Разрушение

Я жду Курта слишком долго. Появились люди, которые захотели посмотреть дом сегодня, в среду. Обычно парень показывает жилье в выходные, но конкретно эта пара не смогла подождать до субботы.

Время восемь вечера. На телевизоре фоном крутится какой-то ситком, за которым я вообще не слежу — занимаюсь учебой. Это стало моей основной задачей в последний месяц. Я перелопачиваю литературу за одиннадцатый класс, вспоминаю, как писать сочинения, пишу их, повторяю правила языка — и все для того, чтобы поступить в университет. Курт сказал, что отложить высшее образование еще на год — нормально, с учетом моего состояния.

— Тебе нужен отдых. Впереди переезд, что тоже нервы. Подготовишься позже, котенок.

Я хочу попытаться. Тем более сейчас мне по сути нечего делать, кроме ужинов и приборки. Абонемент в спортзал давно кончился, поэтому остается лентяйничать — а это как-то глупо. Я все еще занимаюсь с Ленновски два раза в неделю: один самостоятельно, а второй на пару с Куртом. Все свободное время, коего предостаточно, посвящаю знаниям. Посмотрела университеты по всей стране и представила, как буду ходить на лекции, сидеть в огромной аудитории, которая напоминает Колизей... и не обрадовалась. Наверное, к своим восемнадцати годам я пережила слишком многое для того, чтобы гореть энтузиазмом к разнообразиям жизни. Мне хочется дней, как на пенсии: безмятежных, мирных, ничем не обремененных. А потому меня привлекло заочное образование. В университет нужно приходить лишь на сессию. В Аппеле есть подходящая специальность с таким обучением. Звучит неплохо, да? Стоит, правда, дорого, так как место престижное. Получить подобные корочки — за гранью реальности. Есть малейший шанс поступить на бюджет. Совсем мизерный. Почему бы не рискнуть? Вступительные экзамены начнутся через полтора месяца — вот, что заставляет меня не вылезать из учебников.

Я лежу на диване и устало переворачиваю страницу произведения, которое мне абсолютно не нравится, но знать его обязательно. Буквы расплываются. Скучно? До безумия скучно. Однако выбора нет.

Курт получил свое образование, а для меня это даже не началось. Мне нужно потратить пять лет усердных занятий для того, чтобы стать хорошим специалистом в своей отрасли. Какой именно? Издательское дело. Я всегда хотела этим заниматься, но мама сбивала настрой. Что ж... я прозвучу цинично, но ведь мать уже в банке, а оттуда, вроде как, не покомандуешь...

Я не перестала любить ее. Не думаю, что прекращу когда-либо. Но я научилась жить с тем, что она не любила меня. Это странное чувство: ты испытываешь вину перед самой собой за все разом. За то, что продолжаешь скучать по человеку, который никогда не скучал по тебе. За то, что вспоминаешь то малое счастливое, среди сплошного дегтя. Ее смерть оставила недосказанности. Я так и не спросила: «Ты имела в виду те слова? Я была рождена для того, чтобы удержать Маршала?», «Я серьезно не была тебе родной?», «Почему ты тогда купила мне тот ночник, потратив свой сертификат?». Я не получу ответы. Больше не получу. И, когда я приняла это, то начала работать над тем, чтобы не жаждать их вовсе. Потому что... да, она бы выкинула что-то вроде: «Я была злой, поэтому не воспринимай все за чистую монету». А потом, через пару недель, разбила бы меня снова. Круг за кругом. Я пришла к тому, что, будь она жива, мне все не докопаться до правды. И в этом тоже есть свой ответ, верно?

Стич спит в ногах, уложив мордочку на носок — снятый носок, между прочим.... В доме жарко, поэтому я стянула их большими пальцами, не используя рук. Они небрежно валяются на обивке, чему щенок явно радуется — он в восторге от беспорядка. Видимо, гены свалки берут свое.

Что-то скребется. Наверное на улице. Непонятные звуки, которые слабо разбираются в сонном мозге. Однако через секунду слева от меня раздается грубый щелчок, и я вскакиваю в панике, не чувствуя сердца или чувствуя его чрезмерно громко, когда вижу, как ручка двери упала на пол с лязгом.

Двое здоровых мужчин.

Они входят, а я немею от ужаса, забывая про все на свете от страха. Стич подрывается, рычит, встает на спинку дивана лапами, загораживая хозяйку, скалится, гавкает во все горло, а громилы находят меня глазами и переходят к быстрым действиям. Они даже не говорят, направляются ко мне, держа в руках какую-то мокрую тряпку. Я кричу и всхлипываю, свинцовое тело наполняется инстинктом самосохранения, пячусь на руках, падаю на пол, ударяюсь и отползаю: тогда то понимаю, что глок остался на столе, и мне до него не достать.

— Что вам нужно?! — воплю, стараясь подняться на трясущиеся ноги, — Кто вы?! Чего вы хотите?!

Они не отвечают: шипят от шума и суетятся. Стич бросается на одного из них: его хватают за шкирку и швыряют в стену, после чего щенок валится, цепляя за собой тумбу, без признаков жизни, с кровотечением из рыженькой головы, и это служит последней каплей к моему отчаянью, я перехожу к рыданиям, к борьбе, к призывам о помощи, но мужчины настигают меня, придавливая за шею, сковывают, желая приложить тряпку к носу, но я вырываюсь, я ничего не понимаю, мне страшно, нет, только не снова, только не так, нет, я умоляю, нет, не надо, не опять, только не опять, нет!

