Разрушение

Звонила Моника. Выпросила мой номер телефона у миссис Ланкастер — куратора группы поддержки. Я была сбита с толку, а еще чувствовала вину, ведь совсем о ней забыла.

— Может, мы увидимся? — залепетала она, — Где-нибудь встретимся, посидим в кафе...

— С радостью бы, — стушевалась я, — Но скоро меня не будет в городе, занимаюсь сборами вещей, переезд, поэтому некогда, прости.

Девушка опечалилась и помолчала пару секунд. Я полагала, что мы попрощаемся — и в действительности собралась открыть рот для подобающих слов, — но меня сбили с толку.

— Так... это правда, что про тебя говорят?

Я сморщилась, прекратив совать вещи в коробки.

— О чем речь?

Нервная тишина. Моника была не уверена, но я надавила на нее грузным выдохом, звучащим по типу: «Ну? Вываливай уже».

— Мол ты и.. мистер Картер... — меня чуть не вырвало от одного только воспоминания, — Вы типа... вы были вместе, он приютил тебя в сложной ситуации... ты поклялась ему в любви, жила за его счет.... а потом изменила... и он пытался образумить тебя, говоря, что с точки зрения психологии...

С точки зрения психологии.

Все, что я тогда сделала — скинула трубку. Не стала уверять в своей правде, копаться в теории Картера, анализировать. Пусть про меня болтает весь центр. Да хоть весь Бридж. Совсем скоро меня здесь больше не будет, а на тупые головы, которые поверили длинному языку Билла, мне наплевать.

Я поняла, что стала сильнее, ведь прежняя Бо точно бы окуналась в волнения, а нынешняя Бо не боится общественного мнения и порицания. Представим, что про нас с Куртом напишут книгу. Читательницы разделятся во мнениях и, с учетом того, как устроен наш мир, некоторые будут жалеть Курта больше, чем меня — если ко мне у них вообще возникнет жалость. Объявят меня сукой и шлюхой — не все, но кто-нибудь точно. Исключат мое горе и возьмут во внимание лишь горе парня. Было бы мне больно, прочти я про себя что-то едкое и гадкое? Полагаю, что прежде это бы меня убило. А сейчас... я думаю, что научилась ориентироваться на себя в первую очередь.

Что касается наших взаимоотношений с Куртом: у нас не было ни единой перепалки с того дня, когда произошла ссора с Лией. Он вовремя ловил себя, если ловить требовалось. Например, увидев, что я не хочу проводить с ним вечер, не стал уходить в мысли по типу «она меня разлюбила».

— Очень тяжелая сессия у Ленновски. Пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

Курт затих, я заметила вспышку паники, но она быстро угасла, заменившись на:

— Я понимаю, все в порядке, ты молодец.

Он поцеловал меня в щеку, после чего мы разошлись по разным комнатам на несколько часов. Что за сессия была такой сложной? Простой ответ: длительный разговор про секс. В нем мы пришли к тому, что я все же хочу этим заниматься, но настраиваю себя на кошмарное, потому что мне вдолбили, что это то, чего я заслужила. Что грубость — норма. Что удовольствия быть не может. Брендон спятил, ведь попросил меня говорить слово «член».

Серьезно.

Я не шучу.

Он сказал:

— Давай начнем с того, что это слово произносить нестрашно. Скажи его и пойми, что опасности нет.

— Что, простите, мне нужно сказать? — пискнула я.

Брендон хмыкнул:

— «Член». Ну или другими словами, матерными. Как удобнее, Беатрис.

Мы платим ему хренову тучу денег для того, чтобы я материлась вслух... может, мне тоже пойти работать врачом-психиатром?

— Так что? — улыбнулся он.

Я вобрала в легкие воздух и неловко забормотала:

— Член?...

Клянусь, что не почувствовала свободы. Это был страх. Брендон помотал головой и ушел в самый действенный для меня способ отвлечения: юмор.

— Член, — кивнул, — Оглядись. Он из под пола не выныривает, если позвать. Но давай еще разок? Проверим наверняка.

Я поджала губы, ворча, что заставило его хихикнуть. На самом деле мужчина прав. Доски не оттопыривались, огромная головка огромного ствола не атаковала меня сбоку... я идиотка, да?

— Член... член, член, член, член, — забормотала я, теребя футболку, — Член, член, член...

— Хорошо, — подбодрил Брендон, — А теперь говори это слово и одновременно думай про член. Только, прости меня за нетактичность, думай про любимый член, а не про отвратный.

— Мне думать про член Курта? — зажмурилась я, предчувствуя лихорадку.

Он пожал плечами, дразня:

— Ну, это ты сама реши: достаточно ли он хорош для твоего представления.

Я попыталась вспомнить, как выглядит низ парня. Медленно посмотрела на свою руку под столом: в нее кое-как помещалось в ширину. Это... длинное... твердое... идеально-прямое... бархатное наощупь... с венами....

Одну часть меня затошнило. Другая же часть кричала: «Не отключай звонок!». Я приложила все усилия, чтобы продолжить повторять:

— Член, — снова и снова, при этом держа в уме член парня, а не Дэвиса.

В тот вечер, пробыв в одиночестве, я все же пришла в постель к Курту, натянула на себя отдельное одеяло, и мы уснули в обнимку, без слов.

Возвращаясь к переезду, я опишу это следующим странноватым образом: муторное счастье. Опять коробки: кажется, мы на них живем. Опять вопросы с транспортировкой авто. Опять тысяча звонков.

Мы были уверены, что столкнемся с рядом трудностей при выборе имущества, однако все произошло с точностью наоборот: поиск занял буквально день. Мы лежали в обнимку, пролистывая варианты. Дома делились на две категории: в частном секторе, как в Стелтоне, либо на отшибе, у горы, в горе, на горе, за горой. Все это было мило, но... как-то не так. Не наш вариант, в сердце не откликалось. А потом я решила увеличить ценовой диапазон, после чего показалось новое объявление. Курт все понял. Он понял по моим горящим глазам.

