Разрушение

Дни стали мирными и светлыми, не обремененные никакими тревогами, заваленные улыбками и смехом, без препятствий... Так бы я мог сказать, если бы не одна проблема в виде Вивиан Марджеры.

Однако, стоит начать с моей любимой девочки — без нее начала и быть не может.

Бо была капризной, касательно моего решения выйти на работу. Я не мог сидеть на ее шее, а она отрицала:

— Это вовсе не так! У нас тут медовый месяц считай! Не надо пока что, отдохни, денег немерено: можешь вообще пару лет не работать, а мы будем жить припеваючи все равно.

Я был крайне недоволен и коротко объяснил, держа ее в свои руках:

— Я тоже не хочу от тебя уходить, но мы договаривались: здесь я сразу выхожу на работу и ты кормишь нас только месяц, до получения первой зарплаты. На таких условиях я переезжал, Беатрис. Только на таких.

Она расстроилась, и я понимал почему: Бо ведь целыми днями от меня не отлипала. Я этому счастлив так, что ни одним словом не описать, ведь сам за ней хвостом хожу. Чистить зубы — вместе. Мыться? Ну естественно одновременно, всегда. Есть? Бок о бок. Плавать? Исключительно вдвоем. Смотреть фильмы? Впритык друг к другу. Я о таком молился, а теперь собственноручно собираюсь отдалиться, когда есть возможность не отдаляться.

Я люблю ее, а чтобы иметь право быть с ней мне нужно оставаться мужчиной. Существуют обязанности, забыв о которых ты становишься мальчишкой.

Потому не было компромиссов. Четкое и твердое: я поехал на собеседования уже через четыре дня после нашего переезда. Бо хотела обставить дом, ведь он пустой. Мне тошно от того, что она в мебельном будет расплачиваться, поэтому попросил ее подождать моей получки, ведь вариант рассчитаться с ней позже, будто перед банком — тоже позор. Она просила относиться ко всему легче, но я не могу быть легкомысленным болваном, это не про меня.

Мы примерно определились с покупками, зависнув на сайте одного из магазинов. Наша просторная гостиная совмещена с кухней: их разделяет разве что пол, так как бежевый паркет из широких досок сменяется молочной плиткой. Там не хватает ковра: выбрали однотонный и положим его у белого дивана, что стоит вдоль окна, занавешенного серыми плотными шторами. Решили также заменить и стулья у прямоугольного коричневого обеденного стола — нашли тон в тон, с белыми подушками. Ну и куда без скатерти, да?... Ладно хоть без узоров: я смогу ее терпеть. В ванной недостает всяких шкафчиков: добавили в корзину пару бежево-коричневых тумб. Бо загорелась китайским стилем, так что я не был в силах воспрепятствовать ее горящим глазам на напольные лампы: они в спальне тоже будут. К тому же она мечтает о целой корзине с бомбочками — для ванной, которая пока что нами не облюбована... я верно отметил «пока что». Мне нужно лишь придумать способ, как взять ее там, ведь это не очень то и удобно. Поэтому, пока девушка мысленно обставляет наш дом, я сочиняю, где еще мне ее обласкать, ведь мы действительно успели вытрахать друг друга на каждой поверхности: будь то глянцевая серая столешница кухни или стойка у раковины в туалете.

Я прикинул по дороге в один из офисов, что еще не брал ее у двери, навесу. Тогда во мне возникло желание послать все к чертовой матери и вернуться, ведь это заполнило голову, породив уйму новых вариаций... однако я сдержался, а зря.

Две компании, которые я посетил перед этой, имели ряд отвратных условий, так что я отмел их: сам прервал собеседования, не тратя время. Третья работа обещала высокую зарплату и обычный пятидневный график без переработок — так и оказалось на деле. Но ведь не может быть, черт возьми, все идеально.