За ними появляется силуэт, который я могу разобрать даже через пелену слез. Громилы увлечены процессом, не замечают, душат, добиваются поставленной цели, но Курт оттаскивает их поочередно и, освободившись, я тут же ползу к глоку, кашляя пережатым горлом.

Все это, как немая сцена. Парень разъяренно выбивает дерьмо из страшных лиц, но они не отстают по силе, отчего Курт также принимает удары — но его гнев так страшен, что смел бы все на своем пути. Он не позволяет им приблизиться ко мне снова и, отвлекаясь лишь на секунду, для перепроверки моего состояния, валится на спину от размашистого хука в челюсть.

— Сука, бери ее, быстрее! — рычит напарник, вытирая кровь с носа.

Курт стремится остановить урода, вот только об его голову разбивают бутылку, и он... он теряет сознание, он не двигается, он не встает, а его колотят вновь, кулаками, создавая уйму краски на нашем паркете, из меня высосали любой кислород, я ору истошно, пока один из убийц совершает громоздкие шаги, но я не позволяю ему, хватаю оружие и направляю за секунду, тут же нажимая на спусковой крючок. Выстрел поражает пространство. За ним следует грохот от мертвого тела. Оставшаяся скотина расширяет глаза, и я не разрешаю ему моргнуть: стреляю снова, попадая в плечо, промахиваясь, мой палец работает без промедлений, выпуская пулю за пулей, пока не получаю результата.

— Курт, Курт, Курт, — отстукиваю зубами, доползая до парня, — Курт, сейчас, Курт, подожди, сейчас...

Я пытаюсь стянуть труп слабыми руками, пачкаясь в крови, чтобы иметь полный доступ к парню. И, когда получается, меня прорывает пуще прежнего. Грудная клетка не поднимается, лицо перекошено от неадекватных побоев. Пожалуйста, нет, нет, нет...

— Мой мальчик, — хнычу, дотрагиваясь липких щек, — Любимый, пожалуйста, умоляю, все кончилось, мальчик мой, я тебя люблю, я люблю тебя, я тебя очень люблю, Курт, нет, Господи, нет, нет, прошу!

Он не отзывается, не реагирует, все как в тумане. Прикладываю палец к точке на шее: нет пульса. Пульса нет. У него нет пульса. У Курта не бьется сердце. Меня вот-вот вырвет от рыданий, от паники, от боли, я притираюсь своим лицом к его лицу, целую, часто, очень часто, я не могу, я без него не смогу, нет, я не смогу.

— Курт, — его красивое имя нечленораздельно выходит из моих уст, — Курт, так нельзя, Курт, очнись, так нельзя, не с тобой, нельзя так, Курт, маленький мой, хороший, мой хороший, мой родной, нет, у тебя же я, у тебя Стич... Стич, нет, Стич...

Я оглядываюсь на щеночка, глаза которого прикрыты. Он, как и парень, не движется.

Я потеряла их.

Я потеряла обоих.

Я всех потеряла.

Это агония. Кислота, вылитая на органы, была бы лучше. Я тыкаюсь в торс, держусь за красную мокрую рубашку, вою на мирном теле и молюсь. Я молюсь, хотя не умею молиться.

Господи, умоляю, пусть он откроет глаза, Господи, если ты есть, пусть Курт откроет глаза, не бросай его, я отдам все на свете, забери мою жизнь, не отнимай жизнь у него, пусть он откроет глаза, Господи, я хочу посмотреть в его глаза. 

— Курт, очнись, я без тебя не буду живой, я себя сейчас убью, если ты не очнешься, Курт! — угрожаю, брежу, кричу, будто это поможет до него достучаться, — Курт, я тебя люблю, Курт!

Но это ничего не решает. Он мертв. Он умер. Курт умер. Курта нет. Эта мысль давит на голову, но не проникает внутрь, с ней невозможно смириться.

— Я тебе все отдам, — теперь шепчу и скулю, — Что угодно. Я хочу тебя поцеловать, я хочу с тобой засыпать, Курт, не уходи, не бросай меня, Курт, мой ласковый, мой нежный мальчик, мой самый лучший, самый нужный, вернись, вернись ко мне, ты для меня все, ты все для меня, я без тебя никто...

Что-то разрывает происходящее. Словно откуда-то сверху появляется невидимое нечто, которое тащит за собой. Раздается голос парня, хотя рот передо мной сомкнут.

— Девочка, Бо, проснись, проснись! — проникает в сознание ярче, и я резко подрываюсь, теряясь в пространстве, — Котенок, это сон, это был просто сон, посмотри на меня, эй, посмотри.

Я трясусь и колочусь, часто дыша, когда поддаюсь трепетным рукам, и вновь сильно дергаюсь, как только моей щеки касается что-то другое, мокрое.

— Это Стич, тише, здесь только я и Стич, оглядись, ну же, — уговаривает с болью, вытирая мое мокрое лицо.

Курт. Это Курт. Он сидит на диване, он меня касается, он смотрит, он дышит. Я бегло поворачиваюсь к полу, где он должен и не должен лежать одновременно — пусто. Курт со мной. Курт ко мне вернулся. Курт здесь.

— Котенок, сконцентрируйся, — уговаривает, блуждая по щекам пальцами, — Ты в безопасности. Никто тебя не обижает. Я тебя люблю. Я с тобой.