Одноэтажный, белый, с коричневой крышей, двумя спальнями, раздельным санузлом, есть и ванная, и душ, просторно, свежо, современно — но все это вообще неважно, по сравнению с главным фактором моей влюбленности.

Собственный пляж.

Коттедж расположен таким образом, что к нему ведет одна дорога, а вокруг ни единой души — только природа. Конечно, на этом пляже, в теории, могут загорать и другие, но мы посмотрели по картам и не нашли никаких автобусных остановок поблизости, а приезжим на авто добираться долго, есть более близкие варианты, поэтому, скорее всего, это будет крайне затворнически.

Курт не пытался воспрепятствовать: ему тоже очень понравилось. Но коротко пробормотал:

—  Дорого.

Не на эту сумму мы рассчитывали, согласна. Однако деньги есть и лучше уж доплатить, чем жить там, где не все тебе по нраву — когда я сказала это парню, он усмехнулся.

— Интересный у Вас нрав, девушка. Такой... роскошный.

Я пихнула его в плечо и услышала хриплый, дразнящий смех. Владельцы дома — пожилая пара, — оказались милыми и приветливыми. Они выставили имущество на продажу совсем недавно, но спрос небольшой из-за стоимости и местоположения. Люди хотят жить поближе к цивилизации, пешком доходить до магазина, впитывать переполох города, наслаждаться движением. А мы с Куртом хотим наш мир. Уединенный. Ласковый. Безопасный.

Жизель и Барт — так зовут хозяев дома, — уже на пенсии. Они не видели мир, посвятив себя работам, а теперь желают хотя бы попробовать наверстать упущенное.

— Так бывает, ребята, — делился седой мужчина, обнимая жену, — Рождаешься, с пеленок слушаешь взрослых о том, как важен успех, а в шестьдесят пять вдруг понимаешь: я столько лет гнался за тем, чтобы стать кем-то, и я стал, да, но действительно ли это то, что мне было нужно?

Женщина поправила камеру ноутбука, придвинувшись к экрану ближе: она все не могла на нас насмотреться, что немного смущало Курта — это было для него сверхзадачей. Он ведь ничуть не вежливый с чужими, его не учили общаться с бабушками и дедушками, ведь таковых у него не было. Интуитивно парень понимал, что здесь важно отвечать мягко и доброжелательно, но все его существо отрицало происходящее. Вроде как: «Я серьезно не могу сказать ей прекратить пялиться?... Нам обязательно проходить собеседование или что это, мать вашу, такое?!».

А я не имела претензий к скайпу, на котором настояли супруги. Это их гнездышко, они прожили в нем полжизни, и им важно отдать место тем, кто будет с ним заботлив.

— Что ж вы о скидке не просите? — беззлобно произнесла Жизель, спустя минут пятнадцать диалога, — Молодые ведь совсем.

Я замялась, слегка растерявшись, а Курт спросил совершенно ровным голосом:

— Дак вы скинете?

Я хотела ущипнуть его: настолько это звучало по-хамски. А ведь он еще и старался наверняка!

— Пятьдесят тысяч максимум, — предложил Барт, — Дом в прекрасном состоянии...

— У вас проблемы с электрикой: вы проговорились, когда показывали комнаты, — вздохнул Курт, оставляя мне гребаную роль шокированной жены, которая должна послушно молчать и не перечить мужу, — Еще увидел, что с трубами тоже не все ладно. Менять придется. Поэтому сто тысяч — и мы приезжаем послезавтра, рассчитываемся и остаемся довольными. Идет?

Повисла тишина. Я реально молилась на то, чтобы нас не послали к чертовой матери, потому что этого парня послать точно стоит. Пара переглянулась, а затем Барт хлопнул по столу с присвистывающим:

— Ай молодцом! Ну вот, а говорят, что поколение упущено! Все разглядел! По рукам! Ждать вас будем, давайте, родные!

Курт закрыл ноутбук после прощания, и я сощурилась на его самодовольную ухмылку. Нам не показывали никакие трубы, он нагло солгал.

— Там правда проблемы с трубами?

Парень наклонил голову вбок и потянул меня к себе, чтобы поцеловать, но я поставила между нашими губами ладонь, выжидая ответ.

— Бо, — щелкнул языком, — Если и есть, то маленькие, а ты потратишь меньше на сотню, так что заткнись и не ворчи.

Сегодня наступил тот самый день. И я не могу не вдаться в подробности переезда.

Вчера Курт уволился с работы, послав начальника, который твердил о дополнительных двух неделях. Мы не спали всю ночь: волнение и сборы. Перепроверяли каждый угол квартиры, созвонились с хозяйкой и договорились, что оставим ключи в почтовом ящике. Вечером отвезли коробки с вещами на пункт перевозки: они приедут в Аппель через пять дней. У нас два чемодана и один рюкзак — с этим мы прибудем в новое жилье.

Покидать квартиру странно, как и ехать в аэропорт на такси, от службы транспортировки авто: предварительно нужно было сдать Додж Курта. Мы мало говорим, будто ужасно боимся — и в этом есть доля правды. Стич сидит на руках парня, глядя в окно, за котором мелькает город. Мне пишут Мэт и Чейз.

«Мы уже в аэропорту! А вы когда будете?»

Они напросились провожать нас. С семьей Курта мы ужинали позавчера и коллективно решили, что проводы будут лишними — незачем создавать из разлуки целое событие — тогда и грустно не будет. Было непросто обниматься с ними. Я бы отметила: слезливо. Китти всплакнула, Иви кое-как сдержала плач, Мия была встревожена, я в смешанных чувствах. Что делали Курт и Норман? Успокаивали женскую часть семьи. Они подшучивали, дразнили, разряжали обстановку, и я впервые увидела в Курте кого-то мудрого, что влюбило меня пуще прежнего.

Мэта и Чейза было не остановить. Ну, признаться, никто особо и не старался — даже парень. Несмотря на всю его привычную злость к ним, Курт любит своих друзей, и он будет по ним тосковать. Несколько часов назад я впала в стресс, когда мы расположились на диване «посидеть на дорожку».