Вивиан Марджера, начальница, заприметила меня еще в холле, выглянув из своего кабинета: она звала всех безинициативно, а на меня глаза вытаращила и пригласила без очереди — что было грубо, ведь другие кандидаты приехали первее. Я не сторонник правил, все в курсе, но даже меня это немного озадачило. Я вошел в комнату ровным шагом, держа в руках папку с документами: разные характеристики, которые отец мне, к счастью, собрал еще в Бридже, до трудоустройства в то убогое место. С этими бумажонками, написанными от высокопоставленных лиц, его знакомых, я не сотрудник, а мечта. В душе, конечно, я бы предпочел иной вид деятельности: но Бо не одобрит драки, поэтому что есть то есть. Я также мог бы быть тренером для подростков, но меня не возьмут без образование. Систему обойти разве что открытием собственного центра — но на аренду, а уж тем более покупку собственного помещения средств нет. Гребаная юриспруденция мне не сдалась еще на моменте учебы в вузе, я упоминал. До сих пор: не прижилось. Я не бездарный в этом вопросе: научился на прошлой должности, все получается, даже лучше, чем у других. Просто... не мое.

Вивиан поправила две передние пряди, выпущенные из залакированной прически, и приспустила очки. Описать ее нетрудно: женщина средних лет, считающая себя воплощением слова «секс». Каблуки делают ее еще выше: не приходится задирать голову, чтобы вести беседы. Я почти закатил глаза, когда она вздохнула, попытавшись выпятить грудь: белая атласная рубашка вот-вот бы порвалась, пуговицы заскрипели.

Сука, серьезно?

А ведь серьезно. Ее глаза скользили по мне, как будто она до смерти голодная, а я — единственная еда за месяц. Она раз сто прошлась ладонями по бедрам, скрытым длинной облегающей черной юбкой.

Бо точно не стоит знать.

На меня западали милфы, но я никогда их не трахал. Все девушки, за исключением моей невесты, плюс-минус одного возраста со мной. Поэтому, господи, не будь я даже влюблен по уши: все равно не нагнул бы ее на этом отполированном столе с педантично-расставленной канцелярией.

Я клянусь, что смотрел в панорамное окно высотки, за ее спиной, все время, в которое это было уместно. Но собеседование предполагает собой зрительный контакт, поэтому мне приходилось его придерживаться подавляющую часть разговора.

Я спокойно отвечал на вопросы о трудовом опыте, а она старательно пыталась меня смутить разными видами «незаметного» флирта. Убеждаясь, что я не робею, Марджера лишь возбуждалась больше: возомнила, что перед ней мальчик, которого чему-то там надо учить, но увидела мужчину и потекла от того, что учить «будут» ее.

Я думал о том, как хочу целовать самую нежную девушку в шею, перед начальницей, которая, намеренно долго остановившись взглядом на моих брюках, мысленно сосала мой член. Я видел подобное сотни раз, мне было плевать — на боях, в распутных связях, шлюхи чуть-ли не дрались, когда одну из них победитель уводил в раздевалку. Однако я впервые ощутил новое чувство, которое мне было совершенно омерзительно: словно я изменяю любимой одним тем, что позволяю кому-то так нагло трахать меня глазами.

Единственное, в чем я не дерьмов — секс. Правда единственное, в чем отлично разбираюсь. Поэтому мне было понятны все намеки от «а» до «я» — я просто делал вид, что не замечаю.

— Мистер Уилсон, — протянула Вивиен, прикусив чертову резинку карандаша, отметив ее красной помадой, — Вы мне подходите. Считайте, что приняты на работу: если Вас, конечно, все устраивает.

Она опиралась задницей об угол стола, наверняка кончая уже даже от этого: у нее щеки разгорелись от недотраха. Мы торчали в кабинете долбаный час, когда другие парни проводили в нем не больше двадцати минут.

— Испытательный срок будет? И, если да, то как он оплачивается? — мне стоило огромных усилий не выдать в голосе раздражение и усталость.

— Не будет, у Вас не будет, — плавно подчеркнула она, — Заработная плата такая же, как указана в объявлении... поначалу. А постараетесь — повышу.

Предельно ясно, вот что Вивиен имела в виду: будешь трахать меня, я тебе заплачу больше.

Почему я подписал договор о трудоустройстве? Потому что деньги отличные: хватит на всю мебель, запланированную моей будущей женой. На других вакансиях меньше. Проигнорировать подкаты Марджеры, с которой видеться я буду только на совещаниях — не составит труда. Зато моя девочка будет довольна, я ее буду достоин: и радовать получится, и содержать полноценно, и образование потихоньку оплачивать. Бо тонет в подготовке к вступительным экзамен, а в университете необходим хороший ноутбук — ее компьютер старенький. Я ей все смогу купить. Вивиен переключится на другого парня, забудет — так мне казалось.

