Разрушение

Следующие полторы недели протекали спорно. В один день я смущенно улыбалась, а в другой замирала с тихими слезами. Но начнем с хорошего, хоть и максимально неловкого.

Я почувствовала боль внизу живота, под вечер, когда Курт уже, к счастью, пришел с работы. Давно забытая, тянущая и режущая, будто тебя бьют кирпичами и расчленяют одновременно. А затем, как бы стыдно не звучало, но останусь честной, я ощутила неприятную сырость в штанах, когда встала из лежачего положения, с колен Курта — он как раз дал мне обезболивающую таблетку и намеревался вызвать скорую. Пошла в туалет и... серьезно?

Это было похоже на сказку. Мой женский организм что-то вроде: «Не ожидала? А я себя наладил». Только вот бонус в виде испорченного белья и домашних брюк — так себе удовольствие. Клянусь, что не помнила, как с этим справляться. Пять месяцев без месячных, а тут тебе разом водопад: ага, я же обещала быть искренней.

Я исправила ситуацию... ладно, я сделала ее менее катастрофичной, но застопорилась, когда до мозга дошло: ни одного средства необходимой гигиены в доме. Ни единого, вашу мать.

У меня не нашлось иных путей. А я судорожно их искала. Пришлось... просить будущего мужа. Испанский. Стыд. Самый испанский из всех испанских. Даже испанская паэлья не такая испанская, как данный конфуз.

Я высунула голову из проема двери и расширила глаза: Курт стоял у стены, вплотную, прислушиваясь к тому в порядке ли я, не свалилась ли в обморок или не завыла от боли.

— Я вызову врача, — пробормотал он, оглядев мой побледневший вид, списывая все на недуг, не понимая, что дело в робости, — Таблетки не действуют? Выходи ко мне, чего ты...

— Я проговорю быстро, мне стыдно, — прошептала я, часто дыша, — У девушек есть дни... те самые дни... Их не было все эти месяцы, а сейчас они пришли... и у меня нет никаких средств...

Он обхватил мое лицо и принялся целовать щеки, радостный, воодушевленный, довольный, обнадеженный. Я подохла от стеснения... а Курт затараторил:

— Я в аптеку, на пятнадцать минут, тут близко, я быстро, любимая девочка...

Я схватилась за его предплечье, почувствовав непреодолимый приступ паники. Аптека. На чуть-чуть. Взлом двери. Кошмар. Курт опешил от смены настроения, но уже через секунду догнал мои мысли, и почти отшатнулся от страха. Вот, в чем суть: пока мы рядом со Стелтоном, жить небезопасно. Мозг парня работал со скоростью света. Об его ногу терся Стич, словно котенок, и это тоже, вероятно, навеяло о трагичных событиях.

— Доставка часа полтора, — пробормотал он вслух, следом добавив серьезное, — Позвоню папе. Он поможет. Полчаса займет.

Я ошарашено вылупилась и запищала:

— Ни за что! Я пробуду здесь полтора часа, хоть сутки, но не обращайся к мистеру Уилсону, о Господи, Курт, я не переживу...

— Он покупает Китти, — опроверг парень, погладив меня по щеке, — И он взрослый мужчина, Бо. Это же обычные вещи, мне родители объясняли, когда у Китти впервые пошли, учили, что стоять на кассе с прокладками и тампонами — не то, чего я должен стыдиться. Рассказывали, как заботиться о сестре, если сильно плохо, а дома только мы. Поэтому успокойся, пожалуйста, я не понимаю, почему ты так реагируешь, — без напора выкладывал он, по-настоящему удивленно.

Да, это тот Курт, который имеет одну установку и поражается установкам других.

Он поцеловал меня в лоб и ушел в спальню, совершая звонок, объясняя, по какой причине не может выйти из дома сам. Его родители — самые лучшие люди на Земле. Я их безмерно уважаю. Это что-то из разряда «а так бывает?».

Помню, как Курт обходился со мной в тот день, когда забрал из кафе Фина. Он ничуть не воспротивился, проявлял ласку.

«— Позволь мне, — тихо произносит, получая шаткое согласие.

Он кладет ладонь ни низ моего живота, согревая своим теплом, и это послабляет ноющие ощущения».

