на нее без помех.

Предложение, поцелуи, ее бедра сверху, она подо мной — я бы прокрутил все по новой и ничего бы не изменил. Так мало... я бы любил ее еще несколько часов, но она уснула — и это трахнуло мое сердце окончательно. Мы оба липкие, постель испачкана любовью. С момента пробуждения единственное, что царит в моих мыслях — утащить ее в душ и исполнить свое обещание. Не знаю, как от нее оторваться, когда теперь мне вновь позволено трогать. Я не должен быть настойчивым, обязан думать головой, а не членом, но это так чертовски трудно, когда она полностью обнажена и лежит вплотную... Хорошо вспоминается момент из подросткового возраста, мне было семнадцать.

«— Когда ты встретишь ту самую девушку, сын, тебе нельзя быть мудаком, который только и делает, что подгадывает момент, как с ней переспать, — вздыхает отец, вытирая пот со лба, — Будь внимателен к ее чувствам, всегда.

Я закатываю глаза: ему все равно не видно, стоит спиной. Гребаная теплица с томатами мамы. Она покупает свои дряные кусты, а нам здесь землю подготавливать, чтобы она потом пришла сажать. Нет, я не хочу, чтобы копала она, я бы ей не дал, но и сам, вашу мать, не горю желанием. К тому же мой карман вибрирует от СМС Куприс — она ждёт меня с пачкой гандонов, родаки свалили до завтра, и я конкретно теряю хреново время.

— Я с кем говорю? — сурово чеканит, — Рот от жары слипся?

Я вкатываю нижнюю губу меж зубов и сажусь на деревянную балку грядки. Это надолго. Сраные помидоры — вот, что мне сегодня светит. А мог быть необычный секс. Куприс намекнула на что-то пожестче: мы встречаемся пару месяцев, чисто переспать. Я, как бы, и без того норм трахаю, но поэкспериментировать интересно. Недавно она со мной кончила — ну победа ведь. Доводить девушек — странный механизм, у меня не получается. А надо, чтобы получалось. Не для их восторга, на это наплевать. Чисто для себя, чтобы быть лучшим.

— Да, да, забота, — утомленно киваю.

Я папу уважаю, но порой он несет какой-то бред. Мы в другом мире, если он там встретил мою маму и в ней души ни чает, то это было в прошлом: люди сходились раз и на всю жизнь. Сейчас не так. И сдалась мне «та самая девушка»? Зачем она в единственном числе, если можно иметь не тех самых, но множество? Я всего имел две женщины, впереди много открытий. Иисусе, скажите моему отцу, что не все мужчины однолюбы и я таковым не стану.

— Еще что? — всаживает лопату в торф резким движением.

А ведь я мог бы уже резко всаживать блондинке по самые...

— Сука, ты ахренел вообще? — рычит, и я подскакиваю, кое-как ловя летящую лопату, — Что расселся?! Я тебе сказал заниматься второй грядкой, работу дал попроще, а тебе и это «невмоготу»?

— Ну пап...

— Теперь ты копаешь. Вернусь через полчаса: чтобы все сделал. Раз тебе моя компания наскучивает, то делай сам.

Я смотрю за его грубыми шагами и вскоре остаюсь в подавляющем зное один. Футболка пропотела под подмышками, как и все в штанах — на душ уйдет лишние двадцать минут. Ненавижу помидоры. Ненавижу любовь».

Я придурок, но его слова усвоил. Да, был ужасным с Бо, однако ни разу не обидел в плане близости. Никак не давил. И это не какой-то подвиг, это то, что нормально, не заслуживает признания — я лишь рассуждаю о том, что не могу ей надоедать, активно лезть — так нельзя. Надеюсь, она даст какой-то намек, потому что я безмерно хочу быть близко с ней каждую минуту — не ради того, чтобы удовлетворится, а ради той особенной связи, ради того, чтобы чувствовать.