Но все зашло слишком далеко.

Бо была опечалена и рада новости, что я устроился на достойную должность. Она обняла меня в душе, проводя по волосам на затылке, и прошептала:

— Я тобой горжусь, мой мальчик. Очень. Ты у меня всегда молодец. Просто грустно, что у нас полноценное время только на выходных. Я тебя люблю.

Я осыпал поцелуями ее тонкую шею и гладил талию, переодически заходя на грудь — с проверкой того, соскучилась ли она в том же смысле, что и я.

— Так ведь у всех, — утешительно проговорил в ответ, — Муж на работе.

Она закусила губу, когда мои пальцы начали выводить невинные узоры внизу ее живота, а губы перешли к чуть более серьезным ласкам. Где бы мы не находились — с ней я всегда дома.

— Мы — не все, — мотнула носом девушка, а следом, после слабого укуса моих зубов, проронила стон.

Я грубо выдохнул и поднял ее под бедра, наконец пристроившись членом к влажной коже, дразня вход, отчего наше зрение затуманилось. Так я могу в полной мере выразить свою любовь: у меня получается передать через близость. Показать ей, как глубинны мои чувства, дать ей все возможное и невозможное удовольствие в мире, довести до трясущихся ног и полного прекрасного изнеможения. Стереотипами принято, что секс — это пошлость. Но в наших касаниях никогда не было грязи. Я и не представлял, что связь бывает такой особенной: уносит тебя в совершенно блаженный мир, где хочется остаться на века — вот почему я возвращаю нас туда так часто.

— Ты — точно не все, — прохрипел я в ее губы, — Одну тебя так люблю.

Мои бедра мягко толкнулись вверх, и мы оба застонали, задышали труднее. Бо обхватила ладонями мое лицо и кивнула с дрожью, после чего я нерасторопно опустил ее на свою длину, заполнив до конца. Она захныкала, утягивая в страстный поцелуй, и явно умоляла быть решительнее, что свело с ума: я полагал, что возьму ее нежно, а в итоге вылюбил так отчаянно, как просило сердце. В конце мне даже стало стыдно: как только оргазм обдал все тело, пришла ясность. Я осмотрел ее колотящийся вид, следы своей страсти на шее и растерянные каре-зеленые глаза, тут же кинувшись в уточнения:

— Это не было слишком? Моя девочка в порядке?

Бо ломко улыбнулась, обнимая себя подрагивающими руками:

— Все замечательно, ты, конечно, разошелся, но это было... делай так чаще, ладно? Я не сахарная.

Я смыл с нее весь беспорядок и опустился на колени, чтобы извиниться не на словах, а на действиях: нежных и нерасторопных, утешающих, языком. Потому что вынести то, что вынесла она — трудно, хоть и безмерно приятно. Мой член вколачивался, будто участвовал в гонке на выживание, а сперма, дай господи ей плодовитости, вылилась не как обычно — долго, горячими рывками.

Я залечивал трепетными поцелуями светлые отметины утром, перед уходом на работу, не подозревая, что мне захотят поставить похожие. Вот, как это произошло:

Радушные коллеги приняли меня в коллектив с теплом. Маргарет, рыжая девушка лет двадцати пяти, носила кофе — это не входит в ее обязанности, она лишь добрая и помогала мне освоиться, в чем я не нуждался, однако, как умел, благодарил. Стив, лысый мужчина в возрасте, объяснял и без того известные мне порядки. Дейзи, совсем юная практикантка, вызвалась провести до секретариата, куда мне нужно было сходить. Робин, мой одногодка, но старший по отделу, вежливо выдал задачи и настоял обращаться к нему с любыми вопросами. По-сравнению с прошлым коллективом — это настоящий рай. Я мало улыбаюсь по жизни, но здесь, за день, мои губы подтянулись раз пять, что звучит нереально.

Я сосредоточенно составлял документ, сверяясь с правовыми законами, после обеда — да, меня тут отпускают поесть, и у них есть своя столовая, где отлично кормят, к тому же бесплатно. Не отрывался от компьютера около часа, пытаясь не растягивать волокиту, когда ко мне подошла скромная секретарша Мари, лепеча:

— Простите, Вас зовет мисс Марджера, к себе в кабинет, сейчас.