«— Какой день?

— Второй...

— Сколько идут обычно?

— Четыре дня...

— Повезло».

Он всегда знал эту тему, а я и не догадывалась. Что ж... выбор мужа более чем превосходный.

Норман постучал очень скоро. Все время до этого Курт провел со мной на диване. Подложил под меня подушку с заверением:

— Мы ее просто выкинем, если не отстирается, не думай об этом, а я не посмотрю, клянусь, раз это тебя так тревожит.

Он накрыл меня пледом, сделал чай, разбавленный прохладной водой, и просто целовал в висок, поглаживая живот поверх ткани. Шептал:

— Очень хорошо, что наладилось. Очень хорошо, милая, я переживал.

С чего бы ему переживать? Он ведь детей со мной иметь никогда не планирует. Я не стала фантазеркой из-за его стремления к браку. Женитьба — не равно желание завести ребенка. Курт и дети? Ну-ну, бред невиданный. Да и процесс их зачатия... я не знаю. Курт меня, конечно, уверяет в том, что ему не мерзко, однако, если все дойдет до близости... он переосмыслит. Изменит мнение. Увидит меня испорченной и все разрушится.

Тогда я задумалась: хотелось ли бы мне иметь детей в будущем? Да, точно хотелось бы. Я росла там, где не было любви, и я мечтаю обрести то, где любовь будет царить повсюду. Представляя в теории... мы с Куртом просыпаемся от того, что к нам на постель запрыгивает сын или дочь — наш сын или наша дочь, а быть может и наши. Мы все Уилсоны, идем завтракать, смеемся и светимся от счастья. Идеальная картинка. Так глупо верить в нее, когда у меня ни разу чего-то совершенного не происходило...

Норман улыбнулся мне, на что я спрятала лицо за ладонями и услышала добрый смех. Конечно, эта чудесная семья и минуты не продержится без дразнилок... Он пожелал нам хорошего вечера и уехал, предоставив мне полный набор требуемого и пакет сладостей. Я поклоняюсь Норману. Пора открыть клуб любви к нему, разве нет?

В тот вечер ко мне пришло еще одно важное осознание. Курт дразнится исключительно с родными людьми. В начале нашего знакомства он издевался и язвил, но позже перешел именно к безвредным подтруниваниям. Уже тогда он воспринимал меня своим человеком. Это трогает до молекул души.

Я смотрела на него, на то, какой он замечательный и любящий... и в голову полезли едкие фразы, которыми его разбивала. Да, мы договариваемся отпускать прошлое и прощать, однако... как оказалось, простить другого легче, чем простить себя.

Это самобичевание укрепилось путем необычной находки:

Дневник Курта.

Я искала зарядку, так как мой шнур сломался. Залезла в тумбочку парня: обычно он в своих ящиках хранил запасную, так в Стелтоне и было, к примеру. А там черная тетрадь в клетку. Я боялась открыть ее и, вместе с тем, хотела. Потому что через нее я смогу приблизиться к тому, что он чувствовал, раскрыть его переживания больше, а соответсвенно и понять, как быть, когда парня переклинивает. Я никогда не отличалась чувством такта, касательно этих вопросов. Но мы стремимся стать лучше. Избавиться от прошлого поведения, которое причиняло боль и дискомфорт.

Поэтому я вновь пошла к своему будущему мужу. Не посмела читать без спроса. Вышла на кухню, под нежный голос:

— Я тебе завтра новую куплю, а пока заряжай от моей...

Я ткнулась в его грудь, что заставило Курта напрячься от нервного вида.

— Там твой дневник, да? — риторически пробормотала, а он застыл, — Не знала, что ты его вел...

— Ты читала? — перебил парень в панике.

— Нет, обещаю, — ответ привел его в более расслабленное состояние, — Так ты писал... когда ты начал?...

Он зажал нижнюю губу меж зубов, решая: избегать или быть откровенным. Тормознул на втором с непреодолимой тяжестью.

— Когда ты ушла от меня, — я знала, что это так, заранее понимала, но хотела убедиться, — После того вечера.