— Ты хочешь переезжать? Ты вообще хочешь? Ты же это не для меня делаешь? — затараторила я, потирая свои потные ладошки об тонкие штаны.

У него было время обдумать, да. Мы договорились съезжаться в июне, а сейчас начало августа. Полтора месяца. Но что, если он не меняет решение, потому что считает, что потеряет меня? Что, если это не то, к чему он стремится? Что, если ему хочется быть здесь? Что, если я отрываю его от семьи насильно? Я их разлучаю? Что, если...

— Беатрис, посмотри на меня, — спокойно произнес парень, взяв мои руки в свои большие тёплые, и я вздрогнула, глядя на него с переполохом, когда меня омывала одна уверенность и нежность, — Быть с тобой вместе, там — это то, чего я хочу, да.

Я задрожала, будучи взвинченной от нервов, и Курт прижал меня к своей груди, сгреб в охапку, тихо признаваясь на ухо:

— Мне тоже непросто. Жить там на твои деньги. Мне это неприятно. Но оно того стоит — я напоминаю себе. Все сначала начать — не у всех такой шанс есть. У нас появился. Мы правильно им воспользуемся.

Я успокоилась, он смог выполнить эту миссию. С тех пор мы держимся друг друга, но в тишине. Я вижу, как парень напряжен: постоянно оглядывается, жмет меня крепко-крепко к себе, сосредоточен до предела. Ему страшно, что все обломается. Нас перехватят какие-нибудь Крегли — ведь кого они отпускают? И, минуя рубеж за рубежом, добираясь до аэропорта в целостности и сохранности, мы оба не верим, что это наша реальность, а не сон.

Курт протягивает водителю такси купюры и серьезно говорит:

— Не выходи пока. Я сумки достану и сам тебе дверь открою.

Я киваю и вскоре слышу звук багажника за спиной. Конечно, нас никто не вырубит посреди белого дня, но без труда подойдут и скажут: «Либо сейчас с нами едете, либо пеняйте на себя». Естественно, мы не поедем, но и в Аппеле не останемся — купим билеты в другом направлении, а оттуда еще куда-то, и будем озираться в страхе преследования. В этом суть: нам не верится, что перед посадкой на борт мы не увидим ухмыляющегося Стена или Рея. Им достаточно просто мимолетно пройти, махнув рукой, чтобы мы умерли в ту же секунду от осознания, что это не последняя встреча.

Курт открывает мне дверь, и я выхожу, предварительно поставив Стича на четыре лапы. Парень держит чемоданы в натренированных жилистых руках, предпочитая избегать колесиков — и ему, вроде бы, нетяжело.

Хвастайся и возбуждай, ага.

Люди спешат в здание, из колонок доносится женский голос, объявляющий о разных рейсах. Наш только через три с половиной часа. Специально приехали раньше: мы сегодня все делаем «на всякий случай».

— Не размениваемся с ними болтовней, ясно? — Курт вновь и вновь обводит улицу глазами, — Попрощаемся быстро и пойдем на контроли.

Помню, как мы были в этом в аэропорту в апреле. Нас забрал Норман. Я — тощая, безжизненная, убитая, с привкусом медикаментов на языке. Курт — разбитый, полный отчаяния. Сейчас мы совсем другие, что являлось невозможным даже в мечтах. Курт меня тогда на руках таскал по залу ожидания, на коленях сидел, мы оба бесконечно рыдали, а сегодня летим строить новую жизнь. Путевка, за которую урвались окровавленными руками, ведь она обещает полное излечение.

Груз тревоги кроет с головой. Я так хочу, чтобы мое дурное предчувствие оказалось лишь последствием негативного опыта, и не более того.

— Хорошо, — жую губу, — Ты руководи — я тебя во всем сегодня послушаюсь.

Это не то, что на меня похоже. Вернее: совсем не похоже. Курт тоже прикусывает нижнюю губу и наскоро находит способ поубавить мою панику. Он склоняется и тихо дразнит:

— Только не позволь мне привыкнуть, Бо. Как же я буду без твоего вредного характера, а? Куда подевался мой дерзкий котенок? — целует в висок и трется носом, вытягивая из меня дурное, — Не прячь коготки.

Я улыбаюсь, что выходит неосознанно, и он доволен тем, какую реакцию у меня вызывает.

— Отстань, — бурчу, — Сам напуган, вот и я пугаюсь.

— Знаю, что из-за меня, — признает, прикрыв глаза, — Пройдем все досмотры, печати на билеты поставим и тогда успокоюсь полностью. И лучше бы нам поторопиться, да?

Он несет на спине рюкзак, а в руках чемоданы. Что несу я? Ну... себя и Стича — хотя и тот шурует сам. Первую рамку, при входе, пересекаем без долгого ожидания: работники действуют быстро, справляясь с потоком людей, при этом успевая улыбнуться Стичу. Мы ищем глазами ребят, огибая толкучки. Высокие потолки. Все шумят — Мэт громкий, но здесь не удастся различить его тон. Курт выругивается от пустой ходьбы: мы договорились встретиться в центре помещения, у табло с вылетами и прилетами, но их и след простыл.

— Достань телефон мой, пожалуйста, — командует, — И напиши от моего имени. Быстрее ответят.

Я смущенно залажу рукой в шорты, всячески пытаясь не наткнуться на что-то поинтереснее телефона, ведь карман глубокий... получается. Зависаю над экраном, а парень спешно сообщает:

— Дата нашего знакомства. 28...

— Я запомнила, — робко отвечаю, краснея, — Эм... как давно...

— Через месяц после встречи. Менял пароль и поставил этот, — я вскидываю брови, и он отнекивается в какой-то старой манере, что селит трепет в груди, — Я бы точно не забыл, ведь ты раздражала, поэтому, только поэтому я выбрал его.

Я отвечаю что-то по типу:

— Мгм, верю.

Вбиваю число и захожу в чаты, тут же находя переписку с Чейзом — ведь она висит первая. Несколько слов. От них холодеют пальцы, я прекращаю глотать, а ноги немеют. Курт замечает реакцию и резко ставит один из чемоданов на пол, тут же выхватывая мобильный и читая вслух:

«Стойте. Не подходите».

