Разрушение

Мне страшно.

Кажется, я сказала это вслух, потому что Курт останавливается и обводит меня пронзительным взглядом. Мы зашли в дом полминуты назад. Пришлось загнать Стича: он резвился в песке. А сейчас, будто смекая, поплелся в ванную и не издает ни звука. Мы медленно миновали гостиную: Курт вел меня, нежно держа за руку. Я одновременно впиваюсь в него пальцами и хочу выдернуть ладонь, потому что хаос нарастает. Нет, я не откажусь от идеи... пока что не откажусь, я не знаю, как все пойдет дальше, возможно, это будет настолько невыносимо больно, что я все же взмолюсь прекратить. Я в курсе, что парень ведет меня не на смертную казнь, голову на плаху класть не нужно, но это ощущается ровно таким образом. Сама попросила, никто не настаивал, не происходило давления, и насилия не состоится — это я понимаю, наверное. Я хочу его почувствовать, но я знаю, что ощущения будут болезненными. Однако я потерплю эту боль ради того, чтобы сблизиться, как прежде. Мы почти муж и жена. Я тоскую по нему. И единственное, что заставляет меня не спрятаться — любовь. Все во мне рвется к Курту навстречу, вот только мозг заражен испугом. Я плохо подберу слова для передачи этого конфликтующего состояния души.

Курт не расстроен, в нем нет осуждения или разочарования, что странно. Мог бы опечалиться моим недоверием, я бы поняла его, даже если бы пристыдил. Но он лишь заправляет локон моих волос покровительным жестом, дыша тихо и размеренно, будто прося меня работать с кислородом так же. Открытая коричневая дверь спальни находится за его спиной, мы почти на пороге. Темнота придает свою атмосферу: она не пугает, а наоборот успокаивает, я без понятия как это возможно.

— Я не сделаю ничего из того, на что ты не согласна, — тихо напоминает, глаза в глаза, — И, когда мы зайдем в спальню, ничего не произойдет. Мы не торопимся, я не буду сразу тебя раздевать или раздеваться сам. Медленно, котенок. Мне неважно, сколько времени это займет, помнишь?

Так он сказал в нашу прошлую близость в душе. Кажется, он специально возвращает меня в тот день: чтобы я осознала, как было хорошо, что в том удовольствии не было места для ужаса. Но это разные вещи. Там мне не приходилось снимать одежду и я не видела член парня. Он не смотрел на мое грязное тело. Он не собирался проникать в меня.

Я прошла уйму терапий с Ленновски, но даже с ними я не верю в то, что получу что-то приятное. Почему тогда иду на это? Я не знаю, уже рассуждала. Сердце идет само. Ему непреодолимо требуется, и я готова взорваться от противоречий с головой.

Хотя я была уверена, что и близость в душе будет отвратительной, а прошло все фантастически. И передо мной мой жених, с которым точно надежно. Он меня не обидит ни за что. Зачем тогда тревожиться?

— Я помню, — мямлю, — Хорошо, да, я все еще хочу, не думай, что я не хочу...

— Знаю, что хочешь, — мягко перебивает, поглаживая по руке, на которой надето помолвочное кольцо, — Но думаешь, что будет неприятно, так?

Я расширяю глаза, тут же кивая. Он что, обзавелся способностью читать мысли?

— Да, точно так, — кусаю губу и секундно сжимаюсь, тараторя, — Но ты не переживай, я потерплю, я не такая слабая...

По дому расстилается негромкий, хриплый и теплый, как песок на пляже, смех. Я таращусь на то, как Курт мотает головой и передвигает меня к себе так, что я утыкаюсь в его грудь. Он гладит мое зажатое тело и склоняется, сообщая на ухо беспредельно манящим голосом:

— Через пару часов, если ты все же разрешишь мне быть с тобой близко, эти стены, Беатрис, будут пропитаны тем, как сладко ты кричишь мое имя, — сказать, что я ошарашена, не сказать ничего, — Тебе не нужно терпеть боль, потому что ее не будет. Будет только хорошо, клянусь.

Я, черт возьми, пытаюсь соображать, честно. Просто эту низкую октаву мой слух напрочь забыл. Из-за нее ноги подкашиваются, а в горле сушит. Раньше парень постоянно буквально мурчал мне самые грязные вещи, ничуть не стесняясь. Этого не было сотни лет.

Он перебирает мои волосы и целует в щеку, держа губы поближе к уху: какого-то хрена это действительно заставляет меня концентрироваться на чем-то приятном. В животе опять тянет.

— Ты слишком... самоуверен, — сглатываю, часто хлопая ресницами, — Слишком самоуверен для того, кто только что боялся, что я не приму кольцо.

— Но ты приняла, — проводит крепкой рукой по талии, — И выглядела счастливой. Я хочу осчастливить тебя больше.

Я держусь за материал черной футболки, мну ткань, отвлекаясь на жар дыхания около мочки.

Слово «член». Я уже умею его говорить. Давай, Бо.

— Думаешь, что не забыл, как пользоваться своим членом? Прошло много времени, знаешь ли.

Я пытаюсь. Я все усилия прикладываю на то, чтобы вовлекаться в этот процесс, чтобы выкинуть из башки кошмар. Курт растягивается в улыбке: я не вижу, но чувствую.

— Проверишь, — коротко заверяет и отдаляется, чтобы шагать в спальню.

Он не тянет меня туда. Ждёт, когда я последую самостоятельно. Я наблюдаю за тем, как парень распахивает шторы панорамного окна и садится на чистое белье: после пробуждения Курт сходил в душ и застелил кровать. Он опирается руками на матрас, за своей спиной, и оглядывает мою фигуру, которая не пересекает линию порога. Нет, это не дерзкий взгляд. Приглашающий в нежной манере. Я вдыхаю свежий кислород и ступаю вперед, перебирая своими короткими ногами как-то неумело.

Он закусывает губу, когда я останавливаюсь в полуметре от него, перекатываясь с пятки на носок, как самая застенчивая девочка в мире. Ну какой же позор.

— Ты боишься моих рук, верно? — мягко уточняет, оставляя тон тихим.