Я протер уставшие глаза и вобрал кислород, прохрипев:

— Есть причина?

Стив, тот самый без волос, выглянул из-за монитора напротив: в нем читалось очевидное непонимание.

Потому что. Черт подери. Вивиан. Не зовет. Никого. Другого.

— Я не знаю, она со мной не делится, — робко оправдывалась девушка, — Вы... Эм...

— Все хорошо, Мари, — угомонил ее панику я, вставая с офисного кресла, — Лишь поинтересовался: вдруг с собой что-то взять нужно.

Она облегченно опустила плечи и зашагала вперед, попутно придержав мне дверь. Мы шли по широкому светлому коридору: он отличается от прошлого места работы, как и все прочее в этой компании. Тут современно, оборудование на высшем уровне, прилично, тогда как в Бридже все было блеклым, потертым и изжитым. Опять же: потерпеть тупую шлюху не беда, когда в остальном одни плюсы.

— Она ждёт, сказала мне, чтобы вы не стучали, — пояснила блондинка, огибая свой стол в холле, перед кабинетом.

Я открыл дверь и мое лицо стало абсолютно пустым: Вивиан стояла без рубашки. В одном красном лифчике и юбке. Неудивительно. Не трогает. Она прикинулась пораженной:

— О, мистер Уилсон, простите, пролила кофе, не успела переодеться, что же вы не стучитесь?

Я поджал губы, качнув головой, и выдавил:

— Позже зайду.

Повернулся к ней спиной и собирался выйти, как она кинулась:

— Нет, нет, зачем туда-сюда ходить? Я быстро, вот ведь шкаф, подождите секунду, садитесь на диван.

Я прикрыл глаза и подумал: что лучше в итоге? Тот начальник карлик или эта хренотень? Одинаково паршиво. Кожаный черный диван опустился подо мной: я уперся предплечьями в колени и тупил взгляд в ботинки, в очередной раз прикидывая, что бои без правил были не такой уж плохой работой.

Марджера подошла и села вплотную, проговорим ужасно-наигранным тоном:

— Не могли бы Вы застегнуть пуговицы? Ногти длинные, не получается.

Я усмехнулся от наглости и встал, избавившись от мерзкого контакта с чужим бедром.

— Прекрати, твою мать, — отрезал, выкинув приличия, — У меня невеста есть.

Не знаю, что озарило ее мимику, ведь не поворачивался, пробивал злыми глазами панораму Аппеля. Долбаное ковровое покрытие: по нему не слышны шаги, а она каблуки сняла. Подошла незаметно и обняла со спины, проведя руками по торсу, прижавшись грудью к рубашке, и я скинул ее ладони, не имея представления что делать: покинуть кабинет или повернуться и обматерить, но тогда мне бы пришлось лицезреть открытые телеса. Увольняться тоже через нее: нельзя, сука, уйти и не возвращаться, нужно забрать трудовую книжку как минимум.

Поэтому я развернулся, дабы держать ее на расстоянии, и отчеканил прямо в лицо:

— Ты меня наняла для работы или для траха?

Она цокнула и неспешно взялась за пуговицы, влегкую застегивая одну за другой.

— Приятное с полезным, нет? — поджала напомаженные губы, — И, мистер Уилсон, для Вас я мисс Марджера. Обращайтесь на «Вы».

— Я не изменяю, — продолжил подчеркивать суть, — Два варианта: либо Вы бросите это, либо я увольняюсь.

Она наконец завершила махинации с рубашкой и высокомерно пошла за каблуками: плюхнулась на тот же диван у белой стены и надевала по одному, не отрывая от меня глаз.

— Как Ваша девушка узнает, если Вы сами не расскажете? Или дело в верности?

— Именно в ней.

— Не лгите, — вздохнула она, гордо направляясь к креслу за столом, которое скрипнуло, как только дрянь села, — Не бывает мужчин таких, я не встречала.

— Значит перед Вами первый, — грубо выдал я, — Будут разговоры по работе?

— Идите, — устало махнула, — Дело времени. От ненависти до любви — интересная игра.