Мои губы сами стремятся к макушке: я заправляю волосы за уши и чуть склоняюсь, чтобы поцеловать. Не хочу ее будить, как бы то ни было. Ее мирное дыхание, безмятежное лицо, доверие — я мечтал о подобном утре слишком долго.

«— Что с той девушкой у тебя? — ненавязчиво спрашивает, пока мы меняем летнюю резину на зимнюю, — Сара, верно?

Черт, ну только не об этом... мне все еще стыдно после той сцены. Они вернулись домой прямо в разгар нашего процесса: я знаю, что мои родители видели мой член, очевидно, да, но ведь не во взрослом возрасте, черт подери. Плюсом он еще секундно стоял, пока я эту дебилку с себя спихивал и ширинку застегивал. Настоящий позор.

— Ничего, зависаем, — отмахиваюсь, проворачивая большую гайку на шине.

Похоже это выливается во что-то серьезное. Я не планировал. Как-то само завертелось. Она призналась мне в любви после того, как я пихнул в плечо дегенерата, который ее, вроде как, облапал. Было неловко. Я не понимаю зачем она привязалась. С другой стороны... она неплоха в сексе. Красивая, не безмозглая. Почему бы и нет? До нее у меня были Райли и Куприс — с ними я всегда держал в уме, что все временно. Пора брать хоть какую-то ответственность. Нет, семью я с Сарой заводить не буду, естественно — я ни с кем не стану в принципе. Но вступить в отношения, где существуют обычные посиделки, а не только трах... так ведь и делают люди. Не знаю, слишком сложно. Я не хочу трахать только ее до конца жизни, но и искать разных глупо.

— Мое мнение интересует?

Я молчу пару секунд, а затем тихо произношу:

— Не подходит, да?

Папа тоже молчит: видно, что выражения подбирает, обидеть меня боится. А чем? Он про моих девушек ни разу слова плохого не сказал, хоть они ему и не нравились категорично. Бессмысленная вежливость. Мне плевать что он про них думает, с какой стати это меня должно волновать? Я не расстроюсь.

— Тебя беспокоит, что не подходит? — наконец выдает.

— Меня беспокоит, что я обязан быть серьезным, если с кем-то сплю, — мотаю головой на изнеможенном выдохе, — От меня ждут серьезности, я не хочу быть плохим парнем, ты меня не этому учил.

— Тогда не будь им, — кивает, — Кольцо просто не весь. Ходить гулять тоже с кем попало... поверь, не надо. Себя растеряешь в многочисленных связях.

Я хмыкаю, откладывая гаечный ключ и потирая ладони об штанины.

— Откуда ты знаешь?

У него с мамой крепкая любовь. Она делилась, что они познакомились в непростой период папы, но я уверен, что это не было связано с чем-то, где присутствовало бесчестное количество женщин. Он ведь однолюб. А однолюбы так себя не ведут по заводским настройкам.

Отец прикрывает глаза и коротко отвечает, прежде чем сменить вектор темы:

— Знаю, поверь. С Сарой расстанетесь когда-то. Встретишь потом ту, с кем всего захочешь. Обязательно встретишь.

Я гляжу на оставшееся колесо: три уже повешено. Мы с папой мало понимаем друг друга в некоторых ситуациях. Или я не понимаю его, в то время как он понимает отлично — это слишком запутано, чтобы судить объективно. Тем не менее я дорожу такими мгновениями. Если кого и люблю — семью.

— Как же я ее отличу среди прочих?

Он улыбается, погружаясь в свои мысли на мгновение. Да, вспоминает маму. Опять же: нет такого в наших реалиях, как он не угомонится?

— Сердце иначе застучит. И, думая о ней, не секс в голове будет, а желание беречь.

Покажите мне ту ненаглядную, которую я прежде всего не грубо трахать хотеть буду, а нежно касаться — я вам руку пожму, а потом палец выверну, потому что вы несете чушь.