Я совершаю новую попытку. На телевизоре крутится тот же ситком. У меня нет занудной книги. Конечно, ее не могло быть в печатной версии — откуда? Я ведь не ходила в магазин, читала с телефона, электронно. На столе лежит глок и конспекты. Курт в белой рубашке и брюках. Я уснула за подготовкой к экзаменам, пока ждала его. На запястье парня часы: показывают девять вечера. Я просто вырубилась, это правда был сон, это не было реальностью. Ведь не было, да? Или я умерла вместе с ним, от инфаркта, и попала в другой мир, в рай?

— Ты дома. Ты, я и Стич.

— Ты и Стич? — всхлипываю, впиваясь в предплечье, носясь отчаянным взглядом по всему и сразу.

— Да, — заботливо проводит по растрепанным волосам, заправляя их за уши, — Вот... оба тебя успокаиваем.

Он говорит очевидные вещи, но они критически разрушены для меня. Проходит еще секунда, прежде чем я бешено откликаюсь на ласки. Сгребаю в охапку Стича, цепляя локтем, и двигаюсь к парню, обвивая его шею второй рукой. Они припадают ко мне. Они живы. Они здоровы и невредимы. Они со мной.

Об его голову не разбивали стеклянную бутылку, потому что в в квартире таковых не имеется. Тумба стоит там, где стояла. Ручка двери цела.

— Тебя убили, — слезы катятся потоками, парень озадаченно отстраняется, — Сюда ворвались двое, чтобы навредить мне. Ты вернулся и застал это. Останавливал их, но тебя убили. Я выстрелила из глока уже после того, как ты умер, я не успела тебя спасти, — горько пересказываю события, — Стича убили тоже. Я на вас смотрела, я просила вас вернуться, но вы не дышали, вас забрали...

Ему знакомо то, чем я делюсь. Знакомо до тошноты. Его мутит от того, что я пережила это дерьмо, пусть и не наяву.

— Этого не произойдет, — твердо заверяет, чутко беря меня за подбородок, — Этого ни за что не случится.

— Курт...

— Не случится, Бо, — гарантирует, стоит на своем, — Я у тебя есть. Стич тоже. Мы твои, никто нас у тебя не отнимет.

Я беспомощно соглашаюсь, желая полагаться на все сказанное. Курт осторожно обнимает меня за талию и кладет подбородок на макушку, жалея, позволяя выплакаться, что я и делаю. Я понимаю его. Теперь я окончательно понимаю. Он винил и винит себя в том, что было. Я виню себя даже за сон. Почему я не позвонила в скорую? Почему не взяла глок раньше? Он бы не погиб, все кончилось бы хорошо, я его подвела...

Как он с этим справлялся? Как вел машину? Как следовал за местью? Как он это все выносил? Я бы и минуты не выдержала, если бы он не разбудил меня, то я бы успела покончить с собой. Я его потеряла там, я потеряла их обоих, я все потеряла.

Кошмары происходят регулярно, за исключением того, что раньше мне снились лишь уже случившиеся события. Я просыпаюсь в бреду, Курт утешает меня, целует, а потом мы засыпаем вновь. Ужасы проявляются реже, чем раньше, но они никуда не ушли. С подвала прошло уже пять месяцев, а это преследует меня, как бы не сверкали пятки.

Обычно я прихожу в себя намного быстрее. Хватает полминуты, чтобы отделить в мозге сновидение от истины. Я знаю, что брак — это про «в болезни и здравии». Но в нашем с Куртом случае это будет про «преимущественно в болезни». Ему тоже снятся дурные сны. Порой я бужу его, полностью потного, среди ночи и успокаиваю около получаса. Он не рассказывает какие картинки его так пугают. Однажды произнес короткое:

— Я не успел. Снова.

И это было самым развернутым ответом.

Одеколон послабляет боль: забивает пазухи носа, откуда стремится к сердцу. С Куртом надежно. С ним безопасно. Я не хочу, чтобы он куда-либо уходил. Хочу быть рядом всегда и не здесь, не рядом со Стелтоном.

— Бо...

— Ты не говоришь «моя» уже полгода. Почему ты не говоришь, если мы обсуждаем женитьбу? — вылетает бездумно, в нужде, — Ты не хочешь так говорить?

Он застывает. Я ожидаю чего угодно, но не неверия во взгляде, когда парень отодвигается на пару сантиметров. Стич, утомившись, выныривает из сгиба локтя и спрыгивает с дивана. Брови Курта сводятся, он вкатывает нижнюю губу меж зубов и произносит через пару секунд:

— Я считал, что не имею права. Но это то, чего я хочу в той же мере, что и надеть на тебя кольцо, — я смотрю на него в рьяном разрешении, в мольбе, и он, смачивая горло, шепчет, — Моя девочка.

Я дома.

Теперь я чувствую, что дома каждой крупицей души.

Мы подрагиваем, честно, в прямом смысле, наполняемся чем-то вне телесным. Курт выдыхает, немного суетясь, и из него льются повторения, как если бы это было припадком.

— Моя девочка, мой котенок, моя, только моя, ты моя, моя, Господи, ты моя любимая девочка, моя нежная, моя, моя...