Я сомкнул челюсть и кое-как не хлопнул дверью, возвращаясь за свое место. Стыд и вина — вот, что завладевало каждой унцией души. Ужасный осадок. Я ехал домой вечером, по дорогам, усаженным пальмами, и материл все на свете за сложившуюся ситуацию. Представил себя на месте Бо и закипел. Если бы она молчала, лезь к ней начальник? Что бы со мной там было, когда узнал? Рвал и метал. Его бы убил, а на нее наорал за чертов замок на рту.

Бо не поняла, почему я отрекся от идеи совместного душа, а мне нужно было отмыться в одиночестве. В глаза ей было совестно смотреть — я нескончаемо себя корил. Хотелось выкинуть рубашку, ведь об нее терлись сиськи, но, вашу мать, у меня нет денег на новую. Все заработанное потратил на кольцо.

Успокоил себя следующим: границы расставил, больше она не полезет. Я ежедневно беру у девушки деньги на бензин, она тратится на наши продукты — это невыносимое унижение. Бо постаралась сгладить углы: дала мне стопку купюр, чтобы я не преодолевал процедуру «попроси-получи». Но это все равно дерьмо. Я себя терплю с трудом. Помню, как унижал Эрика за то, что Бо с ним пополам складывается, а сам хуже — ничего не вношу, лишь забираю.

Мы ели в скупости диалогов. Она мягко спрашивала про день, а я себя загнал, поэтому отвечал коротко, тупясь в тарелку. У нас даже не случилось близости: будто за моей спиной стояла Вивиан и хихикала с «нашего секрета», отчего переключиться на интим не предоставлялось возможным. Бо было не по себе, но она не лезла, что только хуже: нежно гладила, напоминая, какой я мудак, не заслуживающий ее любви из-за вранья.

А как поступить? Вывалить правду? И что дальше? Это ее оскорбит, испортит наше долгожданное счастье. Что, если потом она не захочет меня обнимать? Что, если ей будет противно целовать? Как я без нее буду? Нет, это не та вещь, которой нужно делиться. Я был с ней честным при любых обстоятельствах, какой бы не была правда. Однако данная правда мне неподвластна. Возможно, по той причине, что я кошмарно боюсь расстраивать девушку: она в Аппеле сияет, я люблю эту девочку до безумия, Бо настрадалась, а тут радуется каждому новому дню. Мы пережили страшное, оба натерпелись, и увидеть тот ее разочарованный взгляд вновь — не то, что я вынесу. Она смотрит на меня с невообразимым теплом, преданностью. Я не могу потерять это. Не могу опять быть тем, кого она ненавидит.

И это было ловушкой. Фатальной ошибкой.

Все длилось еще две недели. Я наконец получил аванс, но какой ценой?

Марджера не приставала физически. Она выбрала изощренный способ: начала слать интимные фото. Стабильно, раз в три дня, я получал кадр в белье и кадр без него. Грязные текстовые СМС ежедневно, подмигивания на обеде — от этого рвало. Я удалял переписку и ничем не отвечал: ей лично тоже не высказывал, дабы не поддерживать игру. Тотальный игнор, ноль реакции: как в действиях, так и в мимике.

Секса стало меньше. Мы сближались исключительно в выходные. Бо считала, что я устаю, тактично молчала, не предавала значение, и, боже, знал бы я, во что это потом выльется...

Сегодня пятница. Я подъезжаю к дому и вижу девушку: она сидит на пляже, со Стичем, приложила листы с сочинениями на полотенце и усердно пишет что-то из головы. Поступать в университет через полторы недели. Она выбрала заочное обучение, так что вступительные начинаются позже: в первых числах сентября. Бо слышит хлопок двери и поднимает голову с улыбкой: в сердце скребет от того, что она не встречает меня последнюю неделю. Мы не моемся вместе в будние дни, я беру короткую паузу, чтобы избавиться от этого тупого чувства в груди, словно я не на работу хожу, а в бордель.