У меня подскакивает пульс. Я бешено оглядываюсь, Курт мигом жмет меня к своему боку и делает то же самое — его тело превращается во что-то железное. И все, что мне хочется сделать, когда мы все же находим ребят глазами, — спрятаться. Они забалтывают какого-то мужика, сродни мертвым Яго или Хосе, и я вижу, что Курт узнает человека. Чейз лишь на полсекунды смотрит на нас, и Курт берет мою хлипкую фигуру, направляя в сторону очередей, скрываясь за столпотворениями прощающихся незнакомцев.

— Кто это? — отстукиваю, кое-как поспевая за массивными шагами, — Кто это такой? Он приехал за Чейзом и Мэтом? Он приехал к нам? Выследил через ребят? Что ему нужно? Курт...

— Бо, я не знаю, — обрывает, не сбавляя темп.

Я не оборачиваюсь, подхватываю тяжелого Стича налету и тащусь вместе с ним, пряча его от того человека, ведь люди Крегли наверняка узнают нас по собаке.

— Что мы делаем? Какой у нас план? — заикаюсь, язык пляшет по небам без ведома, — Курт, прошу...

— Ты сказала, что будешь слушаться? — перебивает вновь, протаскивая меня только вперед.

— Да...

— Тогда молчи. Заткнись, Бо, иди молча, я тебя очень люблю, но сейчас тебе нужно закрыть рот.

Это такой грубый и умоляющий приказ одновременно, что я не смею ему противостоять. Мы подходим к стойкам регистрации: на нашей, к удивлению, почти нет народа. Приходится строить беззаботное лицо, улыбаться, разговаривать, сдавать багаж и Стича — специальный человек, проверяет справки и забирает щенка в перевозку, ведь в салон самолета Сибу-Ину не посадишь. Он явно расстроен и насторожен, но не спорит — я наглаживаю его и целую, прося подождать нас и быть смелым мальчиком. Нам выдают билеты и, как только они получены, Курт опять задает быстрый темп, беспрерывно осматривая каждого на нашем пути. Я зашила рот, как и обещала. Все это, как в тумане: мой мужчина, мой почти жених, заставляет себя соображать со скоростью света, беспрерывно боясь снова не сохранить меня — я четко разбираю, что он думает исключительно обо мне. То, как он обнимает, то, как направляет, то, как все в нем наполнилось готовностью убивать — что-то немыслимое. Он тормозит от звонка телефона. Без промедлений ставит меня за свою спину, к стене, и заводит руку, как бы огораживая даже с боков.

— Объясняй мне, — тихо рычит в трубку тем тембром, о существовании которого я уже и забыла, — Твою мать, соберись и объясни.

Мурашки по коже. Я даже не дышу. Держусь за его футболку руками и ощущаю себя бесполезным созданием, ведь не будь его со мной — я бы пропала. Не дай Бог к нам кто-то подойдет, но если и подойдет Курт меня в обиду не даст, я не пострадаю, у меня нет сомнений. Узнаю этот ком в горле. Я переживаю не за себя, а за него.

Ну, давайте, теперь его поместите в подвал, а я уйду в запой.

Наша стабильность.

— Бо им нужна? — давит, — Это мне скажи, Сука, почему я должен выпытывать?! Она им нужна?!

Лишь бы я, а не он. Серьезно. У него семья есть, он любим, мою смерть все переживут как-нибудь — и Курт переживет, он справился однажды, как бы не твердил об обратном. Я без него не вынесу и секунды, а он сможет, он сильный.

— Точно? — почему-то в нем сквозит облегчение, — Ты уверен?

Пауза, а после следует еще более свирепый тон:

— Блять, ты, еблан, понимаешь, что натворил?! Мы из-за тебя тут прятки устроили, она вся у меня зашугана, вся трясется, а все из-за тебя, да?! Нахуй иди, Мэт, номер мой забудь, уебок.

Он скидывает звонок и поворачивается ко мне: выглядит так, будто вот-вот свалится на колени от минувшей угрозы, будто зацелует меня прямо тут, потому что никто ему не помешает и мешать не собирался.

— Не к нам пришли. Мэт денег должен, они его пасут, про нас вообще речи не идет, — мотает головой, обнимая меня с бескрайней любовью, — Никому не нужны мы, не к нам, любимая, прости, все хорошо, все в порядке, все безопасно.

— Мэт? — полу-счастливо, полу-убито уточняю, — Они ему навредят? Как давно они за ним следят?

Курт целует меня в лицо и жмется ближе. Поразительно, как такой взрослый и сильный мужчина, который собирался выпотрошить любого ублюдка минуту назад, ищет во мне свой покой, и без труда находит.

— Не навредят. Предупреждают, не разрешают свалить, — злобно шепчет, что контрастирует с заботливыми руками на спине, — Следят... с нашей квартиры.

Кто был прав? Я. Я была абсолютно права. И мне хочется избить Курта за те его вечные: «тут ты в безопасности, никто не придет». Господи, это самый тупой парень. Я называла его мудрым? Ошиблась.

— Ты дебил, Курт Уилсон, — шиплю, но не отталкиваю, дабы не устраивать сцен в публичных местах, — Уверял меня, что в Бридже безопасно. Но ты не лжец. Ты просто-напросто невероятно тупой, поэтому я даже обижаться на тебя не могу, ведь у тебя не хватает хромосом, и это все равно, что злиться на человека с синдромом Дауна...

— Я согласен, — кивает с виной, — Злись, это оправдано.

— Еще и рот мне закрыть сказал. Вот сейчас закрой свой, потому что ты невероятно, твою мать, бесишь.

Он не спорит. Все так же обнимает крепкими предплечьями и не отлипает носом от волос, изредка целуя и ласкаясь.

— Мы идем проходить контроль, — теперь командую я, — А потом ты посадишь меня в кафе и вкусно накормишь, ведь я устала бегать от преступников, которые пытают за долги, знаешь-ли!