Он так счастлив... это не передать ничем. Я не знаю что мной руководит, неважно что конкретно, я лишь действую по зову сердца: подаюсь вперед, к его мягким губам, и он, не сдержавшись, издает почти стон, прижимаясь ко мне поцелуем. Пять недель — столько мы не целовались. Разве что в щеки. Но сейчас это похоже на буйство. Так, как в озере, даже чуточку сильнее. Наши шаткие тела покачиваются, никто из нас не решается изменить положение: я хочу залезть на его колени, а он хочет повалить меня на спину, но нам мешают страхи. Курт закапывается пальцами в моих волосах, а я скребу его кожу на затылке ногтями, утопая в терпком одеколоне. Это взаимный поцелуй: наши губы роднятся, работают синхронно в устойчивом темпе. Теплые языки иногда включается в процесс, не переплетаясь друг с другом, хотя очевидно рвутся.

— Тише, моя нежная, — шепчет, не отрываясь, и аккуратно проходится неровным касанием ладони по талии, — Вся дрожишь, ничего страшного нет, у нас поцелуй, только поцелуй, моя девочка.

Он с трудом вяжет слова, но чувствует себя обязанным их выдавать. Я осознаю, что на самом деле похожа на перепуганного зайца. Во мне вспыхнуло желание, однако психика услужливо складывает свой жуткий пазл.

Я не хочу, чтобы это прекращалось, я не знаю почему не хочу, я не знаю что со мной. Мы мало видимся, мало контактируем, и сказать, что я скучаю — не сказать ровным счетом ничего. Я пока не могу дать оценку тому, что испытываю, ведь на передний план выступает стресс. Я знаю лишь то, что меня тянет к Курту, и эта тяга возрастает с течением времени.

— Я тебя люблю, — задыхаюсь, — Я люблю тебя... мой мальчик.

Он сокрушается. Соединяет глаза, водит пальцем рядом с губами, боясь потерять с ними контакт, и смыкает челюсть в переизбытке чувств. Я хорошо помню момент, когда назвала Курта так впервые. Наша близость в Новогоднюю ночь. Он попросил обращаться к нему подобным образом чаще, а я пообещала, что буду. Мы потеряли слишком многое, позволив этому исчезнуть.

— Еще раз, — сглатывает.

Я сминаю его рубашку на груди, цепляясь за белые пуговицы, и робко бормочу:

— Мой мальчик.

Курт грубо выдыхает и ласково втягивает мою нижнюю губу в поцелуй — она уже опухла, и парню, кажется, нравится тот эффект, который он создал.

— Еще, — фактически умоляет, прижимаясь к уголку моего рта.

Его горячее дыхание. Оно будоражит какие-то заржавевшие шестеренки внизу живота. Я дышу с перебоями, шмыгая пустым носом, и произношу со всей имеющейся любовью:

— Мой мальчик. Мой родной мальчик.

Курт гладит спину, прикрытую свободной футболкой, проходится по позвоночнику, сдвигая меня ближе к себе и уделяя внимание верхней губе. Я целую его в ответ без пыла, но с чувством. Он делился тем, что стал религиозным, но сейчас выглядит как тот, кто намного больше поверил в Бога.

— И еще раз, — глухо хрипит, что пускает по конечностям давно забытую проволоку дрожи.

Я не смею ему отказывать. Не смею отказывать себе. Мои ноги, будто орут заткнуться тревожному мозгу, путаются и посылают импульс, который заставляет сместиться в намеке. Курт ошарашен и, видимо, проживает то же самое, ведь моментально откликается, утягивая меня на свои колени. Я не сажусь на брюки, держу себя на весу, и обхватываю разгоревшееся лицо, в которое отчетливо сообщаю:

— Я люблю тебя, мой мальчик. И все, чего я хочу — быть твоей до конца жизни.

Он раскрывает рот, раздумывая целое мгновение. Я до сих пор не уверена захочет ли он меня когда-либо, как раньше, а сама... я его хочу. После всего что мы вынесли, после всех терзающих испытаний, после кошмарного сна, я хочу Курта во всех смыслах. В конце-концов нереально так любить и не хотеть. Этим он себя и утешал, полагаю. Догадкой, что мои чувства в настоящем пересилят мою травму. И он оказался чертовски прав. Жаль, что это не отменяет безмерного испуга. У меня не получится. Вот, в чем суть — ты можешь хотеть, но можешь не иметь сил получить.

— Бо, — шатко начинает, боязливо относится к продолжению, которое умоляет о высвобождении на волю, — Я... я бы мог показать тебе... свою любовь... более близко?

Я одновременно была готова к тому, что он спросит, и совершенно неготова. Опережая мои речи, парень добавляет:

— Только ты будешь получать что-либо физически. Я понимаю, ты считаешь, что у тебя не выйдет, но, возможно, ты бы попробовала мне довериться. Я знаю, как несуразно просить тебя о доверии, но я прошу, моя девочка. Дай мне шанс тебе показать.

Мы всерьез обсуждаем эту тему?... Я сжимаюсь, хотя точно хвалю его внутренне — кому, как не ему, направлять меня? Курт всегда являлся моим мужчиной. Он подставлял свое плечо, проводил туда, куда бы не решилась пойти без него, после чего я оставалась благодарной. В этот момент я ловлю себя на важном...

Почему я позволяю Джейку Дэвису управлять моей реальностью? Почему я опираюсь на катастрофичный опыт с ним, а не на удивительный опыт с Куртом? Я не хочу, чтобы последним человеком, который меня трогал, был он. Я хочу, чтобы это был тот, кого я люблю.

И Курт не говорит о полноценной близости. Я не увижу конкретно одну часть его тела. Не дотронусь. К этому я точно не подойду сегодня. Определенно, он страдает, но... я же не могу ломать себя так сильно. Я ради него горы сверну своими хлипкими руками, но только не это, только не в данный час. Позже... возможно позже. Мне требуется несколько терапий с уклоном на половые органы мужчин, как бы абсурдно это не звучало.