Улыбаюсь в ответ и захожу в дом, кидая чемодан в прихожей и оставляя все из карманов на столешнице, прежде чем отправиться в душ: быстро избавиться от грязи и пойти обнимать девушку. Это не будет длиться вечно, конечно. Я уволюсь через год, как только в трудовой книжке будет не стыдный срок. С прошлым местом понятно — переезд случился, поэтому все на него списать можно. А если уйду с новой работы так быстро, то следующая компания посмотрит косо и вряд-ли возьмет: будут правы. Сам виноват: надо было на этапе собеседования отказаться от должности. Абсолютно тупой. Надеялся, что обойдется, ведь ни одна женщина не была так настойчива к моему члену. Урок на будущее, называется. Ничего: накоплю на свадьбу как раз, за свои мучения получаю прилично. Завтра поедем мебель закупать наконец-то — и все из моего кошелька. Сейчас продукты в холодильнике тоже лежат без трат Бо. Мне надо меньше заморачиваться, так как плохого я не делаю, верно? Интимные фото удаляю без просмотра.

Я не изменяю. Не изменяю. Не изменяю.

Мое поведение уничтожило мой же покой. Убрало из жизни возможность сближаться так часто, как в те четыре дня по приезде в Аппель. Этот дебилизм не может длиться еще одиннадцать с половиной месяцев. Правильно будет забить. Не съедать себя сутками напролет. И все равно: правда невиноват? Снова: если бы Бо умолчала, то я бы счел это актом максимального пренебрежения ко мне, как к партнеру. Не могу выкинуть это дерьмо из головы. Лучше думать о свадьбе — прекрасные мысли, дарующие сотни уколов счастья.

Но, видимо, свадьбе не суждено состояться.

Я выхожу из душа, переодевшись в домашнее и немею: девушка сидит на кухне, обняв себя за одно колено, а рядом с ней, на столе, лежит... мой разблокированный телефон.

Это конец.

Мои вены перекручиваются, кровь не циркулирует. Я клянусь, что побелел. Она знала мой пароль, и это Бо — не отличалась тактом, касательно мобильного, могла подглядывать, если смотрю что-то или с Мэтом обмениваюсь сообщениями. Мне незачем было скрывать, я ее журил за это, но волнений не имел. Она ни разу не залазила сама. Мне стоило предположить, что у этого большая вероятность. И я даже не могу на нее ругаться. Лампочка электронной плиты показывает, что совсем недавно что-то готовили. Стоит сковородка. Бо просто разогревала мне ужин, когда Вивиан прислала те паршивые вещи, а телефон покоился рядом. Она пошла читать, потому что краем глаза увидела содержание текста.

Мой личный ад.

Я еще не испытывал такого: тебя душат, так как поймали с поличным, и дичайший страх разливается по конечностям.

— Что ж, — негромко говорит и голос дрожит, что фактически ставит меня на колени, — Одна попытка оправдаться. Дальше собираешь вещи и валишь отсюда к чертовой матери.

Нет пульса. Я его не ощущаю. У меня язык трясется — и это не шутка, я слов не связываю. Она не плачет. Это скорее то ее состояние шока, где сначала будет смех, а лишь потом слезы, но пока затишье. Стич стоит у ее ноги и хмуро глядит в мою сторону: его хозяйку обидели, этот пес точно знает, что сейчас я — его враг.

— Молчать прекращай, — ломко проговаривает, сжимая веревочки на серых шортах, — Если сказать нечего, то сразу убирайся.

Она не смотрит на меня, как если бы я ей был противен — осознание того, что так и есть, сокрушает. Мне нужно с чего-то начать. Хоть с чего-то. Но я везде облажался. По всем фронтам. Она мои слова не воспримет.

До меня доходит: расскажи я полностью, она все равно меня может выгнать. И я обращаю внимание на беспредельно пугающую вещь: она крутит помолвочное кольцо на пальце. Она его снять намерена. Это вкачивает не хилую дозу адреналина, на которой мой мозг расплывается, а рот тараторит:

— Любимая, я тебе объясню, послушай, дай мне три минуты, я все объясню, это ошибка, огромная ошибка...

Меня обдает льдом, когда она встает со стула и пятится, как только я иду к ней.

— Курт, не смей, — отрезает с болью, — Я имею к тебе уважение, поэтому выслушаю. Но говори на расстоянии. Я держусь, чтобы не оскорблять тебя и не крыть матами, хотя это то, что из меня рвется, — жмурится и морщится, страдая, отчего страдаю и я, — Ты объяснишь мне, кто эта девушка, которая шлет тебе приближенное видео, как удовлетворяет себя, которая пишет: «Разве на обеде ты не хотел, чтобы вместо пальцев был твой член? Повторим тот момент наедине?», — она судорожно проводит по своим трясущимся губам, и из меня вырывается звук терзания, ведь Бо на грани панической атаки, а успокоить не позволит, — Ты... ты не был близко со мной две недели. Потому что... трахал... ее. Ты мылся без меня, чтобы я не увидела остатки спермы... или... или потому что я тебе была неприятна, когда есть такая, как она... или из-за вины какой-то...