В совокупности с картиной моря, за ним, момент воспринимается каким-то чудным сном. Здесь белые стены, бежевый паркет и широкая кровать: больше то ничего и нет, предстоит докупать. Сюда бы торшер в китайском стиле... да, самое время поразмыслить об интерьере.

— Я... эм... я переживаю, — скомкано отстукиваю, соглашаясь.

Он кивает с похвалой, что я говорю искренне.

— А мои губы? Их ты боишься? — аккуратное уточнение.

Что?

Ну, в теории, они со мной страшного не сделают. Типа... не превратятся в гигантов и не сожмут талию, не поднимут в воздух и не насадят на член... Господи боже, этот комикс был бы популярен в узких кругах.

— Нет, не боюсь, — приподнимаю плечи, — Что ты предлагаешь...

— Твой шнурок на штанах, — показывает глазами на две веревочки цвета хаки, которые торчат из выемок хлопковых брюк, — Могла бы ты достать его для меня?

Моя челюсть отвисает, а сердце стучит быстрее.

— Ты меня свяжешь? — испугано лепечу и делаю панический шаг назад.

Курт хмурится, серьезно произнося:

— Бо, вторая попытка на подумать.

Я тупая, да? Ведь до меня не доходит до тех пор, пока он не переносит вес вперед и... не выставляет руки.

Простите?...

— Свяжи мои руки, чтобы их не бояться, — мягко подбадривает, — Так тебе будет спокойнее.

Я не в бреду? Этот властный парень, мистер Доминант, предлагает мне сделать с ним это? Связанный Курт? Мне что, нужно сделать из него ту самую тушку курицы-гриль, которая кружится на вертеле, без шансов вырваться?

Не смей говорить это, не смей, Бо, держи свой рот на замке...

— Может, мне еще вставить тебе кляп, как поросенку яблоко на Рождество?

Миссия провалена.

Курт вскидывает брови и изучает меня в малом шоке: в этой короткой паузе я провалилась под землю, что было заслужено, конечно. Но затем к нему возвращается былой настрой, и он кое-как не хихикает над моим побелевшим от стыда лицом.

— Думаю, тебе невыгоден такой эксперимент, — растягивает с ухмылкой, и я замираю, — Разве тебе не хочется кончить от моего языка, любимая? Я планирую наконец усадить тебя на свое лицо, как и обещал.

Ага... я пропущу тот нюанс, что влага меж моих ног уже ощутима... этот засранец знает какое влияние на меня оказывают его речи.

Я туплюсь в свой шнурок, выглядя так, будто у меня появились задержки в развитии, и заикаюсь:

— Мне... серьезно...

— Серьезно, — уговаривает на выдохе, — Вытащи его и подойди ко мне, давай.

Ладно. Хорошо. Ладно. Я тяну за одну из веревок: она проскальзывает по талии, через резинку. Парень вновь выставляет руки, и есть в этом что-то чрезмерно будоражащее. Подчиняющийся Курт... помню, как уже чувствовала это в домике, посреди леса. Предполагала, что не понравится, а на деле оказалось чем-то необыкновенным, возбуждающим до кипения. Вот и сейчас: тепло растекается по конечностям, хотя мы не сдвинулись с метровой точки.

Я медленно иду к нему и ахаю, когда парень неожиданно поднимает одну из ладоней, касаясь моего подбородка, утягивая меня в требовательный поцелуй. Я наклоняюсь, одобряя его язык, скользящий по верхнему небу: сегодня мы целуемся глубоко впервые за шесть с половиной месяцев, просто напоминаю. Он грузно выдыхает, когда я опираюсь на его плечи и подаю голову ближе, отвечая взаимностью: и, несмотря на огонь его губ, пальцы держат подбородок совсем ласково. Наши выдохи спорят друг с другом, выражая неконтролируемую тоску, и я не знаю, как дожила до того момента, когда подобное перестало меня пугать и начало заводить. Он пробует и исследует каждый дюйм моего рта, и, получая взаимность, издает славленный гул удовольствия. Я прикусываю зубами его нижнюю губу и чувствую всю разочарованность мужского тела: оно в прямом смысле пылает от любого предоставляемого контакта. Курт отдаляется, карие глаза скользят по моим припухшим розовым губам и шее, где, не удивлюсь, пробивается пульс.

— Свяжи меня, потому что я хочу перейти к другим поцелуям, — хрипит, звуча в острой нужде, — Разреши мне тебя любить, разреши мне тебе показать.

Я без пяти секунд лужа. Но мою голову опять забивают сомнения, касательно того, что назревает, и парень вытесняет этот ураган:

— Не надо. Прекрати думать. Начни чувствовать. Я не возьму тебя, пока ты сама не попросишь, мы сейчас только тобой занимаемся.

Я непросто киваю и часто моргаю, когда расправляю шнурок. Курт как-то связывал меня ремнем, но то был ремень, и я не имею ни малейшего представления о том, как действовать правильно. Это не то, что я когда-либо вытворяла.

— Сложи пополам, — объясняет, держа запястье к запястью, — Оберни вокруг.

Я слушаюсь, нисколечко не ощущая себя здесь главной. Он решает, он ведет и руководит. С волнением оборачиваю руки, и Курт продолжает:

— Теперь продень две веревки в кольцо.

На мне молниеносно образовывается пустое выражение лица. Я оглядываю его, цокаю и бормочу:

— Да ты профи. Скольких девушек связывал?

Он почти закатывает глаза от вспышки ревности, но я отчетливо замечаю малую вину и неловкость.

— Это неважно, если ты — первая, кто связывает меня, — произносит, кусая нижнюю губу, — Поверь, никому, кроме тебя, этого не было позволено.

Я не задавалась вопросом того, сколько именно женщин побывало на члене парня. Он говорил, что трахался регулярно, чуть-ли не каждый день на боях и, как мне известно, это были разные дамы, почти не повторялись. Получается, если прикинуть... больше трехсот?... с учетом того, что и до боев у него были связи. Вот это нихрена себе... я жмурюсь и ворчу что-то невнятное, продевая концы веревки в кольцо, резко затягивая потуже, что выбивает из него гортанный звук.