Какая она будет, если и будет? Предположим в теории, что этот бред — не бред. Блондинка или русая — у меня все девушки такие. Брюнетки — не мой типаж. Глаза... да похрен на глаза, кому не насрать? Разве что тем дебилам, которые тараторят: «Я в ее зеленых заблудился, как в лесу». Заблудись, сука, с концами, жалкий сопляк: но хоть пасть завали, зачем себя мальчонкой выставляешь? Рост точно средний — маленькие милые, да, однако мне с ними что делать? На руках носить, чтобы целовать легче? Да не в жизнь я кого-то поднимать стану — чрезмерно близко, а я близко быть не люблю. Характер... я не вынесу ту, которая спорить со мной решит, так что выберу тихую. Короче: главное, чтобы не мелкая, не громкая, не зеленоглазая и не брюнетка».

Вот она: точь-в-точь та, которую я не хотел тогда. Которую я до смерти хочу сейчас. Как так случилось, что в ту ночь, после боя, мое сердце напрочь отмело все прошлые установки и всецело отдалось ей, без шанса бороться? Я ведь пытался себя от нее держать поодаль, был кошмарно потерян, утратил баланс, а позже обнаружил, что без нее баланса и не имел. С другими было совсем не так.

«— Курт! — умоляет Сара, — Тебе так сложно? Хотя бы раз.

Я шарюсь в телефоне, предпочитая игнорировать. Мы говорили на эту тему, и она не поняла. В чем смысл твердить одно и то же?

— Знаешь, любой другой парень мечтал бы сходить со мной на свидание. А ты не водил ни разу, — ядовито выплевывает, пытается поддеть, — Я выбрала место сама, давай сходим, тебе уже ничего не надо делать, кроме как одеться!

Я не поеду с ней в гребаный ресторан. Денег не жалко, жалко времени.

— Значит найди другого парня, — раздраженно выдавливаю, — Я, сука, не романтик, уясни наконец.

Она упирается языком в нижнюю губу и трясет ногой, сидя на стуле. Кажется, заплачет. Господи, ну что за цирк.

— Ты совсем меня не любишь? — произносит натянутым тоном, — На свидания не ходишь, в любви даже не признаешься, Курт. Почему? Мы же пара. Признайся мне хотя бы раз в любви.

Задолбало.

Я встаю, захватив свою футболку с ее кровати, вышагивая из комнаты, попутно одеваясь. Она бросается следом, скандалит:

— Да хотя бы поспи со мной одну ночь! Обнимемся и уснем! Как нормальные люди!

Я не выдерживаю. Оборачиваюсь и рычу ей прямо в налитые слезами глаза.

— Я не хочу с тобой спать, — она вздрагивает, как если бы моя правда была сродни новости о смертной казни, — Я не такой человек. Мы вместе, мы встречаемся, я уделяю свое время одной тебе и, черт, этого более чем достаточно. Чего ты хочешь? Я и без того тебе опора, что еще надо, а?

— Любви, — всхлипывает, — Мне надо твоей любви!».

Сейчас я понимаю о чем она говорила. Но я не мог дать ей то, чего не испытывал. Бо не приходилось вытаскивать из меня чувства, потому что они лились сами, ведь были и есть самыми чистыми.

Я умру в ту же секунду, если она уйдет. Я больше не пройду те испытания, не после того, как вновь обрел с ней счастье. Меня не хватит. Как затащить Бо в ЗАГС прямо сегодня? Физически трудно ждать, когда ее фамилия официально сменится на мою. Беатрис Уилсон. Господи, она ведь на самом деле будет моей женой. Матерью наших детей. Долбаная спираль... Бо не согласится ее вытащить, я даже тему поднимать не стану. Ей восемнадцать, эгоистично настраивать ее на мои стремления к чему-то большему. Но если каким-то восьмым чудом света моя сперма ультра-пробивная... я правда буду умолять девушку не делать аборт. В этом доме достаточно места для дочери или сына. Семья, семья, семья, семья... возможно, я уже не так молод, ведь не мечтаю о тусовках, только о родном.