Он безмолвно отстраняется и ведет меня за собой, преодолевая последнее расстояние до новых рамок и лент. Мы складываем в пластмассовый серый ящик рюкзак и телефоны. Курт снимает часы, помещая их туда же, и, перед тем, как поставить контейнер на полосу, тихо произносит, замерев с ним в руках:

— Ты точно хочешь, чтобы я летел с тобой, Бо?

У меня отвисает челюсть. Его сожалеющие янтарные глаза почти блестят. Квартира, где я жила, была опасна. Я ходила гулять со Стичем, в парк, и за мной точно хоть раз наблюдали. Это передавалось Крегли. Они знали, где я живу, и могли этим пользоваться в дальнейшем. Это Курт и имеет в виду — с ним мне постоянно нужно быть начеку. Я жмурюсь, отказываясь закатывать ссору, и единственное, что отвечаю:

— Не хочешь платить за меня в кафе, да? Мог сочинить отмазку поинтереснее.

***
Мы сразу поняли, что это наш город и наш дом. Аппель встретил приятным солнцем — Стич блаженно напитывался им, перенесши дичайший ужас в виде клетки и отсека для животных. Я спала весь перелет: три с половиной часа. Пропустила обед: он был лишним, ведь парень назаказывал мне всего самого вкусного в ресторане, перед самолетом. Он сидел поникший, и я на мгновений уловила в нем мысли о расставании: нет, он не думал, что я его брошу. Он думал бросить меня. Видимо во благо моего счастья. Мне показалось, что, останься мы в Бридже, случись там что-то еще... Курт бы взаправду ушел. Вырубил телефон, переехал, не дав мне способы для связи. Это приносит боль — то, что он считает, будто выход именно таков. И мне страшно, что в Аппеле он отменит помолвку, вдруг покинув меня, черканув напоследок письмо: «Я люблю тебя. Так лучше. Ты встретишь хорошего мужчину, Бо». Одна только теория размазывает меня по земле, а произойди такое на практике — я бы билась головой об стену, пока не вытекут мозги. Вот, к чему мы пришли. Теперь не я с Куртом расстаюсь, а он со мной — в своей идиотской голове.

Мое сердце саднило и кровоточило. Ты не способен быть в норме, когда тот, кого ты любишь, погрузился в хаос. Я бы позвала Ленновски, била бы в колокола, но лицо Курта... это такая безнадежность. Словно он сам для себя решил, что безнадежен. Парень не послушает Брендона — он и до этого его слушал не полностью.

Я попыталась объяснить, что не считаю Курта виноватым в ситуации. Да, разозлилась и поругалась, но не виню. Мне самой важно понимать, кого именно я выбрала в спутники жизни. Но он отмахнулся, бросив:

— Мне нужно в туалет.

Я была на грани того, чтобы заорать:

— Ну с хрена ты драму развозишь то?! Не к нам же пришли! Никто меня в подвал закидывать не планировал! Угомонись! МЫ ЕДЕМ В АППЕЛЬ В КОНЦЕ-ТО КОНЦОВ!

Однако его правильнее было не трогать. Ни к чему внятному мы бы не пришли, пока в нем бурлят эмоции.

Это не позволяет насладиться городом в полной мере. И все равно: я свечусь внутри. Чуть-ли не плачу. Курт арендовал машину около аэропорта. Мы добрались до жилья примерно за два с лишним часа. Еще день, но ощущение такое, как если бы мы прожили целую неделю. Много эмоций и впечатлений: в преимуществе негативных, к сожалению.

Пожилая пара встречает нас с наготовленной едой, что мило. Они тоже на чемоданах — уезжают сразу после получения денег. Мы подписываем бумаги, заверяем их у приглашенного нотариуса с лицензией — Курт ее перепроверяет дотошно. Наконец остаемся одни, и так ужасно, что, вместо сотни поцелуев, Курт тихо произносит:

— Я доеду до магазина. Куплю что надо и вернусь.

И он действительно уезжает.

Стич внюхивается во все, что встречает носом. Я обнимаю себя и обхаживаю полупустые комнаты — из них продано все, кроме основных предметов интерьера. Кровать, диван, пара тумбочек, пара торшеров. Сюда много чего нужно докупать, но это хорошо — мебель старичков сто процентов не пришлась бы нам с Куртом по вкусу, а заниматься дополнительной работой, в виде избавления от барахла — грустно.

Тут ничего не отличается от опубликованных на сайте фото. Нас не обманули. Уют, красота, покой — я не встречала чего-то прекраснее, заявляю искренне. Радость рвется наружу, желая быть разделенной с близкими: а их нет по сути. Я про свою сторону, а не сторону Курта. Лия молчит, не примиряется первая. Мама в банке. Маршал... надеюсь, скоро тоже попадет туда же. Звоню Мэту. Он кается, а я успокаиваю и приношу извинения за Курта. На него тоже слегка злюсь, но больше не придаю значения. Рассказываю про дом, а Мэт слушает, Чейза зовет — он машину там вроде бы чинит, поэтому участвует постольку-поскольку. Курта нет около полутора часа: я успела полежать в ванной, намыливая себя тщательным образом. Он заходит с тремя пакетами, а следом заносит еще столько же. Там и еда, и постельное белье, и моющие средства, и новые одеяла с подушками, и бутыли воды. Он коротко обнимает меня и не менее коротко шепчет:

— Посплю пару часов, очень в сон клонит.

Я отдыхала, а он — ни минуточки. Без сна всю ночь, в самолете даже не дремал, плюс много сидел за рулем. В мыслях: «Я тебя понимаю, но что ты за мудак то такой? Порадуйся, чуть-чуть, умоляю, не задавай такой вектор нашей новой жизни». Из рта:

— Конечно. Добрых снов.

Он не идет в душ: измотано ложится на матрас, где нет простыни, на чужую подушку, и мигом вырубается. Буквально: за пару секунд уже слышно сопение. Я смотрю на Стича, жадно поедающего корм, и тихо бормочу:

— Приходи ко мне, дверь будет приоткрытой, вместе посидим.