— Я очень боюсь, — порывисто заикаюсь.

— Я это исправлю, — клянется, неугомонно блуждая по мне глазами.

Исправит... как? Какими способами? А ведь я так жажду, чтобы он вновь оказался прав. Не паниковать. Быть с будущим мужем единой, без остатка.

Беатрис, а что, если ну... попытаться не залезать в самокопание хотя бы один гребаный раз в жизни, а?

Действительно, есть вероятность, что именно бесконечный самоанализ разрушает меня, касательно секса. Я трачу время на мысли о том, что мерзкая, хотя могу тратить его на преодоление сложностей. Исключить тупые вещи и перейти к чему-то более стоящему.

— Если я захочу прекратить...

— Я отойду в ту же секунду, — кивает, — Если сомневаешься, то тут лежит глок. Просто выстрели, — пожимает плечом без доли шутки.

Я прикрываю глаза и тру их, протягивая:

— Ты такой идиот, Уилсон, не устаешь доказывать.

Он усмехается и расслабляет, дразня:

— Не оскорбляй фамилию, которую скоро будешь носить.

Нетрудно предположить, что моей реакцией является безмолвное: «А?». Что он, простите, выдал? К тому же так, словно это совершенно элементарно. Я хлопаю ресницами, в попытках усвоить услышанное.

— Ты... поделишься фамилией? — уточняю.

Курт хмурится. Я не упустила тот факт, что он непрерывно гладит меня по спине, нежно и трепетно.

— Она будет во всех твоих документах, естественно. Ты — моя жена.

Окей, да, убивай меня дальше, тебе ведь так нравится мое смущение.

Вероятно, он и не знал, что брать фамилию — необязательно. Такого не гуглил. Слава тебе господи.

— Тогда... — трусливо собираю буквы, — Беатрис Уилсон не против твоей идеи про... более близкую... любовь.

Уверена, он считал, что я съехала с темы. На нем сразу возникает то былое волнение и некое предвкушение. Курт не приостанавливает руки, но замолкает, обводя взглядом мое лицо, шею и мельком фигуру, скрытую за бесформенной одеждой.

— Я отведу тебя в душ, — медленно произносит, — Иди ко мне.

Крепкие предплечья подхватывают меня, когда парень встает с дивана, без суеты унося меня в соседнее помещение. Я впиваюсь в него трясущимися руками, таращась в ткань воротника. Что мы творим? Что это все значит? Сейчас? Я согласилась, да, я дала согласие, но... сейчас? Мы не юморили? Ага, прикольно... крайне прикольно сдохнуть от остановки сердца.

Курт осторожно ставит меня на ноги и удерживает щеку, смотря в глаза. Его беспокойство сменилось непоколебимостью. Он не сомневается в происходящем, не вносит сюда дополнительный эмоциональный груз, и я бы сказала «спасибо», если бы говорить была в состоянии. Меня всю потряхивает.

Свет в ванной не оставляет темноты в углах. Просторно. Тепло. Безопасно. И в сильных объятиях без пяти минут мужа нереально испытывать весь спектр ужаса. Я его люблю. Я хочу ему доверять. Я хочу быть с ним.

— Я буду переспрашивать постоянно, — заверяет шепотом, соединяя наши лбы, — И мне плевать сколько уйдет времени. Мы здесь, чтобы сделать тебе хорошо, любимая.

Я гляжу на него, беспредельно красивого, ощущая себя слабой девочкой. Будто мне не восемнадцать, а шестнадцать без какого-либо опыта, даже без держаний за мизинчики. Еще никогда прежде я не была настолько застенчивой и крохотной рядом с ним. Как-то в мотеле я молчаливо рассуждала о том, что не монашка, выпрашивала у него интима. На самом деле: я ведь Курта не отталкивала в физической близости, сама лезла. Секс у нас случился, спустя всего три месяца отношений, которые прерывались ссорами. Я почти молниеносно разделась перед ним полностью. А в этот миг... все совсем иное.

— Я не смогу снять одежду, — жмурюсь, — Не подводи к этому. Не знаю как осуществить то, что ты хочешь, пока я одета, но...

— Не снимем, пока не будешь готова, — целует в щеку и гладит по голове, — Ты решаешь — я подчиняюсь. Только так.

Ого...

Запиши эту фразу на диктофон, поместись в машину времени, вернись в день нашего знакомства и включи свою запись. Удивишься, на так-ли?

— То-есть... это можно устроить, если я не сниму... белье? Как?

На парне растягивается улыбка. Он трется носом о мой висок и как бы не нарочно опаляет дыханием ухо:

— Поверь, мой котенок, я до сих пор знаю толк в таких делах.

Что я там говорила про отсутствие пульса? Инфаркт обеспечен. «Мой котенок». В его интонации я узнаю прежние гравийные нотки. Каким-то немыслимым чудом это посылает по мне мурашки, отгоняя все дурное.

Поразительно, как мы исключили поцелуи на пять недель, а сейчас собираемся выписать друг на друге свое разочарование от тоски.

Я понимаю, что эта ситуация патовая не только для меня, но и для него — однако Курт держит себя, держит меня, и я на грани того, чтобы расцеловать его руки за то, какую модель поведения он выбирает. Он мог бы трястись от каждого мини-шажочка, нащупывая почву, но я делаю это за нас двоих.