— Курт, ты спишь? — сонно бормочет, — Я соскучилась.

Я часто моргаю, возвращаясь в нашу чудесную реальность. Ей, видимо, нравится трахать мое сердце регулярно, ведь эти слова заставляют пульс подскочить.

Моя ладонь спускается по тонкой спине, к талии, поглаживая. Не думай членом, думай головой, не подминай ее под себя и не выпрашивай, как нуждающийся мальчик, твою мать, соберись.

— Я же рядом, — шепчу ей в волосы, мягко трусь носом, — Весь здесь, с тобой.

— Мм, — соглашается, лениво ласкаясь, — Но все равно скучаю: когда ты любишь, всегда скучаешь, независимо от того, как вы близко.

Нет возражений. Она чертовски права. Ее маленькая рука ползет к моей шее, по торсу, который весь исцарапан, как и плечи. Я всегда давал ей знать, что это лишает меня рассудка — но она стеснялась. Полагаю, что ночью не заметила плоды своих стараний, и спохватится, когда разлепит глаза. Как объяснить, что эта боль невозможно приятна, подстегивает и будоражит?

— Мне это знакомо, — шепчу и аккуратно толкаю ее висок носом, дабы поцеловать, — Пора просыпаться. Сходить в душ и позавтракать.

Она тихо стонет и чуть выгибается спиной, отчего грудь трется о мою кожу. Твою мать, да перестань, я ведь изнемогаю с самого пробуждения, не мучай.

— По-моему ты ночью наелся, — спокойно заявляет, а следом распахивает глаза в смущении, будто осознала, что высказала свои мысли вслух, и это не сон.

Боже.

Нет, я не наелся, Беатрис, раз такая умная, то дай мне, черт возьми, поесть снова. Если бы мне предоставили выбор: «либо Вы трахаете ее ртом, но не получаете пищу, либо получаете пищу, но никогда не трахаете ее ртом», — то я бы умер от истощения, но счастливый.

Мне просто нравится то, как ей это нравится. И нравится ее вкус. И нравится быть тем, чье имя она кричит. Пусть она замолчит и оденется, иначе я заставлю ее потерять голос.

— Господи, я... это... прости, — лепечет, то отводя глаза, то смотря в мои, заливаясь краской, — И царапины... это больно?...

Этот ее «неуклюжий» рот... я искренне влюблен. Да, несет глупость, но очаровательно, мне необходимо получать порцию за порцией опять и опять. И в данный момент мне нужно этот рот поцеловать.

Я тяну ее за щеку и нежно соединяю наши губы, выпуская в них тяжелый выдох. Бо оторопела на миг, поступив с моим членом эгоистично: от этой невинной реакции он затвердел с новой силой. Я не знаю что люблю в ней больше: когда он смелая или когда застенчивая. Кажется, я съехал с катушек, при чем давно, потому что поражен и тем и тем. Мне любопытно... поддаться, поиграть по ее правилам. Конечно, я возьму все в свои руки через пять минут и не позволю ей командовать, и все же... без понятия, меня возбуждает идея того, как она берет верх — не ночная близость, там я направлял, несмотря на связанные запястья. Я имею в виду полноценную власть, на чуть-чуть. Опять же: я быстро подомну ее и вылюблю по своим правилам.

— Не больно. Только хорошо.

Мой язык настаивает на контакте, и девушка идет навстречу, поуспокоившись от ответа, подведя какие-то выводы. Когда-то она не умела целоваться — и это тоже было фантастически интимно. Сейчас действует гораздо более умело, если исключить малое стеснение. Не хочу, чтобы она меня смущалась. Хочу, чтобы чувствовала себя полностью раскрепощенной — она удивительно красива, бесконечно сексуальна, ей нужно знать, что это так, не сомневаться в себе.