Я подняла руку, коснувшись его лица, которое излучало нервозность и страх. Постаралась утешить поцелуем в щеку, приподнявшись на носках. Он выдохнул и обнял меня покрепче. Положил голову на плечо, готовясь к последующему:

— Позволь мне посмотреть.

Хриплый ответ рассек пространство незамедлительно.

— Ни за что.

У меня были свои рычаги, я запасла их, сочинила за минуту.

— Я дам тебе посмотреть свой. Обмен. Чтобы лучше друг друга понять.

Это заставило его застопориться. Курт сглотнул несколько грузных раз, сражаясь со своим испугом. Я не прекращала целовать его в челюсть нежными касаниями, стараясь передать то, что никуда не уйду после прочитанного. Месяцы нашего бардака протекали без особых разговоров. В дневниках мы обращались друг к другу. Это действительно приблизит нас к истине.

Он зашептал ранимым голосом:

— Там есть неприятная правда. Ты этого не ожидаешь.

— Хорошо, — кивнула я, — В этом смысл. Понять твои чувства полностью. Я справлюсь, даже если там что-то плохое про меня, то я заслужила...

— Замолчи, — грубовато отозвался парень, — Ни одного оскорбления. Только любовь и преданность. Ты дурочка, раз до сих пор считаешь, что о тебе плохо думал, Бо.

Я прикрыла глаза и пробормотала:

— Так ты хочешь прочесть мой дневник?

— Хочу. Думаю, это правда мне поможет.

Таким образом мы достали свои записи и протянули их друг другу подрагивающими руками. Разбрелись по разным комнатам: так легче казалось. Я таращилась на помятую тетрадь пару минут. Было не по себе, хотя это то, чего я добивалась. Курт писал обо мне ни единожды, однако в этот раз.... Это было по-другому. Одновременно сердце стучало в бешеном ритме и от того, что он, за стеной, изучает мои страницы. До сих пор я не могу определиться: хорошо ли, что я настояла на этой идее.

Вобрав побольше воздуха, я распахнула секрет. На внутренней стороне обложки было пусто. На первой странице почеркана ручка — Курт ее, по всей видимости, расписывал. Второй разворот убил.

Стихотворение. Кривым почерком, не тем, что обычно.

***
Тебя не волновало,
сколько мне отвел Господь.
А все, о чем я думал, —
чтобы ты дышала.
Я отдал сердце, душу, плоть.
Скажи, это взаправду мало?
Ты с ним, в его руках, в его постели.
Я здесь, один, вторую ночь без сна.
Твои слова, как злые змеи
Пускают яд и убивают досветла.
Раздавлен тем, что вовсе не любила.
Но я клянусь, ни в букве не предам:
Плевать на глубину моей могилы,
Ты только позови —
я приползу к твоим ногам.
Хочу к тебе. Тебя к себе. Поближе.
Мне час, как сутки. Сутки, как года.
Неважно где мы: в рае или ниже.
Мне главное, чтоб вместе навсегда.
Я жду того, чего уже не будет.
А горе бесконечно бьет и жжет.
Убит всецело, но молюсь на чудо,
Что моя девочка ко мне придет.

Я сжала зубы. Непослушные губы подрагивали, и мне пришлось прикрыть рот ладонью, дабы не издать сдавленный звук боли. Я не знаю как описать то, что творилось в груди. Не подберу слов. Скажу одно: раздирало до мяса. Но я заблуждалась. Самое разбивающее ждало впереди. На следующей странице, вновь трудно-разбираемые предложения.