— Тебе придется снять рубашку и брюки, — бормочу.

— Я переоденусь в домашнее, если скажешь, — проводит пальцами по уголку моей челюсти, — Говори мне, как ты хочешь, чего ты хочешь — так и поступим.

Непривычно получать такое отношение. Ужасно больно, что мне непривычно.

Я не видела тела Курта вечность. Пожалуй, это та единственная вещь, которая меня не страшит. Он просто не раздевался, а я не настаивала.

— Разденься, пожалуйста, — сглатываю, робко проводя подушечкой пальца в пространстве между пуговицами, — Боксеры не снимай... ты же в них, да?

Ляпнуть глупость — как смысл бытия. Нельзя меня винить. Голова работает по принципу «защищайся и отвлекайся». Курт подавляет смех и мотает подбородком.

— С утра были на месте.

Я отвожу лицо, таращась на него в недовольстве.

— Они могли исчезнуть? Кто-то имел возможность их снять?

— И присвоить себе, да, — дразнит с хриплым смехом, одаривая плечо россыпью поцелуев, — Это же частая практика.

— Тебе лучше знать, — фыркаю и раскрываю рот, когда его губы оставляю влажный секундный поцелуй под челюстью.

Ох... твою же мать. С какой стати это превратило меня в желе?

Курт подмечает реакцию и без напора совершает махинации снова, чуть дольше, из-за чего я сжимаю ткань рубашки сильнее и перестаю поглощать кислород.

Он проверяет. Прокладывает себе верную дорогу к успеху. Выведывает, как поступать. Не спешит.

— Я люблю тебя, дурочка, — тихо произносит во влажную кожу и осторожно сжимает талию, — Никто меня трогать не смеет. Лишь ты, — я не перебиваю, стеснительно предоставляя больше пространства на шее, и Курт роняет туда предложение за предложением, ответвляясь для трепетных поцелуев, — Когда мы сблизились в Дервинге, я мучился тем, что испортил тебя. Поторопился. Тебе семнадцать, такая юная, а я позволил себе касаться, — он задерживается на дюймах шеи губами, мягко успокаивая меня ладонью на талии, — Но я не подозревал, что это ты испортила меня, Бо. Ведь после тебя я осознал, что не смогу быть с другими. Я тобой отравился, это был яд, любимая, но блаженный, идеальный. Я начал слепо гнаться за твоим ядом снова, — я дрожу, но уже не от стресса, а от признаний, в совокупности с внимательными поцелуями, которые исследуют пространство под мочкой уха, — Для того, чтобы умереть от тебя опять и опять, ведь это все, что мне когда-либо было нужно.

Я даже не знаю говорит ли парень со мной или озвучивает мысли вслух. Он погружается в бормотания, уповая тем, что я разрешаю ему трогать, лелеять, целовать — как если бы он ждал этого несколько веков и дождался. Внизу моего живота что-то ноет, и я отдаю себе отчет в том, что заволнуюсь еще сотни раз, когда он перейдет к чему-то большему, но пока все прекрасно.

— Я был никем до встречи с тобой, — жилистая рука по миллиметрам спускается к бедру, — Тогда не знал, что может быть так хорошо. Как бы сложно нам не приходилось, мой котенок, я ни на миг не жалел, что тебя люблю. Потому что без любви к тебе в этом мире нет смысла.

Я выпускаю придыхание от более глубоко контакта с кожей, более мокрого и горячего, хоть и не переходящего в страсть. Мои пальцы без ведома преступают к пуговицам. Пытаются с самой верхней, но сбиваются, цепляясь за вторую. Курт жмурится и отдаляется, оценивая мои эмоции — на него обрушивается тайфун от представшей картины. Наверняка щеки в румянце, губы искусаны, глаза сочетают в себе все типы отчаянности: от желания к большему до толики страха. Олененок, который боится подойти к вкусной траве, но вот-вот рискнет.

— Ты в порядке, милая, — мягко утверждает, — Все спокойно, никаких угроз. Чувствуешь себя безопасно?

Его тело незыблемо принимает мои действия. Я наощупь провожу пуговицы через выемки, не понимая на чем тормознуть взглядом: на прекрасном лице или торсе.

— На восемьдесят пять процентов, — признаюсь.

Он удовлетворенно кивает, прикасаясь губами ко лбу целомудренным поцелуем. Утешает, перебирая волосы, выжидая, когда я расправляюсь с рубашкой.

— Умница. Сделаем с тобой сто из ста.

Надеюсь, что он не лжет. Очень надеюсь, что это не обернется для меня более сильной подавленностью. Наконец расправляюсь с лишним предметом. Курт отлепляет от меня руки и переспрашивает:

— Ты точно хочешь, чтобы я снял ее?

— Я точно хочу, — отвечаю без заминок.

Он избавляет себя от вещи: она падает на пол, открывая тело.

Черт возьми.

Да, в шрамах, но это не пихает в хаос. Я буквально в наглую таращусь на отчетливые мышцы груди, шесть кубиков пресса, галочку, уходящую под брюки, широкий верх и зауженный низ... да господи, он не может ходить таким и не работать моделью.

— Ты... если я дотронусь, тебе не станет неприятно?...

— Не говори чушь, Бо, — выдыхает и берет мою ладонь, прикладывая ее к своему голому телу, отчего возникает ток, — Трогай как хочешь, потому что я хочу всего.