Беру с собой полотенце хозяев, мою черешню и вдруг... вдруг вспоминаю, что взяла с собой духи. Те самые духи. Курт, продавая дома, привез мои оставшиеся вещи — там я нашла флакон. Решила пихнуть его в чемодан.

Подхожу к расстегнутому чемодану и копаюсь в нем. Что заставляет меня побрызгаться ими? Малая надежда на то, что Курт, внюхавшись, вернется к тому, чтобы связать со мной судьбу, избавится от навязчивых идей слинять втихую. Запах отправляет в прошлое. Безумие, но один аромат способен вертеть тебя в пространстве, как удобно, и ему ничуть не стыдно. Я обливаюсь ими, как и прежде: на волосы, на одежду, на запястья. В семнадцать лет я не считала себя привлекательной, и мне хотелось хотя бы вкусно пахнуть — как бы компенсация за неудачную внешность. Мало что изменилось. Моя самооценка конкретно так поднялась, а потом случилось то, что случилось, и я возненавидела себя целиком — ненавижу по сей день. Потому извиняюсь духами снова. Перед Куртом. «Да, я уродлива, но вишня хороша, так что создается какой-то баланс, верно?».

Я не знаю сколько времени сижу на пляже. Обнимаю колени, засовываю в рот ягоду за ягодой, коих Курт накупил два килограмма, и смотрю на мирное море. Теплый рассыпчатый песок: он перекатывается под пальцами босых ног. Запах бриза, свежесть — то, что забивается в пазухи носа, усваиваясь во всем организме. Я растворилась в этом моменте, мир был поставлен на паузу. Что-то сюрреалистичное. Очередное раздвоение личности: пойти плавать или оставаться недвижимой. Я отказалась нырять, посвятив себя размышлениям.

Брендон Ленновски, на моей первой, спустя огромный перерыв, терапии, поставил задачу: нарисовать три картинки своего будущее.

1. То, как мечтаю.
2. То, как считаю будет в реальности.
3. То, как максимально не хочу.

То задание далось мне через слезы. Я даже думала: «Он издевается? Это для того, чтобы я разревелась, потому что мечты не исполнятся? Да у него получилось!». Итак, что же я накалякала? Начну с конца.

Третий лист: подвал, как бы смешно не было.
Второй лист: человечек из палочек, с кругом, обозначающим голову, в одиночестве, безликой комнате.
Первый: море, два человечка, солнце и дом на заднем фоне. Для более четкой формулировки я подписала над одним из человечков, что был повыше ростом, — «Курт». Потому что я не хочу, чтобы вместо него был кто-то другой.

Мечты — не всегда лишь мечты. Та сломленная Бо не поверила бы, если бы ей сказали, что первый рисунок — то, что непременно настанет. Курт, в начале знакомства, тоже бы пальцем у виска покрутил. Мы были разными и неподвластными друг другу. Прошли путь от чужих до родных. Сегодня я знаю, что раздавлена прошлым, но счастлива настоящим. И это нормально — не желать преодолевать те препятствия снова и, вместе с тем, быть довольным результатом. Я не хочу ориентироваться на чьи-то высказывания или установки. У меня есть свои — такие, какие есть. Я задавалась вопросом: познакомилась бы я с Куртом в тот вечер, если бы мне показали, что заготовлено впереди? Я нашла ответ: нет. Конечно нет. Я бы не согласилась пройти подвал и изнасилование во имя любви. Но в этом и смысл: тебе не расскажут что там, за поворотом, ты можешь только довериться сердцу. И вот, второй вопрос: жалею ли я сегодня, что доверилась сердцу в тот вечер на боях без правил? Нет, не жалею. Я бы не познакомилась с Куртом Уилсоном второй раз, но я рада тому, что мне не дали посмотреть наперед. Рада тому, что была слепа, ведь иначе бы не обрела то, что имею этим днем.

Умиротворение.

Его мне не хватало вечность. Я находилась в дерьме, а здесь... здесь я в раю. Закатное солнце потихоньку спускается к горизонту моря. Слабый ветерок играется с волосами — тогда я слышу неспешные шаги позади. Внутри плещется жизнь: я не должна поворачиваться, чтобы убедиться кто это. Мы тут одни. И мне тут не страшно.

Курт садится на полотенце, недалеко от меня, и я лениво поворачиваю голову. Он в чистой одежде, с влажными локонами: они отрасли, такой же длины, как раньше, то, во что я влюблена безвозвратно. Обещала, что поцелую, когда восстановит прическу. А в итоге... в итоге это будет больше, чем поцелуй. Оглядывая его, такого любимого, нужного и единственного, я принимаю свою потребность соединиться с ним до молекул. Определенно страшно. Ленновски посоветовал не подгонять себя:

— Ты почувствуешь, когда по-настоящему захочешь.

Я впервые поняла то, в чем он уверял.

— Сколько ты здесь сидишь? — шепчет парень.

Я застенчиво жму плечом, почесывая локоть.

— Столько, сколько ты спал, вероятно.

Он упирается в свои ноги, не обращая внимание на закат. Его глаза только на моем профиле. Может, это потому, что я немного нравлюсь ему внешне.

— Проснулся без тебя и стал несчастным, — делится, и я ежусь от того, как чист его голос, — Посмотрел в окно: нашел тебя и стало легче.

— Я всегда буду у тебя, пока ты хочешь этого, — робко объясняю, — И мне показалось, что ты перестал этого хотеть.

Курт сводит брови и касается моей щеки. Он будто совсем не верит в то, что слышит.

— Я ни за что не перестану этого хотеть, — чутко хрипит, — Ни за что, моя девочка. Я был подавлен, но мой мозг занимали не такие глупые мысли.

Камень с плеч. Получается, я загонялась зря? Он не будет меня бросать?

— Тогда о чем ты думал?

Он будто осмысливает что-то: бесконечный процесс. Его кадык совершает медленный перекат, когда парень отводит взгляд к морю, подбираясь к тому, чтобы начать речь, тему которой я не способна уловить.