— Душ, — хриплю в губы, судорожно сжимая талию, — Пошли.

Бо слабо улыбается, буквально светясь от счастья. Она здесь счастлива. На новом месте. Со мной. Господи, это потрясающее чувство — видеть ее такой беззаботной.

— Неси, — хмыкает, — Жених должен носить невесту на руках.

Я достаточно упоминал о трахе сердца, так что нетрудно догадаться, что со мной творится. Прижимаю ее к себе и поднимаюсь в сидячее положение. Заставляю тонкие ноги обвить торс, жадно прикасаюсь к заду и встаю, дразня сквозь поцелуй:

— Невеста попалась наглая.

Бо крепко держится за шею, мы минуем довольного Стича: в его миске дохренища корма со вчера. Я насыпал побольше: на всякий случай, если мы не отлипнем друг от друга ближайшие сутки. Нет, я не рассчитывал на полноценную близость, но надеялся на то, что она разрешит мне касаться.

— Найди другую, — выдает, отрывая губы и помещая их к челюсти... твою же мать.

Я пихаю дверь ногой, тут же занося ее в просторный душ: здесь все светло-коричневое и бежевое, приятные цвета. Подпираю ее бедра к стене и больше не могу игнорировать тот факт, что она без любого белья и конкретно мочит мою кожу.

Сама напросилась. Я ждал, мне дали согласие, я получу.

Господи, я пришел к вере. Пожалуйста, не наказывай меня за то, что я собираюсь безудержно брать эту девушку ближайшие пару недель, без отдыха, как не в себя, это не грех, это любовь, пойми, к тому же она почти моя жена, а в браке можно, да?

— Ни за что, — ворчу, включая тёплую воду, которая обдает нас, вынуждая секундно задохнуться, — Пусть наглая, но ты. Одна ты.

— То же самое, — дрожит, вызывая пущий пожар, — Пусть грубиян, но один ты.

Здесь есть каменное сиденье, исходит из стены. У меня зарождается уйма вариаций того, что именно я могу делать и в каких позах. Обожаю этот дом, как ни один прошлый.

Беру гель и наливаю его между нами, как бы пошло это не выглядело — дело не в грязных вещах, а в грязных телах. Мыльная жидкость стекает по ее груди, к нашим низам, вдоль животов, и я вынуждено ставлю Бо на ноги, чтобы поскорее отмыть и устроить беспорядок снова. Член притирается к ее коже: нет, лгу, конечно я притираю его, он не сам действует. Она закусывает губу, в порыве страсти я наклоняюсь, чтобы зацеловать ее вновь, но девушка упирается в мой торс ладонью, что побуждает молниеносно отстраниться на пару сантиметров.

— Что такое? — обеспокоено выпаливаю, встряхивая себя.

Бо вбирает «запотевший» кислород и сводит брови. Я думаю только том, что сделал что-то не так и что она невероятно красивая.

— Хочу посмотреть и... потрогать, — робко приподнимает плечи, — Можно?

Ох черт.

— Не спрашивай, — сосредоточенно киваю, — Конечно.

Короткая пауза, где она собирается духом. Я не уверен: отговаривать или молчать. Здесь сложно разобраться, однако это ее желание, и кто я такой, чтобы протестовать?

Бо кладет ладонь на мое тело, медленно ведя ее ниже и ниже. В ней тревога, и я не могу это вынести: нерасторопно склоняюсь, глажу щеку и невесомо втягиваю нижнюю губу в свои губы, смотря в глаза, не теряя контакта, чтобы уловить каждую микро-реакцию. Она тормозит совсем рядом, дает себе еще немного времени и с тряской дотрагивается кончиками пальцев. Кусает внутреннюю сторону щеки, и я мотаю головой, шепча:

— Все хорошо, я не сдвинусь, ты в безопасности.

— Знаю, — глухо отзывается, со стыдом, — Я стараюсь, прости, что ты с этим возишься.