— Ревнивый котенок, — дразнит, играя челюстью, будучи, похоже... заведенный малой болью, — Интересно будет разозлить тебя как-нибудь. Посмотреть, на что ты способна, — его глаза блестят чуть более темным оттенком, — Осталось сделать два оборота посередине: вниз и вверх. Потом завязать...

Я не даю ему договорить: ловко управляюсь с задачей. Затягиваю узел, а сверху еще и бантик, на который он косится, подавляя улыбку. Однако мой приступ недовольства спадает, как только опоминаюсь:

— Черт, это не слишком туго? Тебе не жмет?

Он посмеивается и мотает головой, потягивая запястья друг от друга, показывая мне:

— Нет, все в порядке, ты умница. Видишь? Я не выберусь, пока не развяжешь.

У меня внизу образовывается узел. Он действительно связан. Курт Уилсон. Накаченный, взрослый, до смерти красивый, высокий мужчина — и весь в моем распоряжении. Да-да. Не завидуем.

— Тебе придется быть вежливым, не так-ли? — тонко прочищаю горло, горя от смеси эмоций.

Он чуть ерзает, и я отказываюсь переводить взгляд на его штаны. Хотя... слишком много я о себе думаю, не от чего ему возбуждаться.

— Я буду, — прикрывает веки, как будто усмиряя себя, — Подойди поближе, — я наклоняю голову, издеваясь, и он чуть раздраженно добавляет, — Пожалуйста.

Когда-то я просила его быть вежливым мальчиком, отчитывала за плохие манеры. План парня действенный. Во мне гораздо меньше страха и все ярче желание. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, вставая впритык к кровати, между его разведенных ног. Курт сцепляет наши глаза и нерасторопно примыкает к животу, целуя через ткань, и даже это пускает по мне мурашки. Футболка сегодня не длинная: она доходит до резинки штанов. Я прекрасно понимаю что именно он запланировал, когда спускает губы к концу ткани, и вздрагиваю, больше не владея тревожным дыханием.

— Курт...

— Я люблю твою кожу, — уверяет, но тормозит, так как не получил разрешения, — Я не касался ее несколько месяцев. Я скучал.

Это правда: он не трогал меня с подвала, но не уверена, что подвал считается. Та наша близость, перед похищением, — тогда Курт в последний раз меня чувствовал. Я запускаю пальцы в его волнистые, длинные волосы, и шатко, практически хныча, шепчу:

— Тебе не будет противно? Я не понимаю... почему?

Ему больно от моих выводов: так кажется. Он мостит поцелуи через ткань вещи, скрепляя свои руки воедино, будто они рвутся к контакту.

— Я тебя люблю, — тихо повторяет, — Помнишь, говорил, что ты встретишь мужчину, который докажет тебе, какая ты прекрасная и удивительная?

Я горела температурой, пришла к нему в постель за исцелением, предварительно растоптав его долгим молчанием. Это было после того, как Курт забрал меня из клуба, когда я перепутала их номера с Биллом. Мне стыдно и совестно. Те дни — полнейший ад.

— Помню, — киваю и не даю ему закончить, — Я счастлива, что этот мужчина — ты. Я никого не хочу, кроме тебя, один ты нужен, — это трогает Курта до сердца, что понятно по благодарным глазам, — Ни один мужчина рядом с тобой не стоит, мне сравнивать мерзко, ты лучше всех.

— Бо... — растерянно бормочет, не ожидавши водопада признаний.

— Нет, не отрицай, — подрагиваю, не  разрывая наши взгляды, — Не смей иначе считать, — слюна с горем пополам проходит свой путь, я морщусь и спешно соглашаюсь, — Ты можешь, тебе все можно, но я могу расплакаться, мне от себя противно, я себя ненавижу...

Он затыкает меня: секундно приподнимается, касаясь губами губ. Словно пытается удержать меня, заставить поверить, как я ему дорога. Я всхлипываю и провожу ногтями по его шее, уповая отчаянным темпом, который он задал, и, через который он отрезает:

— Все, что он говорил тебе — дерьмо, — из него хлещет злость за то, как со мной обращались, он прочел в моем дневнике все жестокие реалии, все, в чем Джейк уверял меня, все оскорбления, — Он лжец, Бо. И он мертв. Ни одно его слово не было правдой. Мне не противно тебя целовать, я с ума схожу от желания, — слезы все же скатываются, и парень целует меня глубже и суетливее, как бы борясь, — Я не хочу касаться тебя так, как прежде, да. Потому что я хочу касаться тебя сильнее, чем раньше, касаться везде, бесконечно, пожалуйста, перестань думать, что ты мне неприятна, я тебя обожаю целиком и полностью, Беатрис.

Я раскрываю рот, когда он отрывается от губ и обезумевши перескакивает губами на шею, посасывая, слегка покусывая, фактически выбивая из меня непрошенный стон. И, пока я нахожусь в дымке, парень не теряет времени: отстраняется от шеи и пристраивается к полоске между футболкой и штанами, целуя... голую кожу живота, которую он открыл себе, поддев ткань носом. Я путаюсь, мои ресницы трепещут, а ногти впиваются в каменные плечи, пока его бархатные мокрые поцелуи завладевают миллиметрами тела, и это чертовски приятно: до дрожи в коленях. Он зацепляет резинку брюк зубами, безмолвно переспрашивая глазами, и я трясусь, но быстро киваю, пока не успела сочинить план побега. Какие еще слова, в конце то концов, мне нужны? Мне и впрямь остается лишь довериться, перебороть себя — ценно, что Курт не заставляет, продвигается исключительно по моим желаниям. Может, он прав? Может, мне будет хорошо? Мне ведь уже потрясающе. Может, так будет и дальше?

И он ненормальный, потому что уносит меня в тотальный шок: спускает штаны и припадает слабым укусом к моему центру, через белое кружевное белье, которое я надела, настраивая себя на интим. Из него льется хрип блаженства, как только из меня вырывается отчаянный стон. Я ошарашено вылупляюсь, наблюдая за тем, как он мочит мои и без того мокрые трусики, ни капельки не смущаясь, а лишь наслаждаясь, и я не нахожу в нем и толики омерзения.