Я кое-как соображаю от жара, который приятно покалывает сенсоры. Курт умиротворен, однако что-то подсказывает, будто это лишь маска. Три месяца назад я просила его не издавать стонов, если они возникнут. Так вот сейчас он занимается тем, чтобы сдерживаться.

Брюки, которые я избегаю, желают оказаться рядом с рубашкой. Их не сниму сама, не притронусь. Курт поднимает мои костяшки, целуя пальцы и нежно сообщая:

— Для начала снимем твой носок, затем отправим тебя настраивать воду, а потом я присоединюсь.

Носок?

Я пялюсь вниз и поджимаю губы. Во сне мне чудилось, что я сняла два. Нет, один. Поздравляю, Беатрис. Ты — клоун. Курт хихикает, щекоча щеку носом, предварительно склонившись. Как давно он увидел? Вел со мной чувственные беседы, зная, что я в таком наряде? Сгораю от стыда.

— Ты ведь запомнишь и будешь издеваться пару недель, так? — обреченно негодую.

— Ммм... — игриво тянет, — Точно не забуду.

Я поднимаю ногу в домашних штанах и стягиваю позорный элемент, тут же шуруя за стеклянные двери. Выбираю тропический душ — придется кстати. Вода польется самостоятельно, сверху, лейку держать не нужно, руки свободны для... он ко мне притронется. Прямо там. Как не разрыдаться? Как не упасть в яму паники? Что со мной произойдет? Это приятно? Нет, точно неприятно. И для чего тогда? Для чего это? Мне будет плохо, а Курт и без того не получает взаимности. На что он ставит ставку? Считает, что я расслаблюсь? Нет, ошибается...

Мое лицо снова обволакивает родное тепло: Курт разворачивает к себе, соединяя наши взгляды. Он неизменно непоколебим. Откуда такая уверенность?...

— Я пообещал, что исправлю, — шепотом подчеркивает, — А я себе поклялся все обещания исполнять, — целует близко с губами, — Таким хочу стать для тебя. Надежным.

— Ты надежный, — отрицаю с тремором, сжимая согнутое предплечье, — Давно стал. Я знаю, что ты не подведешь. Доказал теми месяцами, в которые я тебя убивала.

— Ты была справедливой, — несогласно высказывается, отпечатывая поцелуи на подбородке, подводя к тому, что скоро преступит на шею, — Да, больно, но это также одно из тех качеств, которое меня в тебе восхищает, то, что влюбило.

Тревоги отступают, предоставляя пространство для удовольствия, как только моя шея получает ласку. Как у него это получается?

— Качеств?

— У тебя есть характер, — нежно объясняет, терзая кожу любовью, — Раздражающий и невыносимый, но это правильно. Ты не глупая девчонка, которая прощает от первых слез мужчины. Знаешь себе цену. Тебя нужно добиваться. Было бы легче без этого, конечно, но тогда я бы встречался с безвольной девушкой, которая вообще себя не уважает. Ты не считаешь, что если кто-то готов за тебя умереть, то с этим кем-то обязательно связать судьбу. Я люблю тебя за это, я беру тебя в жены, потому что знаю, что выбрал правильную женщину.

Я не выдерживаю и привстаю на носках, чтобы соединить губы в попытках передать ответную привязанность. Он хрипит в поцелуй, когда я прикусываю, охотно идет на все то, что я ему предлагаю. Я хочу дать знать, что принадлежу исключительно ему.

— Ты создал во мне стержень, — бормочу, практически не разрывая касания, — До тебя я была бесхребетной. Не управляла своей жизнью. Ты подарил уверенность, значимость, любовь. Даришь по сей день. Я люблю тебя, я не знаю, как показать силу этой любви.

Он внимает, как внимала я, опирается одной напряженной рукой на стену, тяжело пропихивая слюну от каждого контакта, коих предостаточно и недостаточно, что ощущается невменяемым. Я льну спиной к плитчатой поверхности, а Курт, как на поводу, подает голову ближе и ниже.

— Когда увидела тебя после боев, то все встрепенулось в груди, перевернулось, — я впервые объясняю ему это так открыто, напропалую, целуя опять и опять, в то время как он целует в ответ, перебирая губы, — Я влюбилась сразу же. Думала о тебе постоянно. Когда ссорились, Курт, не было и пяти минут без мысли о тебе. Я в тебе всегда нуждалась и нуждаюсь. Первый поцелуй наш. Я плохо целовалась, а ты невероятно. И все, о чем я мечтала — научиться, быть подстать тебе, чтобы ты не был разочарован. Я боялась тебя потерять, а теряя, боялась вернуться, ведь не могла снова переносить боль, казалось правильным все обрубить, я тобой дышу, Курт, я не могу без тебя и дня, поэтому я выхожу за тебя замуж, потому что никто в мире мне не нужен, кроме тебя, мой мальчик, мой мужчина.

Он коротко хнычет и в бреду пробует запустить язык, но тут же его прячет, погружается в полный бардак, отрывается от губ, судорожно следуя к мочке уха, всасывая ее и... я скулю, что вот-вот вырвало бы из него маты удовольствия.

— Разреши. Позволь. Хочу, чтобы тебе было потрясающе. Я сделаю тебе очень хорошо, доверься мне, мы начнем и ты не захочешь останавливаться, я обещаю, котенок, — голос, хранящий в себе контрастные властность и плаксивость, — Я не сниму с тебя ничего, немного приспущу штаны, белье оставлю.