— Не вожусь, — хмуро отрицаю, пока ее пальцы вновь проводят легкую линию вдоль длины, — Люблю.

Это работает: она улыбается, хоть и слабо.

— Знаешь, что я повторяла себе ночью? — застенчиво жмется.

Вниз и вверх — прерывающиеся линии, только подушечкам. Она так долго не трогала меня там, что я действительно давлю слабые звуки блаженства.

— Расскажи мне, — заправляю влажные волосы за ухо, оглядывая прекрасное лицо.

— Что твой член миролюбивый, что он... джентельмен, — скомкано признается, и я вскидываю брови, — Что он меня не обидит. Так себя успокаивала.

Я ее люблю.

— Что ж... — скрываю смех, который бы ее засмущал, — Этот джентельмен и вправду обходителен, ласков.

— Ну, с последним загнул, — усмехается, переключаясь на разговоры, и у меня ноет сердце от того, что все это из-за страха.

— Если и груб, то только с твоего позволения, — целую в уголок губ, надеясь утешить, — Не суди его строго, он в тебя влюблен, может порой выражать это рьяно.

— Как и хозяин, — бормочет, что все же вырывает из меня смешок.

Однако игривый настрой разом сметен, потому что девушка обхватывает меня рукой, не дает освоиться и проводит кольцом из пальцев пару поступательных раз: мой рот раскрывается, будто я получил удар под дых, но это приятно. Она смотрит за моей мимикой: внимательно, своими чудесными большими глазами. Все же решается: переводит взгляд на свою ладонь, которой сжимает меня прекрасным образом. Я прикован к ней: пристально слежу, а она дышит с перебоями. Часто моргает. Не боится. В голову лезет дурное. И я отвлекаю: собираю остатки геля с груди и спускаю пальцы, размещая их между ног, предварительно убедившись, что она не против. Из нее исходит облегченный стон, звучащий с оттенком благодарности, ведь все плохие воспоминания ушли. Тяну ее к себе, под струи, и потоки воды смывают все ненужное должны образом. Бо не перестает меня держать и изредка водить, проходясь по головке, что искренне сложно, ведь доставляет те ощущения, от которых я хочу зарыться в девичье тело отчаяннее.

— Ты...

Я перебиваю.

— Хочу снова слышать свое имя, — это предупреждение и просьба одновременно, — Ты будешь примерной девочкой, приземлишь свои бедра, раздвинешь ножки и отдашься моему рту. Это ясно?

Она растеряно приоткрывает губы, осмысливая команды, озирается на каменный выступ и заикается:

— А... сюда?

— Сюда и побыстрее, любимая, — подгоняю, ведь вижу в ней разгоревшееся желание.

Девушка слушается, пятится и сглатывает. Кажется, выговаривает что-то вроде: «Господи боже, ты меня убьешь». Я ласково толкаю ее, веля поторопиться, и точно знаю, что выполню свою работу в течение пары минут, ведь это положение окажет свое влияние, а мне останется лишь дернуть за правильные рычаги. Бо ежится и располагается на скамье, сводя ноги вместе и упираясь руками в поверхность, горбясь и алея. Я зачесываю свои мокрые волосы и сажусь перед ней на колени, тут же беря одну лодыжку, чтобы закинуть согнутую ногу себе на плечо. Вторую пихаю подальше и хриплю, покусывая внутреннюю сторону бедра, вровень с ее заливистым придыханием:

— Вот так, моя девочка, теперь все правильно.

С моего члена уже капает, я уверен. Жестокая пытка и рай, все вместе: ждать, но делать ей прекрасно. Я убеждаюсь, что это моя личная точка тотальной опьяненности, как только слышу:

— Курт... — тонким, молящим тоном.