— Я скучал по этому вкусу, любимая, — воркует, тяжело дыша, наверняка специально, чтобы разжигать меня жаркими выдохами, — Могу ли я распробовать тебя должным образом, м? Твое тело говорит мне «да». Что скажет твой милый рот?

Мой милый рот, черт подери, разучился говорить, он умеет только стонать.

— Курт... — хнычу, ведь он не успокаивается, продолжая оказывать на мой центр давление с помощью упругого языка, и это ужасно расстраивает, ведь мне конкретно мало, белье очевидно мешается, — Я не знаю, да, наверное да, прошу...

Он без промедлений прикусывает лишний материал и тянет его вниз, к штанам, приводя меня в уязвимый вид, и, не успевая я что-либо осознать в который раз, отдает умоляющий приказ, к счастью, не разглядывая мою наготу, дабы не сбить мой настрой.

— Я лягу на матрас, а ты заберешься сверху. И я не собираюсь ждать, ты сделаешь это быстро, ясно?

Твою мать, не осмысливай, иди за ним, слушайся.

— Мне ясно, — пищу.

В подтверждение окончательно выбираюсь из низов одежды, оставляя все на полу, и парень располагается на спине. Я заставляю свои конечности двигаться, ступая коленями на кровать и стопорясь около его шеи, прикрывая себя ладонями.

— Эм... нужно...

— Да, — безмерно хрипло командует, — Перекинь ножку, давай, садись, любимая, ни о чем не думай.

Он не задумывается о том, что может получить удар ногой в челюсть? Ведь я крайне неуклюжа, особенно в данный момент. Я все еще закрываю себя руками, боязливо переставляя колено, размещая себя над его, прости меня господи, лицом.

Этот взгляд.

Твою мать.

Голодный, одичалый, каким не был ни разу, что настоящее безумие. Я не находилась в таком положении, мы удовлетворяли друг друга ртами совместно, но то было немного иначе.

— Конкретно так я тоже ни с кем не делал, — вдруг признается, давая мне освоиться в новой позе, но это ухудшает ситуацию, ведь я впадаю в аут.

Что? У Курта Уилсона есть что-то неизведанное в сексе? Полагаю, это единственное, чего с ним не случалось. Конечно, кому бы он позволил брать над собой верх... разве что мне. Не знаю, кому я это сообщаю, его невидимым трехсот бывшим, но, опять же: не завидуем.

— Чувствуешь себя хорошо? Ты в порядке? — терпеливо уточняет, но ощущение такое, словно вот-вот начнет облизываться.

Ну, да, съешь меня, я не против... грех отказываться.

— Да, все хорошо...

Как только слова слетают с моих уст, парень приподнимает голову и приводит языком полоску по моему голому теплу, отчего я вскрикиваю, как дурочка, и чуть-ли не падаю, это невероятно, просто невероятно, невозможно, чтобы так было.

— Черт тебя подери, Беатрис, — гортанно стонет, растягивая влагу по рту, и я вижу, как его губы и нос блестят, потому что с меня буквально течет, и это стыд, — Моя умница, устроила такой громадный беспорядок, хотя еще не кончала.

Я хочу заткнуть его и хочу слушать его вечно, в этот момент я люблю его больше жизни и терпеть не могу. У меня плавится мозг, а я так хочу внятно существовать в реальности, ведь она удивительна.

— Просто опусти свои идеальные бедра, девочка, — торопит, прожорливо носясь по мне темными глазами, — Дай мне о тебе хорошо позаботиться.

Мои щеки разгорелись. Я бесполезна, глупое, ведомое создание, но мне нравится быть им сейчас, в ином случае мой мозг бы бился в конвульсиях паники. Этот чертов демон секса прекрасно знает что делать и что говорить, дабы я отключилась от мира. Нельзя ему не поддаться. Кем нужно быть, чтобы устоять перед Куртом Уилсоном? Даже Бэтмен и Супермен сняли бы трусы — правда Курт бы, за это, их отхреначил, но это уже другая тема для обсуждения...

Я стеснительно опускаю себя и задыхаюсь, хныкая, потому что его горячий, мягкий язык тут же приступает к делу, и мои бедра сумасшедше дрожат, как будто мне вкололи укол адреналина. Его брови сводятся и изгибаются, он явно наслаждается тем, что устраивает — это понятно и по виду, и по глубоким стонам, которые посылают вибрацию. Я бесцельно трепещу, не зная, за что ухватиться, ведь мне требуется какая-то опора, но я не хочу откидываться назад, ведь тогда я потеряю картину его лица.

— Курт, — выплакиваю, — Твои руки... Курт, я развяжу их, держи меня...

Я еле выдавливаю слоги: он не сбавляет темп, перейдя к тем способам, которые заставят меня кончить мгновенно. Курт не дразнит, не играется, он просто доказывает, что сколько бы времени не прошло, он будет помнить разгадку моего тела, как свои пять пальцев.

Я испускаю десятки звуков, распадаясь на части, и собираюсь слезть с него, чтобы убрать веревку с запястий, но слышу внезапный треск, а затем ощущаю большие ладони на спине.

Он. Порвал. Гребаный. Шнурок. Без. Труда.

Наглый врун, который уверял, что не освободится без помощи.

Но я не могу думать об этом, ведь Курт слегка тянет меня вверх, побуждая отдалиться на пару миллиметров: я схватываю подсказки налету. Его язык спускается от нервов ко входу, скользкой полоской, после чего он, черт возьми, погружает внутрь меня этот самый язык, вводя и выводя его, переодически выписывая круги, и это окончательно вытряхивает из меня что-то здравое, я выпаливаю тонким, почти мяукающим:

— Курт, господи, Курт, умоляю, еще!

Он самодовольно возвращает язык к верху и гладит меня по спине, ухмыляясь тому, в каком хаосе я нахожусь, во что он меня превратил, и вовсе не торопится.

— Заставить тебя кончить, любимая? — гравийно произносит, придавая устойчивость моей спине.

— Да, черт, не об этом ли ты сам молил? — ругаюсь, хотя звучу беспредельно жалко, сродни слезливым всхлипам.