— Я особо не обсуждал с тобой то, чем занимаюсь на приемах у Ленновски, — неторопливо выдыхает, и теперь уже я пялюсь на его профиль, — Ты, наверное, считаешь, что я лишь матерю его и отрицаю все, что мне выдают, верно?

Ну, зная Курта...

— Я полагаю, что ты стараешься, — уклончивый ответ, — И я в тебя верю.

Он молчит мгновение. Я не тороплю. Существует такие промежутки между вами, когда важно не набирать темп — редкое явление, ощущается по-особенному, и я его не нарушу.

— Я говорю с ним не только о тебе. Я говорю о себе. Это то, что я понял: чтобы быть хорошим с тобой, нужно быть в ладах с собой и со своим прошлым. Потому что, если появляется триггер, это затрагивает тебя, мои грубые нервы касаются твоих нежных нервов, а это не то, чего я хочу с тобой, — я внимаю, как завороженная, а он не прекращает открывать свою душу, — Оказалось, что всего слишком много: решая одну проблему, я натыкаюсь на новую, и это, кажется, по типу бездонной бочки — я чувствую себя бесполезным, но не сдаюсь и не сдамся, ведь ты — то, что стоит любой борьбы, Бо.

Я не уверена клонит ли парень к чему-то конкретному, но я согласна слушать его часами. Все, что он говорит — бесценно. И я бы хотела, чтобы он не хотел затыкаться. Курт, который умеет пользоваться ртом — мой любимый Курт.

— Порой я откатываюсь назад, как в той ссоре, между тобой и Лией. Это не потому, что я до смерти тупой. Это потому, что я до смерти тебя люблю, и хочу сделать как лучше за секунду, хотя мне нужно пять секунд для того, чтобы понять, что на самом деле будет правильным, — он проводит по волосам, смачивая губы, и ненадолго сцепляет наши глаза, — Я ради тебя на что угодно пойду — и меня это больше не пугает. Я помню, как боялся пересечь ту черту, в первые месяцы наших отношений.

— Какую черту? — аккуратно вступаю в диалог, трепеща крупицами кожи.

— Между тем, чтобы не отдать себя тебе, и между тем, чтобы не потерять тебя, — он вновь отворачивается к воде, которая бесшумно лижет песок, — Ты не просила, чтобы я себя отдал, но это то, к чему все вело. Я жил тем, что раствориться в ком-то — низко и жалко. Тобой пренебрегут, используют и выкинут. Но твоя любовь... она поглощала и поглощает. Не отдать себя — означает не окунуться в твою любовь полностью, а я хочу быть в твоей любви столько, сколько мне отведено дышать, и быть в ней не частично. Мне постоянно мало, ты в курсе, я жадный до всего, что связано с тобой.

Его украшает легкая улыбка, и я безвредно цокаю, соглашаясь. Солнце еще не село: роняет оранжевый свет, окрашивая округу удивительными глубокими красками. Можем ли мы пропустить тот нюанс, что мое сердце вот-вот выпрыгнет наружу от того, что именно он говорит? Я, скорее всего, выгляжу глупой.

— Я далек от того, кем хочу стать для тебя, — в нем откуда ни возьмись возникает волнение, — Когда-то стану, клянусь. Путь займет чуть больше времени, чем я предполагал. Это чертовски сложно, но все, что я делаю — самое правильное, что я когда-либо делал, так как у меня есть ты, — он тяжело сглатывает, выдавая свой стресс, что по меньшей мере вызывает мое непонимание, — Пожалуйста, могла бы ты встать со мной?

Попроси он сейчас совершить сальто — я бы совершила, если бы это было тем, что его утешит. Нельзя надавить на него, мне нужно терпеливо ждать разгадки полученного ребуса — он создал его с пылом, и костер разгорается подстать той скорости, с которой я моргаю.

Парень поднимается и подает мне руку, утягивая за собой. Я примыкаю к нему, он наклоняется, планируя что-то сказать, но застывает. Его нос бездумно тыкается в мою шею, я чувствую, как приоткрылись губы, как напряглись массивные мышцы.

— Девочка, — с толикой дрожи шепчет Курт, — Ты... Боже, я скучал, у меня сейчас все органы перевернулись, что ты натворила?

Я скромно хихикаю и целую его в челюсть. Любимая вишня. То, что он обожал, то, что стоило вернуть.

— Я тоже по ним соскучилась, — киваю.

— Точно не так, как я, — внюхивается и мостит себя на моем плече, — Я куплю сто флаконов. Пользуйся ими, прошу.

— Буду, — чуть-ли не брежу от хрипотцы, выражающей такое обилие преданности, — Ты мне очень нужен, я люблю тебя, мой мальчик.

Его длинны пальцы перебирают мои волосы на затылке, а вторая рука придерживает талию. Курт отстраняется, почти оттаскивая себя за шкирку, и жмурится, собирая себя по кускам. Когда он распахивает глаза, я замечаю в них уйму тревоги. Он дает себе еще пару секунд, заправляя мои локоны за уши, открывая лицо, и заявляя тихо-тихо:

— Ты такая красивая, нереально такой быть, мне невероятно повезло.

Я не успеваю пережить этот бадминтон пульса, как парень выдает следующее, чуть громче:

— Я гуглил последние месяцы о том, как это делать правильно....

Твою же мать. Твою мать. Твою мать.

Я вылупляюсь, когда пазл собирается воедино. Так вот, к чему он вел? Что? Я готова? Это сейчас? Что? Господи, это уже? Во что я там одета? В свободные помятые шмотки? У меня приступ.

Курт сосредоточен на моем лице и всем том, что оно демонстрирует — я вижу, что он не собирается забирать слова, но там, глубоко, трясется от того, что все пойдет не так.