Не думай, ни о чем не думай, не думай, твою мать, плыви по течению, заткни свой идиотский мозг.

— Хорошо, — выпаливаю на адреналине, — Хорошо, да, хорошо.

Он, не отвлекаясь, нажимает на кнопку в стене, и я ахаю от полившейся теплой воды и от аккуратных укусов на шее. Курт не дает опомниться, проникая рукой за резинку штанов и... прижимаясь пальцами к моему центру, что подкашивает ноги, втаптывает в шок, выбивает громкий стон из нас обоих. Я впиваюсь в голые плечи, трясусь, как при лихорадке, полностью ошарашенная, а парень надавливает на нервы через насквозь мокрый хлопок от естественной смазки и кружит там свои последовательные узоры, выцеловывая шею с шипением.

Я даю слово, что в этот момент осознаю величину того дерьма, в котором была уверена. Это не какое-то там «приятно». Это фейерверк и фонтан.

— Курт, черт возьми, — хнычу и ерзаю бедрами на его руке.

— Черт возьми, — морщится, борясь за то, чтобы тон не опустился, — Моя умница, хорошая девочка, которая так намокла для меня, так расслабилась.

Струи бьют по головам, а мои стоны сродни крикам от интенсивности того, что он вытворяет. Я себя не контролирую, со мной такое впервые, мое тело еще не испытывало ничего подобного, я вот-вот потеряю сознание, если уже не потеряла, потому что связь с реальностью прекратилась.

— Я так скучал по тебе, Беатрис, — стонет, соскальзывая на актаву ниже.

Я чуть не кончаю от одного этого. Давление в моем животе стремительно разрастается и может взорваться в любую секунду. Курт сжимает мою талию, толкая носом футболку, чтобы предоставить себе новую зону для поцелуев в виде плеча. Мы оба накручены так сильно, что это ведет к погибели. Я прямо сейчас готова упасть на колени и вознести хвалу всем известным богам за то, как умелы его пальцы.

— Курт, мне нужно, мне очень нужно, — фактически плачу, скребя его подрагивающую, часто вздымающуюся грудь ногтями.

Я не протяну дольше минуты, и мне слишком ахренительно для того, чтобы смущаться этого. Кажется, я не добиралась до оргазма так скоро прежде. Гребаные гормоны, о которых и не догадывалась, отчаянно хлещутся наружу.

— Хочешь, чтобы я заставил тебя кончить? — Курт примыкает к моему уху, — Дать тебе то, о чем ты уже принялась умолять?

Из моего горла исходит скулеж вперемешку со стонами и мольбами. Ничто не сравнится с этим. С его перевозбужденным ворчанием, отрывистыми матами, навыкам, властью и покорностью. Он разрушает меня, разгадывая кубик Рубика оргазма без усилий, и я влюблена в это разрушение.

— Скучала по моему несносному рту, девочка? — стонет на ухо то выражение, которым я пользовалась, — Сейчас ты понимаешь, как тебе не хватало всех тех грязных вещей, о которых я рассказывал тебе, верно? — я киваю и заикаюсь в конвульсиях, пока мои бедра бьются навстречу его пальцам, страдая от преграды в виде белья, ставшим тесным, — Строишь из себя невинную, но сходишь с ума от моих разговоров.

— Курт, умоляю тебя, ближе, больше, — разочарованно плачу и царапаю плечи, принося красные полосы.

Он задыхается и без повторений отодвигает белье, погружаясь пальцем к пульсации без барьеров, и мы оба содрогаемся, мои ощущения обостряются, я еле удерживаю себя, роняя пару слез от перенапряжения.

— Я хочу, чтобы ты представила, что этот несносный рот будет делать, когда я в скором времени усажу тебя к себе на лицо, любимая. Мне нужно, чтобы ты подумала об этом и кончила, Беатрис. Давай. Сейчас.

Это заполняет воображение, и давление в животе распространяется по всему живому, что во мне имеется. Меня трясет, крики имени парня разлетаются по душевой, а он не успокаивается в касаниях, добивая меня с каждым кругом и поцелуем. Он впивается в мои губы, заглатывая стоны, испуская свои, перед моими глазами бушуют вспышки, афтершоки экстаза мечутся по ногам, которые окончательно сдаются. Курт убирает руку и жмет меня к стене для поддержки, поглаживая по голове, заваливая поощряющими поцелуями и такими же словами:

— Вот так. Вот она: моя смелая девочка. Так отлично справилась. Вот и все, мы сделали это, ты умница, молодец, мой громкий котенок.

Я роняю лоб на его ключицы, но парень сразу возвращает мой взгляд, говоря на тяжелом выдохе:

— Смотри на меня. Вниз не смотри.

Я не оправилась от разрядки, до меня доходит через полминуты, не меньше.

Он кошмарно тверд.

Веки слипаются, я утомлена, валюсь в сон. Мне так жаль, что я не в ресурсе на то, чтобы хоть как-то ему помочь. Я напрочь бесполезна. У меня даже не получается произносить что-то, кроме:

— Было прекрасно... люблю тебя... прекрасно.

Мы покинули душ, так и не помывшись. Переоделись в сухое, поодаль друг от друга, и завалились в кровать, где я находилась в мужских руках, под плотным одеялом, в уюте. Казалось, что эта ночь не могла стать чудеснее, но Курт произнес:

— Я продал два дома сегодня. Мы можем переезжать.

«Я больше не боюсь своих снов,
потому что в реальности
меня ждешь ты»
— Б.