Он целует внутреннюю сторону моих бедер, покусывая, выводя меня на новый уровень отчаяния. Отзывчивость оказывает на него положительный эффект: прежде я отвечала коротко, но произошло много всего для того, чтобы я стала смелее. Он грубо выдыхает и низко хрипит:

— Трахни мой рот, чтобы кончить, Беатрис. Давай. Ты справишься. Можешь скакать на моем лице, я разрешаю, маленькая.

Я не волнуюсь о том, как это пошло, вступаю в погоню за своей разрядкой, начиная подавать бедра навстречу его языку, и это служит усилением пожара, ведь мой живот трепещет по мере приближения оргазма, который стремительно разворачивается, спустя несколько секунд, когда его рот начинает посасывать мои набухшие нервы. Я издаю громкое:

— Курт, да, черт возьми!

Мои бедра вступают в активную дрожь, а все тело колотится, как ненормальное, от макушки до пят, перед глазами выстреливает темнота, и единственное, что я запечатлела до этого — его внимательный, горящий взгляд, который неотрывно следит за моим лицом. Его рот продолжает свои махинации, пока я не отстраняюсь от дичайшей чувствительности, шумно скуля, не в силах справиться с пережитым. Это самое мощное удовольствие, ничто прежнее и рядом не стояло с тем, что произошло сегодня. Я выпускаю отрывки воздуха, хныча, а парень утешает меня, гладит по пояснице заботливыми руками и сообщает:

— Я не закончил с тобой, Бо. Верни свои бедра на место.

Я ошарашено выпячиваю глаза, заикаясь, собираясь протестовать, однако он добавляет:

— Я не отпущу тебя с одним оргазмом, к тому же быстрым. Иди ко мне, я позабочусь о тебе снова.

— У меня не получится... — судорожно отнекиваюсь.

— Если у тебя не получится, то грош мне цена, как мужчине, — глубина его хриплого голоса поражает, — Не вынуждай меня повторять трижды, ты знаешь, как я это не люблю.

Нет. Это не то, что я планирую. Мне как минимум нужен его член, а он собирается затрахать меня до потери сознания ртом? И, когда я, игнорируя его высказывание, слажу, то застаю следующее: Курт прикрывает глаза, пытаясь скрыть свое разочарование... концом? Он считал, что я не решусь на большее? Что сегодня между нами случится лишь это, без перехода на более весомую ступень? Поэтому он уговаривал меня не прекращать. Был уверен, что, как только я отстранюсь, наша близость завершится.

Для меня это было только началом.

Я сказала, что хочу его, и я имела это в виду. Хочу полностью. Он размышлял о пост.оргазменной ясности — когда ты получил наслаждение и твое желание спадает. Но я была мертвецом ниже пояса больше полугода, гормоны копились и, похоже, решили разом выплеснуться этой ночью. Я не знаю кончу ли от секса, но я знаю, что его ахренительного языка внутри мне было мало.

Он так не хочет давить на меня: приподнимается на локтях и потирает влажное лицо, натягивая на себя маску спокойствия. В целом, неудивительно, что он не верит и на один процент в продолжение. Я боялась поцелуя в живот, о чем речь?

— Извини, я... да, пожалуй, хватит, — без обвинений произносит парень, пялясь в сторону, — Что насчет ужина? Я приготовлю...

— Сядь к изголовью кровати и сними... пока что футболку, — сбивчиво тараторю, и он резко поворачивается ко мне, неподдельно потрясенный.

— В смысле? — смачивает и без того сырые губы, пробегаясь по ним языком, — Ты... ты хочешь попробовать?

— Да, это то, чего я хочу, — тревожно киваю и ломко добавляю, — Если ты... пообещаешь, что это не будет... очень больно.

Он двигается по кровати, ко мне, вставая на колени и прикасаясь к затылку, чтобы втянуть меня в долгожданный поцелуй, в котором я чувствую свой естественный вкус. Я дотрагиваюсь его влажного лица, все еще перевозбужденная, все еще пугливая. Курт покусывает мои губы, но без напора, возвращая нежность и аккуратность. Чувствует, что мне вновь нужна осторожность.

— Это вообще не будет больно, — шепчет в рот, неустанно лаская талию, — Сразу приятно, сразу хорошо, — я цепляюсь за его плечи, ощущая себя маленькой, и это замечательное чувство, — Ты полностью готова, но я сделаю еще лучше, чтобы наверняка.

Я смущенно отодвигаюсь, молчаливо всматриваясь в карие глаза: они честны. Без обмана. Если и существует человек, которому я безоговорочно доверяю — это мой будущий муж. В таких вещах он меня не подводил.

— Хорошо, — ранимо отвечаю, — Ты разрешишь мне быть сверху, пожалуйста?

— Всегда, моя девочка, — игриво улыбается, подмигивая, чтобы расслабить, — Тебе ведь понравилось юлозить на моем лице, верно? Так кричала...

— Заткнись, — пищу, закрывая уши, а он смеется и садится у изголовья.

— Иначе что? — дерзко кидает.

Включи кошку, выключи котенка.

— Иначе ты сегодня не кончишь, — выдыхаю впопыхах, прежде чем застесняюсь.

Курт затихает. Его кадык громоздко перекатывается, он задумывается на мгновение и мельком смотрит на свой низ, куда я все это время предпочитаю вообще не смотреть.

— Тогда я, пожалуй, заткнусь, — покорно сглатывает, сильно закусив свою губу, и мое сердце пляшет чечетку от перемены в его настроении.

Ладно... его член на самом деле хочет меня? Я дурочка, но все же уточняю, как только перебираюсь к нему на колени, держа себя навесу:

— Тебе... нужно ли мне что-то сделать, чтобы ты... был... готов?

Эмоции Курта... что-то с чем-то. Он упирается затылком в стену, молчит пару секунд, при этом исследуя меня взглядом, полным: «Ты совсем идиотка?».

— Бо, прости, но у меня непреодолимо стоит с пляжа, после твоих духов, я бы сейчас кончил даже если ты бы просто на него дышала.

Я поперхнулась.

Он действительно поэтичен. Серебряному веку явно не хватало такого стиля порнозвезды.

Мне трудно, но без этого никуда. Я переплетаю наши пальцы, и Курт сжимает мои в качестве поддержки. Он понимает что я намерена совершить и прикасается к подбородку, подчеркивая:

— Не надо, если не готова.