— Это не так, я ее не трахал, — отстукиваю, отчаянно мотая головой, наконец говоря что-то ясное, — Ни за что. Ты же знаешь, как я тебя люблю, как мне все противны, кроме тебя, я тебя люблю, моя девочка, никто, кроме тебя, никогда, мой котенок, — складывается стойкое впечатление, что скоро мне запретят говорить «моя», и я использую это по-максимуму, находясь в агонии, потому что с ее красивых глаз бежит пара слез, а все тело зажато, — Это моя начальница. Она ненормальная, Бо, рехнулась, строчит такое, но у нас с ней ничего нет, я ей не отвечаю...

Бо выставляет ладонь, чтобы я заткнулся, и рьяно выпаливает, переводя на меня горький взгляд, который убивает.

— Ты меня за идиотку принимаешь?! Ты зачем лжешь?! — кричит и всхлипывает, сжимая кулаки, — О каком таком моменте «наедине» она говорит, раз нет у вас ничего, а?! И что значит «строчит, но я не отвечаю»?! Ты переписку стираешь?! Здесь только два, сука, сообщения, и они пришли десять минут назад!

— Выпей лекарство для сердца, — напропалую прошу, не сдерживаюсь и шагаю к девушке, из-за чего она вжимается в холодильник и сдавленно мычит в отрицании, что меня доламывает, — Пожалуйста, выпей, умоляю, ради себя выпей, я тебе все расскажу...

— Дак рассказывай наконец! — огрызается и вырывает из моей руки пластинку, взятую с гарнитура, — Я пока ничего внятного не получила!

Я киваю и наливаю неровными движениями воду в прозрачный стакан: часть проливается на пол. Чудом, что она не разбивает его, а берет и проглатывает таблетку, тут же отрезая:

— Отойди от меня. Курт, отойди, господи, хватит, — я слышал этот тон, полный презрения, я уже его слышал, и я видел похожую картину, она пытается сродниться со стеной, лишь бы подальше от меня, — Минута тебе. Потом выкину твои шмотки. Приступай, твою мать.

Я отступаю, выкладывая истину, запинаясь в треморе, мечась по гостиной, будто, если остановлюсь, сам впаду в паническую атаку, потому что мне безумно страшно ее потерять. Потерять снова.

— Я пришел на собеседование, она пыталась флиртовать со мной там, мы говорили час, но я не флиртовал в ответ, я все видел, конечно, но мне на это плевать, мне не плевать на зарплату, а зарплата хорошая, большая, ты знаешь, и я подумал, что все закончится, она переключится на другого, но в первый рабочий день она... она... Бо, ты мне поверь сейчас, прошу, я не лгу, — я не могу поддерживать с ней контакт глазами, у меня уже не получается, — Она отправила ко мне секретаршу, чтобы та позвала меня к ней в кабинет, сказала заходить без стука, а когда я зашел, то она стояла без... без рубашки, сказала, что пролила кофе, потом попросила помочь застегнуть новую, но я не стал, конечно, я встал и отвернулся, она потерлась об мою спину грудью, провела по телу ладонями, но я скинул ее руки, обозначил, что у меня есть невеста, и я ее люблю, и что не изменяю, сказал, что уволюсь, если не прекратит лезть, и больше физически она не лезла, мы с ней не были наедине, но она слала эти фотки и разные сообщения, я их удалял тут же, я не смотрел ни одну фотку, кроме первой, но ее мельком, сразу закрыл, потом все удалял, клянусь, мне это не нужно, я не ходил с тобой в душ, потому что меня совесть съедала, и я не мог, я думал, как виноват перед тобой за то, что молчу, а не рассказывал, потому что боялся тебя расстраивать, это тупое оправдание, но Бо, я не участвовал в ее играх, я ее игнорировал, а близость наша, я, я, я просто, мне было стыдно, я представлял себя на твоем месте, и эта ложь, я не знаю, Бо, я тебе не изменял, никогда, я тебя люблю, только тебя, обещаю, ты обдумай это, не надо все обрубать, я тебя люблю, пожалуйста, не надо того, что ты говорила, не надо расставаться, только не это...