Я пристраиваюсь к ее теплу с довольным стоном, и она разевает рот в борьбе: одна часть просит сохранить положение, а вторая стесняется. Я выталкиваю те мысли, которые помешают ее наслаждению: мой язык действует слегка давящими круговыми движениями, и я нисколько не скрываю, как мне это нравится, смотря ей в глаза. Естественная влага завладевает вкусовыми рецепторами: любой иной завтрак проигрывает этому, клянусь.

Она кладет руки мне на голову и расслабляется, путается в волосах, тянет мое лицо ближе к себе, на что я не могу отказать, параллельно сжимая ее грудь свободной рукой. И вот тот момент, который приносит мне наивысшую награду: переполненный эйфорией взгляд и сладкое хныканье — никогда не надоест.

— Пожалуйста, еще, да, Курт, слишком... слишком приятно...

Я усиливаю напор с поощряющим стоном, выписывая на ее скользкой коже самые развернутые любовные письма — об этом я и говорил. Мне легче показать, чем рассказать вслух. Ее ноги дрожат, подсказывая о скором финале, но мне нужно заставить ее трястись больше, а потому отодвигаюсь и выпрямляюсь, завлекая в поцелуй — она охотно поддается, а позже громко кричит, ведь мои пальцы входят внутрь, давя на нужные точки четкими движениями — ее колено теперь почти прижимается к ее плечу, и она явно помышляет о чем-то по типу: «он складывает меня, как сборщик складывает картонную коробку в сортировочном центре».

— Скажи мне, как это чувствуется, а? — тяжело дышу, переодически оглядывая все ее самые откровенные места, продолжая сгибать пальцы внутри, получая незатихающие плаксивые звуки, — Что ты испытываешь, Беатрис?

Она не планирует отвечать: даже не пытается шевелить ртом, поглощенная всем тем, что получает. Я не буду дразнить и затягивать это, но глубинная потребность слышать ее голос командует мне заставить девушку говорить.

— Ответь мне, красивая, — нежно шепчу, хоть и настаиваю, — Ну же, поделись как тебе хорошо.

Она капризно скулит, что пропитывает органы слуха. Ерзает и распадается, впивается в мои плечи, но все же вытаскивает слог за слогом.

— Это... это невероятно, черт, я очень тебя люблю.

На наших лбах испарина от жара, поднимающегося от воды. Я бы мог находиться в этой духоте всю жизнь и никогда не жаловаться. Припадаю ртом к шее, затем к груди, затем к животу, а следом хвалю, ведь именно это заводит ее так, как ничто иное:

— Хорошая девочка. Теперь ты кончишь для меня и будешь умницей во всем.

Я присасываюсь к ней, успеваю совершить несколько оборотов языком, но она выпаливает в мольбе, отодвигаясь:

— Я хочу кончить от твоего члена, пожалуйста, мне нужно это сейчас, хочу кончить с тобой, умоляю.

Это не я, это мой ноющий низ — он помыкает, орет подняться и ответить взаимностью. Я встаю на ноги и подтягиваю ее, перестраивая к себе спиной, ставя ее на колени, на скамью. Она с трудом ориентируется, и я помогаю ее маленькой запутанности: погружаюсь внутрь с отчаянным стоном облегчения, мигом поворачивая голову девушки к себе, впиваясь в губы глубоким поцелуем. Она бьется в агонии ощущений, скулит и кивает, а я умираю от того, как плотно меня обхватывают, от обилия влаги, созданной по моей вине. Я действую нежно, отвергая идею быть напористым. Окольцовываю талию предплечьем, сжимаю ладонью грудь, перехожу ласками к шее, вхожу аккуратно и устойчиво. У меня даже нет сил говорить, я лишь могу регулировать ракурс толчков в зависимости от громкости девичьих выкриков. Единственное, на что меня хватает, спустя несколько минут:

— Скажи, что ты моя. Пожалуйста, скажи, что только так, Беатрис.

Она изнеможенно отзывается, без заминок:

— Только твоя. Принадлежу тебе.