— В интернете сказано, что все обязано быть так: смокинг, дорожки из лепестков роз, идеальный момент, бокал вина, вертолет, ресторан с видом на город, — повисает пауза, в которой он секундно сутулится от переизбытка, его голос уверен, в то время как от тела исходит страх отказа, — Чем больше я читал это, Бо, тем сильнее убеждался, что все это не обо мне, я совсем не такой, прости, мне жаль, любимая. Я бы мог отвезти тебя в лучший ресторан и надеть самый отглаженный костюмчик, но это... это правда не я, а я хочу надеть на тебя кольцо будучи тем, кем являюсь, — он отчаянно ищет во мне какой-то отклик.

Черт возьми, Бо, говори наконец хоть что-то, хватит дебильничать.

— Да, ты прав, — дрожу, вытаскивая из себя слоги, — И я бы не хотела ресторанов и дорогих блюд. Это тоже не про меня.

Я не лгу. Но я в тотальном шоке. Как интересно было бы сейчас проснуться в день боев без правил, осенью, и понять, что никакого Курта нет, что все — волшебный сон. Господи, я бы не перенесла.

Курт нервно моргает, все еще держа меня двумя ладонями за талию, переживая за то, что я сбегу.

— Я думал о том, где это сделать... конкретно запутался. А когда увидел этот пляж, в объявлении... я сразу понял, что это то, что я искал. В статьях написано, что девушке приятнее получить предложение, когда она его не ожидает, сюрпризом, и, накрой я здесь какой-то стол, ты бы все поняла, так что я решил остановиться на дне переезда, ведь ты точно не подозреваешь. Об этом я размышлял в аэропорту — что ты не согласишься из-за того инцидента.

Кто, гребаное дерьмо, писал те статьи, а? Человек, которому плевать на мои проблемы с сердцем? Я была бы благодарна, если бы меня поставили хоть в какую-то известность, но я не ною, я просто взрываюсь, я кое-как держусь на ногах.

Курт вбирает кислород через малую дрожь. Я слышу вечерние глухие волны и стук, раздающийся в наших висках.

— Я также мог бы встать перед тобой на колено, но ты и без того знаешь, что я простою в твоих ногах сколько угодно, и это не какое-то событие, — он тянет подрагивающий палец к моей щеке, вытирая влагу, да, я плачу, мне не стыдно, — Я сделаю это, стоя на двух ногах, чтобы ты знала, что принимаешь кольцо от того мужчины, который будет твердо стоять на своих двух для тебя во что бы то ни стало.

Он помещает руку в свои домашние брюки и часто моргает, дабы сдержать влагу. С детства тебя знакомят с картинкой того, как это обязано происходить: ровно так, как описал Курт. Если честно, я не поменяю его вид предложения ни на один другой, более изощренный. Это акт любви двух людей, стремящихся выразить все то, что они испытывают. Так или иначе я все равно боюсь проснуться, учитывая то, как мы начали. Тогда, чуть меньше года назад, это не было реальным.

Парень прочищает горло, его брови ломаются, он открывает голубую коробочку очевидно отрепетированным движением, что сокрушает меня окончательно. Я задыхаюсь, переводя взгляд на кольцо: не на него ткнул мой палец. И оно идеально. Лишает дара речи. Белое золото, с двумя дорожками чистейших бриллиантов. Да похороните меня уже здесь, тут есть где копать, серьезно, я же этого не стою.

— Я хотел, чтобы ты носила его в повседневности, и оно не мешалось на руке, поэтому выбрал не выпуклый камень, — все, его ломает, как и меня, мы оба на грани, Курт дотрагивается моего лица, бегает по мне переполненными глазами и ломко произносит, — Будь моей женой, Беатрис. Если тебе необходимо время на подумать, то...

— Да.

Я тараторю. Не позволю ему усомниться в том, что хочу с ним всего того, чего он хочет со мной. Курт приоткрывает рот, слегка ошарашенный тем, как резво я обрела дар речи, и тем, что именно я говорю.

— Да? — бегло переспрашивает, проходясь языком по нижней губе, — В смысле, прямо «да»? Ты будешь моей женой? Это то, что ты имеешь в виду? Или тебе необходимо подумать и «да» относится к этому?

— Я буду твоей женой, Курт Уилсон, я согласна, да, я клянусь, — всхлипываю, это самые счастливые слезы во всей моей жизни, — Я бы ответила такой же речью, но я плохо соображаю, все, что я знаю — да, я согласна, я люблю тебя такой же любовью, какой любишь ты, не меньше.

Он откидывает голову, а затем наоборот опускает ее перед собой, в невероятном облегчении. Я навсегда запомню этот заикающийся вопрос:

— Могу ли я надеть на тебя кольцо?

— Пожалуйста, — тут же выставлю руку, не беспокоясь о том, что по правилам общества должна быть принцессой, — Прошу, надень его, скорее.

Он улыбается, так широко, так ярко, все в нем сияет. Аккуратно достает предмет, боясь уронить из-за непослушных конечностей, и робко берет мою руку, нерасторопно совершая нехитрые манипуляции с пальцем. Курт изучает то, как это смотрится: в нем проскальзывает гордость от того, как я довольна.

— Не давит? — трепетно проводит по кольцу подушечкой большего пальца, — Хорошо сидит? Тебе правда так нравится? Я еще не видел, чтобы тебе что-то настолько нравилось, я могу чего-то не понять...

— Курт, оно совершенно, замолчи, умоляю, — хнычу и тяну его к себе, после чего наши губы сталкиваются в глубоком поцелуе.

Впервые глубоком. Я запускаю язык, выпрашивая парня ответить тем же, и он стонет, отзываясь. Подхватывает меня под бедра, прижимает к себе, пока я запутываюсь в волнистых локонах, утягивая Курта в нарастающую страсть.

— У меня еще есть цветы в багажнике...

— Покажи мне что значит быть любимой, — перебиваю, колотясь в его хватке, а он приостанавливает поцелуй, заглядывая в мои глаза, где царит желание, — Займись со мной любовью. Сейчас. Пожалуйста. Я хочу попытаться.

Он непросто дышит, нас постепенно окутывает темнота, луна подает свечение. Курт гладит мою спину с заботой и, прежде чем я бы принялась повторять, произносит:

— Пойдем в дом. Я все тебе покажу.