Бо...
Вернись.
Я тебя умоляю, Бо, вернись ко мне, усни со мной, Бо, я тебя люблю. Я не перестану любить. Ты не любишь. Ты совсем меня не любила, Бо? Даже чуть-чуть? Почему ты признавалась в любви? Почему ты меня жалела? Почему, Бо? Я ведь всему поверил, Бо, зачем? Пожалуйста, скажи, что ты лгала. Бо, я так устал, Бо, я невозможно устал. Я сбрил волосы, отец боится, что я уйду на войну. Я уйду. Через три дня поеду заключать контракт. Я боролся долго, Бо, но это было бессмысленно. Я был дерьмом, но я был самым любящим дерьмом. В этом моя проблема, да? Что бы я не сделал — я все равно останусь ничтожеством. Ты это подтвердила. Я постоянно считал, что не достоин тебя. Мне было страшно, что когда-то ты это поймешь, как бы эгоистично не звучало. Но тебе не нужно было понимать, Бо. Потому что ты это знала всегда. Я тебе не был нужен. Не был нужен. Не был нужен. Ненужен.
Меня не прощает семья. Я не прощаю себя. Мне незачем здесь находиться. Я заключу контракт. Это окончательное решение. Хотел тебе на образование накопить, но ты деньги эти не возьмешь, да и знаешь, Бо... кончился я, полностью кончился, прости, не сдержу обещание. Начну собирать вещи. Думаю, ты бы порадовалась моей смерти. Я тоже рад, что умру. Жить невыносимо. Прости меня за все. Постараюсь принять пулю как можно быстрее. Я написал записку, которую буду носить с собой, чтобы когда тело найдут — ее открыли и все выполнили. Тебя не побеспокоят. Я попросил, чтобы ты ничего не узнала.

Помятая бумага не поддавалась колотящимся пальцам. Новая боль.

Мэт постоянно в доме. Шумит. Ночью я представляю, что это шумишь ты. Ходишь по кухне, что-то готовишь, скоро ко мне зайдешь с довольным красивым лицом, залепечешь с гордостью, что приготовила какой-то шедевр. А я соглашусь, Бо. И буду иметь в виду каждое слово, ведь твоя еда чудесна. Бо, давай сначала начнем? Я попробую быть тем, кого бы ты полюбила. Билла ты любишь? За что? За то, как он говорит? За то, что он говорит? За то, как касается тебя? Ты мне перескажи, Бо, а я научусь. Возможно, тебе нравятся его глаза... я не изменю цвет своих... мне так жаль, что этого я не могу сделать... да и я не запоминал, какие у него там глаза. Я же лишь в твои смотрел. Каре-зеленые. Самые красивые. Как бы яростно они на меня не смотрели, я все равно буду их обожать.
Через два дня подпишу контракт. Живу этой мыслью. Успокаиваюсь ей же. Мэту не скажу. Отговаривать будет, мне драма ни к чему.

Следующий лист небрежно вырван: там и была записка, но от нее остались лишь оборванные края у корешка. Я понимала что в ней, без прочтения, и даже рада, насколько только сюда можно применить слово «рада», что не увижу предсмертное послание.

Ты приходила. Я был в квартире. Ты сказала, что любишь меня. Что это было? Ты сказала, что любишь. Я не понимаю. Я тебе сейчас напишу, позвоню, зачем я пишу сюда, если могу поговорить с тобой, если могу тебя услышать.

Нет, я не позвоню. Гугл сказал не звонить. Я его послушаюсь на всякий случай. Он умнее. Завтра я приеду к родителям раньше, на праздник Мии, где ты будешь. Я хочу объяснений. Что на тебя нашло?

Я не могу уснуть. Я думаю о твоей любви и нелюбви. Почему ты сказала, что любишь? Ты правда любишь? Ты мне лгала в тот раз? Я не в силах это осознать и принять. Я нашел нелюбовь везде, Бо, а сегодня ты заявила, что все было бредом. Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Я хочу к тебе.

Если ты скажешь, что призналась в любви на эмоциях, не считаешь так на самом деле, то это все прояснит. Я планировал ехать заключать контракт завтра, но если ты правда любишь, то не поеду. Ты мне скажи, что любишь, Бо. Умоляю, скажи.

Это было последней записью в дневнике. Он мог уехать на войну. Курт мог уехать, если бы не мое признание на кухне, перед Мэтом. Не выпали я ту чувственную тираду, он бы поехал на праздник Мии позже, чтобы не пересечься со мной, а уже утром выходного дня подписал бы бумаги и исчез. Не из Бриджа исчез, а из жизни в скором времени. Он не планировал убивать на войне, он хотел, чтобы убили его. Из-за того что я с ним сделала. Из-за того, как обошлась.