Она была права: я загнул с высказыванием про то, что мой член ласков. Потому что ее согласие приводит темп бедер в более резкий, хоть и все еще осторожный — это удивительное сочетание, которое я могу совмещать только с Беатрис Уилсон.

Я чувствую, как она сжимает меня плотнее и чаще: то, чего я ждал, чтобы позволить себе высвободиться. Без пальцев — так она просила. Поэтому не прикасаюсь, как бы того не хотел, держу руки на теле, но не между ног.  Она принимается колотится: мелко и безутешно. Захлебывается моим именем, выпрашивая дать то самое разрешение, которое ей постоянно необходимо в конце — в этом ее слабость, мои слова воздействуют на нее особенным образом, служат финальным аккордом.

— Я разрешаю, — хриплю, упираясь лбом в плечо, оттягивая свою разрядку последние пару минут, — Сейчас, Бо. Сейчас. Не смей меня ослушаться.

Я рехнусь. Ты понимаешь, что выбрал правильную женщину, когда эта самая женщина может сломить тебя одним коротким:

— Да, Курт, о... о господи, Курт, Курт!

В ней становится еще жарче, оргазм разворачивается с великой мощностью, сотрясая каждую частичку ее кожи. Она трясется в моей хватке, обмякает, а сразу после принимает всю мою жидкость с закрытыми глазами и хныканьем. Меня колотит, я рычу какие-то несвязанные проклятья, ругаюсь от интенсивности, после чего зацеловываю плечи в знак преданности и благодарности. Не выхожу. Не хочу выходить. Мне нужно быть в ней всегда, ведь только так я могу почувствовать себя единым с ней. Она постепенно оправляется, хлипко шепча что-то вроде:

— Нет, не снова, хотя бы пару часов.

Стоит признаться, что я хороший партнер хотя бы в этом аспекте: дал ей на целых пять минут больше от заявленного срока. Она сидела на моих коленях, смотря телевизор: я отодвинул белье, раздвинул тонкие ноги своими коленями и спустил домашние штаны, притеревшись к девушке и нерасторопно опустив на длину.

Она не выдвигала следующий тайминг, поэтому я решил быть вежливым и подождать до вечера. Мы проводили день на пляже, купаясь в море и загорая, смеясь и играясь со Стичем. Он сломал постройку из песка, над которой Бо пыхтела около часа. Я почти поругался, что было бессмысленно, но увидел его виноватую морду и предпочел не читать лекций. Бо гладила его и учила новым командам, переодически дрессируя и меня в том числе:

— А принесешь водички? А принесешь фрукты?

Это не было хамством. Она обращалась беззаботно, а после зацеловывала в челюсть, повиснув на шее, так что я, своего рода, стал вторым щенком, но был счастлив им быть. Хорошее познается в сравнении. В феврале я лежал в холодной комнате мотеля, на надувном матрасе, упитый водкой, без смысла жизни, в диком горе. В августе я в Аппеле, любуюсь тем, как моя почти жена любуется кольцом, смеюсь от игривых заявлений и бесконечно влюбленно изучаю широкую улыбку.

Бо удивленно покосилась на меня, когда я полез к ней вечером, перед сном. Пискнула:

— У тебя что, не все дома?

— Ммм, — пропустил я, утопая в контакте с ее кожей.

Мне было запрещено касаться, а ведь это то, без чего я и день сложно живу. Девушка застонала от поцелуев в шею. Влага на моих пальцах, которые я поместил в самое нуждающееся место, была очевидным намеком на то, что скучаю не один я. Еще раз. И снова. Мы опять заснули перепачканные, так и не добравшись до душа.

Наша жизнь в Аппеле началась прекрасно. И я надеюсь, что продолжится она так же. День за днем, неделя за неделей, год за годом — в тепле, любви и мире.

Иначе в чем суть? Разве не в том, чтобы в конце сложного пути тебя ждал свет? «Через тернии к звездам» — тернии у меня были. И звезды тоже нашлись.