Вместо слов я перекладываю его ладонь на свою щеку и осторожно опускаю взгляд. Турбулентность — вот, что это такое. Мой полёт терпит сложную зону. Я каменею, дышу трясущимся ртом, и ломаюсь. Да, на нем боксеры и штаны, но это не убирает плотного натяжения. Курт гладит мою щеку, предоставляя мне столько времени, сколько потребуется.

Я твержу себе: это безопасный член, миролюбивый, он добрый, не навредит, он где-то даже милый, он джентельмен, всегда чист и свеж, галантен, он не обидит, он любит заботиться.

Я конченая. Я в курсе.

Курт отвлекает меня: без спроса помещает ладонь между ног и ловко погружает пальцы во влагу, что заставляет меня встрепенуться и опереться на его грудь. Он подается вперед, обвивает мою талию одним предплечьем, зарывается губами в шее и... оказывает давление на вход средним пальцем. Я обмякаю в его хватке, обнимая его кольцом из рук, и бездумно хнычу:

— Что ты... что...

— Чшш, — шепчет, ласково втягивая мочку, — Просто утешаю твой маленький страх, милая. Хочу сделать все лучше.

Он потирает там круги, предупреждая о вторжении, при этом поглаживая меня и крепко удерживая, после чего, не получив отказа, мягко проводит палец внутрь: я затаила дыхание. Но парень умело находит правильную точку и проминает ее подушечкой, из-за чего я несдержанно стону его имя вновь и царапаю плечи через футболку. Он одобрительно хрипит, тихо поощряя:

— Вот так, вот оно, только приятно, умница, — я сама утыкаюсь в его шею, целуя или пытаясь целовать, ведь мои губы в хаосе, и он подрагивает, бесконечно сглатывая и жмурясь, — Я добавлю еще один, Беатрис? Тебе нужно это, ведь так?

— Очень нужно, — разбито скулю.

Он всасывает мою кожу, ближе к плечу, и вынимает средний палец, чтобы пристроить к нему безымянный, прежде чем осторожно ввести два пальца одновременно, тут же вминая их в необходимую зону, все еще неспешно.

Помоги мне бог.

Я вспоминаю, как это потрясающе. Вспоминаю, как было здорово, когда вместо пальцев был член. Как же все это прекрасно, а я себя убеждаю в обратном. И ведь мне осталось только рискнуть: пересилить страх его низа, принять его в себя, а дальше все будет хорошо. Я не контролирую хныкающие звуки, которые наполняют Курта раствором рьяной страсти, ведь он уверяет:

— Представь, как замечательно тебе станет, когда я заполню тебя полностью, когда буду нежно брать тебя, доводя до края, опять и опять, — я прижимаюсь щекой к его плечу, пылая от непрекращающихся движений, — Ты намочила всю мою руку, милая, и я очень жду, когда ты сделаешь то же самое с моим членом. Это... будет... — он морщится, доведенный до предела собственной выдержки, — Будет ахренительно.

Я побуждаю его убрать ладонь и суетливо прошу снять футболку. Он выполняет просьбу, поддевая ткань за воротник и обнажая свою грудь. Я тут же провожу по ключицам и прессу, параллельно отстукивая:

— Низ тоже. Сними. Но я не посмотрю, прости, ты можешь войти, но я пока не посмотрю.

Он целует меня в губы и приподнимает бедра, цепляясь за резинку штанов и боксеров большими пальцами. Я всячески переключаюсь на его язык, который дразнит мой, держу глаза закрытыми, запутываюсь в волнистых волосах, принуждая себя угомониться, не зажиматься, ведь это точно ни к чему. Курт шипит мне в рот, и я правда слышу, как его член ударился о его живот. Он глотает мои выдохи, гладит меня по ногам: ему точно хочется прикоснуться к груди, но я не снимала свою футболку, не так сразу, я хочу прикрываться хотя бы чем-то.

— Бо...

— Я готова, — подтверждаю ему в губы, вываливая весь бардак, — Прошу, сделай это, и если мне будет хорошо, то я перестану бояться, я тогда посмотрю, я не знаю, мне страшно, но я не отказываюсь, я хочу, я успокоюсь...

— Я тебя успокою, ты не одна, — обрывает, перехватывая мое лицо, соединяя наши глаза.

Это любящий, обволакивающий теплом взгляд. Он замедляет мгновение. Я часто моргаю, а Курт повторяет:

— Ты не одна. Мы вместе. Мы никуда не торопимся. Выдохни. Все аккуратно и постепенно.

Я не знаю как он держится, ведь, судя по его словам, он хочет загнать в меня член еще с пляжа, а если уж быть точнее, то последние месяца три точно. Он дышит вместе со мной, показывая, как правильно, и я прикрываю глаза, избавляясь от переполоха.

— Хорошо, — тихо хвалит и целует в щеку, — Теперь я обхвачу себя, а ты пристроишься, когда решишься. Понятно?

— Понятно, — робко шепчу.

В комнате повисает тишина, где, через мгновение, раздается придыхание Курта. Желваки его шеи дергаются, и он тяжело кивает, подсказывая, что выполнил свою часть. Его зубы плотно сомкнуты, я и примерно не предположу, как он страдает. Отсчитываю от трех до одного и опускаюсь: парень поправляет вектор, направляя меня не настойчивым прикосновением к ноге. Мои пальцы вгрызаются в голые плечи, как только головка члена упирается в нервы. Курт вздрагивает, но тут же себя унимает. Он даже не разговаривает, будто, если откроет рот, захнычет. Его глаза смотрят в мои, они искрят отчаянием. Я выкидываю ужасающие картинки из головы и сдвигаюсь так, что его член скользит по мне, ко входу, и он не выносит этой пытки: морщится и роняет голову, переставая дышать.

Я не знаю, что испытываю. Космическую любовь, родное тепло и ком поперек горла. Готовлюсь к следующему этапу, но нервничаю и не справляюсь, не попадаю или попадаю не так, на что Курт разжимает губы и чуть тормозит меня, сбивчиво выговаривая:

— Я помогу, хорошо? Ты в любой момент можешь прекратить.