Речь обрывается, когда девушка обнимает себя руками и отходит от стены, минуя меня, направляясь к выходу, дрожа и мотая подбородком в неверии. Я кидаюсь за ней, вровень Стичу, растерянный и разбитый неизвестностью ее решения.

— Бо, нет, куда, ты, нет...

— Завали, Курт Уилсон, не ходи за мной, — нервозно рычит, — Лучше, черт тебя подери, съезди на любимую работу, тебя там очень ждут.

Она надевает сандали и пихает дверь, которая бы хлопнула перед моим носом, если бы я не придержал ее рукой и не пошел следом, без обуви. Вечернее солнце озаряет море оранжевым светом — туда идет девушка, на пляж, и я за ней.

— Девочка моя, — спешно сглатываю, — Я виноват в том, что умолчал, но ничего плохого я не делал, я виноват лишь в том, что скрыл, мне жаль...

Она тормозит и резко поворачивается, шумя песком под ногами, пихая меня в грудь своими дрожащими ладошками.

— Только в этом, да?! — кричит безмерно злостно и обиженно, — А в том, что согласился работать подчиненным у женщины, которая тебя с первой встречи глазами трахала, ты не виноват?! И в том, что ты весь этот сюр поставил выше, чем наше с тобой счастье, ты тоже не виноват, а?!

— Я думал...

— Да не думал ты! — шмыгает носом, активно жестикулируя, — Ты никогда не думаешь! В этом твоя проблема! Сначала делаешь, а потом оправдываешься!

— Бо, я тебя люблю, — тараторю, хочу обнять, но она толкает, а я не стану насильно, — Прости. Я тебя люблю. Прости меня.

— Так какой план? — между нами встает Стич и рычит, когда принимаю новую попытку коснуться, — Как ты планировал выруливать из этой ситуации, Курт?

Я закапываюсь пальцами во влажных волосах и измучено произношу:

— Год отработать и уйти. В трудовой книжке чтобы запись была нормальная, иначе потом не устроюсь в хорошую компанию.

— Ага, — истерично усмехается и расширяет глаза, кивая, — Так, ясно, год получать порно-ролики, проводить с ней обед пять дней в неделю, не мыться со мной, не спать со мной — и ради записи в трудовой, ага, поняла, гениально, молодец!

Она вскидывает руками и пятится, смеясь сквозь слезы.

— Любимая, — совершаю один шаг, желая что-то исправить.

Она поворачивается ко мне спиной и поднимает средний палец, кидая:

— Пошел к черту.

Я впиваюсь в ее фигуру глазами, принуждая себя вернуть дыхание хоть на секунду.

— Мы не расстаемся? Бо, пожалуйста, мы же не расстаемся?

— Хрен его знает, — отчаянно хмыкает, пожимает плечами, — Поймем, когда Марджера трахнет тебя в кабинете, но узнаю я лишь через пару-тройку недель, ведь ты не хочешь меня расстраивать, а во имя трудовой книжки можно и попотеть!

Бо садится на песок и поджимает голову к коленям. Стич облизывать ее, наверняка, мокрое лицо. Слова о разрыве до сих пор обвивают органы колючей проволокой, однако она не подтвердила их, она расстроена, но это пройдет, надеюсь, пройдёт. Я безнадежно стою еще минуту, а затем ухожу в дом, потому что вновь стал тем, кого она на дух не переносит, и ближайший час ни о каком равновесии речи идти не может.

Я молился, что это займет немного от вечера. Не трогал ее, не нарушал личное пространство, о котором читал в Гугле и слышал от Ленновски. Но, когда Бо зашла, спустя сорок три минуты, все, кажется, усугубилось. Она молча зашагала к кровати, взяла одну подушку и вернулась в гостиную, небрежно кинув ее на диван, пока я метался за ней, как нуждающийся зверек. С болью проговорил:

— Нет, давай вместе спать, пожалуйста, я не буду обнимать, но...

Она закрыла передо мной дверь спальни, на замок, со своей стороны, и больше не вышла.