— Да, пожалуйста, — заикаюсь.

Он касается бедра и пристраивает меня сам. Его головка на этот раз упирается прямо во вход, и я прекращаю затягивать это, опускаясь по миллиметру. Как только он начинает проникать в меня, наши рты распахиваются, и до меня доносится самый высокий стон, который когда-либо исходил из парня. Мне не больно. Мне потрясающе. И я впускаю его глубже, доходя до середины, растягиваясь для него, и Курт сжимает простыни, откидывая голову, смотря на меня совершенно бредово. Он звучит так, словно его поранили, но это приятно, а я звучу, как жалкий котенок, ведь насквозь пропитываюсь долгожданным удовольствием. Я дохожу до своего конца и, не соображая, хочу продолжить, но парень резко стопорит меня, блокируя движения, когда сжимает бедра подрагивающими руками.

— Нет. Достаточно. Заполнена вся. Дальше больно будет.

Я не узнаю его голос: настолько он натянутый. Меня колошматит на нем, серьезно. Я вся дрожу, впиваюсь в плечи, осваиваюсь, а Курт судорожно старается придти хоть в какую-то норму.

— Как ты... себя... чувствуешь? — с трудом выдавливает он, все еще замерев.

— Замечательно, — отзываюсь, и его беспокойство спадает, — Я могу двигаться?

— Умоляю, — шепчет, глаза в глаза.

И я держусь за его плечи, аккуратно поднимая себя и опуская через несколько секунд. Парень не знает на чем сконцентрироваться: на моем лице или на нашем низе. Но когда он опускает глаза, к месту соединений, то выпаливает проклятья и тянется к моим губам, захватывая их в поцелуй без координации, абсолютно жадный и растерянный. Я обнимаю его за шею, а он держит руки на кровати, не смея коснуться, будто боится напугать меня или подогнать. Полностью отдает темп мне, и я вздрагиваю от беспомощного стона, который он выпускает в мой рот, как только я поднимаю бедра чуть чаще.

— Бо, я не протяну, — хнычет, звуча с извинением, трепеща мышцами, — Бо, я так стараюсь, черт, я был готов кончить как только ты ко мне притерлась, я еле держусь, еле терплю, прости...

— Это неважно, — обещаю, собирая буквы из воздуха, как если бы они были подвешены под потолком, — Закончи, мой мальчик, я люблю тебя.

Курт стонет так хлипко, так потеряно, беспрерывно, не отпуская моих губ, и я чувствую, как он просто смирился с тем, что не вытянет чего-то долгого. Мне без разницы, это не история про выдержку, это история про парня, который не кончал полгода, и ему уже можно выписать медаль хотя бы за то, что он не извергся раньше процесса.

— Я могу... не выходить? Прошу, — скулит, его поцелуи превращаются в подогретую нугу: он мажет своими губами мои губы, не в силах соединить их внятно.

— Ты можешь. Всегда можешь. Я твоя, — это его личная точка невозврата.

Через него проходит ток, он рвано выдыхает и кричит что-то несвязное, а я принуждаю себя продолжать двигаться и всхлипываю от жидкости, которая выплескивается в меня — это забытое ощущение загибает пальцы моих ног. Он хрипит и бесконечно стонет мое имя, пока оргазм прорывается через все тело, воздействуя на меня, что побуждает трястись от величины разрядки — и он не прекращает изливаться, похоже, сам пораженный, что это не кончается.

— Твою мать, что за хрень, гребаное дерьмо, — порывисто выпаливает, дыша невпопад, громко, откидываясь к стене с неверующими, пьяными глазами, — Боже, Беатрис, я, я...

Из меня вылилось бы немерено жидкости, если бы я поднялась, но пока это пошлые хлюпающие звуки, которые лишь загоняют его дальше по спирали, и я наращиваю темп, угождая ему, но он обрывает меня, беря за талию, тормозя, дергаясь подо мной и скрежеща зубами.

— Нет, черт, остановись, это, это, Господи, блять!

Я подчиняюсь, застывая, и он наконец успокаивается. Его член пульсирует во мне, бьется в конвульсиях, оправляясь от последствий пережитого. Мир замер, я не опишу это иначе. Он держит ресницы опущенными, широкая грудная клетка вздымается, и я полагаю, что на этом все, однако Курт распахивает глаза и кивает на выдохе:

— Хорошо, хорошо, ты теперь доверяешь мне? Тебе приятно?

— Я... да, — непонимающе отстукиваю.

Я вся сжимаюсь от того, что он до сих пор внутри, и он до сих пор тверд, мой живот гудит от непреодолимого кайфа, а сердце, кажется, вот-вот вырвется наружу.

— Значит ты разрешишь мне положить тебя на спину, да? Моя девочка позволит мне позаботиться о ней наилучшим образом?

Серьезно?

— Но ты... ты же...

— Я собираюсь делать это всю ночь, — гравийно заявляет, больно кусая губы каждый раз, когда переводит взгляд ниже, — Мне не нужна передышка, мне нужна ты. Я буду брать тебя всю ночь, если ты хочешь того же.

— Я хочу того же, — мой рот шевелится самостоятельно, быстрее скорости света, на что парень сразу прижимается ко мне поцелуем, лаская щеку, и ловко, но осторожно, переворачивает нас, обхватив меня предплечьем, не разъединяясь ни на миг.

Я ахаю в попытках приспособиться к смене положения, а он нависает надо мной, и это ни капли не страшно. Наоборот, безопасно. Он закрывает меня собой от всего и всех, вселяя уверенность. Его взгляд пропитан обожанием, он не спешит, ждёт моего одобрения, медленно склоняясь к шее, где приземляет поцелуй за поцелуем. Мои ноги разведены для него: одной рукой он опирается о матрас, а другой гладит колено, что пускает по мне иной виток наслаждения. Да, быть сверху интересно, но быть под ним, в его распоряжении — это то, что поистине потрясающе.

— Я все еще едва соображаю, — хрипло делится на ухо, размазывая свои круги по моим бедрами, не шевелясь внутри меня, — Надеюсь, сейчас ты понимаешь, как мне с тобой невероятно, любимая.

Я дергаю подбородком, утешаясь тем, что взаправду ему нравлюсь, и теперь не имею сомнений.

— Можно мне видеть свою невесту целиком, м? Можно ли мне владеть своей любимой девочкой полностью?

— Тебе можно, — заикаюсь от пробирающего мужского тона и поддеваю низ футболки, нерасторопно протаскивая себя через нее, попутно расстегивая лифчик.

Курт помогает снять лишнее, я тут же закрываю грудь руками, невероятно стесняясь ее, а он слегка отдаляется, осматривая меня целиком: от лица до того места, где мы связаны, и мотает головой, почти рыча, когда припадает ко мне, пихая носом мои ладони и обхватывая губами сосок, покусывая и выбивая из меня стон неожиданным толчком. Он действует знающе, в то время как я не знаю совершенно ничего, кроме плаксивых интонаций. Курт подхватывает мою ногу под коленом и смещается левее, попадая в онемевшую от ожидания зону, разливая по мне приток удовольствия, закипая мою кровь. Я бездумно лепечу его имя и оставляю красно-белые полосы на спине и плечах, не ориентируясь в пространстве, ведь он увеличивает темп, сжимает грудь, целует ключицы и хрипло просит:

— Сначала так. Расслабься для меня, отпусти это, отдай все в мои руки, — толчок за толчком, вырывающие из меня звучные стоны, — Я, черт, без ума от тебя, Беатрис, и ты почувствуешь это в полном объеме.

Он зажигает во мне фейерверк, вдавливая свой член туда, куда нужно, без заминок, и я полная дура, раз считала, что это будет больно. Он любит меня всецело, впиваясь в губы глубоким поцелуем, обводя языком небо и встречаясь им с моим, забирая все всхлипы своего имени, уповая на них, как на самое блаженное чудо. Я колочусь под ним, раздосадованная тем, что не могу себя собрать, что превращаюсь в жидкую субстанцию, отчаянно просящую:

— Курт, еще, да, пожалуйста, пожалуйста, я близко...

— Я знаю, моя красивая, — стонет, ускоряясь, не отпуская мою ногу, создав особый угол проникновения, — И я не перестану, пока не доведу тебя еще как минимум три раза.

Он, черт подери, спятил.

Я пылаю под ним, и он примыкает к уху, поглаживает меня по голове и гравийно приказывает:

— Давай, любимая, покажи мне, я хочу почувствовать все с тобой.

Я запрокидываю голову, пораженная интенсивностью оргазма, катушка распутывается, взрывая конечности, мои стенки сжимают его, втягивая сильнее, и он испускает протяжное рычание, не отрывая взгляда от моего кривящегося лица, на котором выписано наслаждение. Моя спина изгибается, грудь трется о его грудь, безутешные пальцы царапают кожу до ярких отметин, что вытаскивает из него глубинные стоны.

Курт гладит меня по голове и приостанавливается, отпуская мое трясущееся колено и позволяя моему слабому сердцу окрепнуть. Он целует меня в лоб, нахваливая хриплым голосом:

— Молодец, ты отлично справляешься, хорошая девочка.

Я хлопаю ресницами, внимая заботу, и напропалую шепчу:

— Люблю тебя, сильно.

Он улыбается и касается моих губ, мягко целуя, параллельно лаская ладонью живот. Словно трогать — его потребность. У него отняли прикосновения, и сейчас ему необходимо наверстать упущенное. Его мягкий язык играется с моим вялым перед пронзительным тихим ответом:

— Я люблю тебя. Хотел бы доказывать это еще много раз, но, кажется, ты не вынесешь больше двух.

— Что? — шокировано заикаюсь, — Ты не шутил? Это было... ты имел в виду...

Мой вопрос заменяется шумным стоном, как только его пальцы опускаются к моим нервам, опытно кружа по ним, вровень с языком, который он спускает к центру груди.

— Я похож на шутника, Беатрис? — его бедра вновь задают медленный темп, отправляя меня в бессознательное состояние, в котором я сильна лишь в отчаянных всхлипах, — Еще раз, от моего члена и пальцев, а потом в душе от моего рта.

То, что он сотворил со мной дальше — неадекватно. Курт увеличил темп и, поглощенный моим видом, сам подбирался к своей разрядке. Я не думаю, что парень планировал кончать вновь, но он не сдержал себя от того, что перед ним предстало. Это заняло около получаса, но никто из нас не утомился — мы просто делили друг с другом нашу ночь, не желая, чтобы наступал рассвет. Его предплечье давило на низ моего живота, а умелые пальцы делали свое дело, вровень с не менее умелым членом — Курт не собирался создавать такой эффект, но он его создал. Мы оба были пьяными и разваливающимися, перестали говорить что-либо, только целуя и скуля друг против друга — тогда во мне разрослось то, что уже случалось однажды, в нашу предыдущую близость. Я не могла предупредить, мои слова застряли в сухом горле, и я просто захныкала на всю комнату, проходя через третью разрядку за ночь. Парень почувствовал что что-то отличается и метнул взгляд вниз, заливаясь хрипами от того, что во мне стало еще теснее и жарче. Он заматерился, вперемешку с религиозными высказываниями, ведь жидкость из меня не прекращала течь, и это выбило его из колеи. Я безудержно дергалась и ворочалась, рубеж за рубежом вырубал все отделы мозга, а высокопарный стон парня добавил свою лепту, как и его оргазм, которого он вообще не ожидал. Он залил меня спермой, во мне никогда не было столько разрядки. Я уловила, как он хочет унести меня в душ, но не могла пошевелиться. Он целовал мое лицо с дрожью, шептал и шептал:

— Как же я люблю тебя, я без тебя не могу, я скучал, ты мне нужна, я буду делать тебе еще лучше, ты сделала удивительные вещи, себя переборола, я тобой очень горжусь...

Я ухватилась за его нежную руку, прислонила ее к своей к своим губам, лениво поцеловав костяшки в знак глубинной привязанности, и уснула, так и не дойдя до четвертой разрядки за день.

_____________

От автора: полагаю, нужно запускать челлендж, подсчитать, сколько раз за главу вы написали в комментах «5х30»...