Я давно так не плакала. Схоже с путем на мост. Как будто даже в моих ушах стоял визг летящих пуль, направленных в грудь любимого человека. Я еще раз представила, но более реально: что, если бы Курта не стало? Что бы было со мной? Как бы я справилась? Не справилась бы. Ему было позорно накладывать на себя руки, поэтому он делал это через алкоголь, чтобы иметь малое оправдание: не он себя убил, а водка погубила. Я бы не стыдилась. Вспорола бы вены в тот же день. Я без него бы не выжила. Мне не перекрыли кислород, мне вырвали легкие. Я буквально задыхалась, к горлу подступала рвота.

Я успела предотвратить этот кошмар, хотя не знала, что успевать нужно. И нет, я себя не хвалю, я лишь плачу от того, что он все же рядом, что мы можем засыпать и просыпаться вместе, что так будет до конца.

Курт зашел в спальню: аккуратно приоткрыл дверь. Я обернулась и первое, что увидела — покрасневшие глаза. Он наверняка вытирал их минутами ранее, усмиряя дыхание, приводя себя в спокойный вид, дабы не предстать разбитым — но я не упустила ничего из этого. Курт оглядел меня пристальным взглядом и дрогнул от вида беззвучных рыданий. Он подошел, поднял с пола и уложил в постель, где мы прибились друг к другу, переплели ноги, накрылись одеялом, будто это был какой-то безопасный мир, и переодически всхлипывали. Я тихо тараторила:

— Ты не простишь никогда. И не надо. Не прощай. Я не заслужила...

Он перебивал, пряча лицом на моем плече, стыдясь эмоций. Ему было невыносимо больно от моих страданий, а мне от его. Это разрушение убило нас, но оно... оно нас сплотило.

— Ты не прощай, это ты не прощай. Ни за что.

Я вспомнила то, что было написано моим почерком. Гораздо больше, чем у Курта: в семье Уилсонов и дома я часто брала дневник, но вспоминать это не хотела, ведь там было описано все. Я имею в виду абсолютно все. Подробно. То, что со мной делали. То, как я звала Курта. То, как я звала маму. То, как на мне сидели и разрезали футболку. То, как меня называли. То, что меня принуждали делать. То, что я испытывала физически в момент изнасилования. И все это было приправлено бесконечным обращением к парню, переодически отвлекаясь на: «Брошена. Тьма. Возможно».

Я обнимала его шею, будто он был моим спасательным кругом, а он обнимал мою талию, будто спасатель я. Мы так долго хныкали без шума, что время перестало существовать. Я залепетала:

— Как мы поженимся, если друг друга не простим? Нам нужно простить. Я тебя прощаю. Клянусь, что за все прощаю. Единственное, что во мне оставалось из обид — то, что ты не искал мое тело. Не собирался хоронить меня даже. Но сейчас я понимаю, почему так было.

Парень зажмурился сильнее и задержал дыхание, пытаясь подавить очередной вырывающийся плач — но моя футболка была влажной, чего я тактично не замечала.

— Я хотел к тебе попасть, — это было сродни вою, — Но знал, что не попаду, и от этого еще хуже было, Бо.

Я захныкала:

— Ты меня почему в рай отправляешь? Я не святая. Я ужасная, я полностью ужасная. Я имела право злиться на тебя, но не имела права тебя так мучить. Мне никто такого права не давал. Мне от себя мерзко.

Атмосфера была сырой, как если бы нас заперли в том подвале, и мы с чего-то прощались друг с другом, выражая все самое искреннее из недр души напоследок.

— Ты же со мной не потому, что с ним было плохо, да? — отчаянно бормотал он, — И если ты встретишь кого-то другого, то ты к нему не уйдешь?

— Я тебе всем на свете клянусь, — плакала я, — Чем угодно попроси поклясться — я поклянусь.

Действительно, я была готова поклясться своим нерожденным ребенком, на будущее, чтобы он точно поверил мне. Ведь это было и есть чистейшей правдой. Я от него никуда.

— Не клянись, — он мотнул подбородком, — Я тебе верю. Полностью верю. Обещаю.

Та ночь была трудной, но она дала облегчение. Я считаю, что есть те мгновения, которые ранят тебя во благо.

Разве наши действия отрицают наш шанс на то, чтобы исправиться? Мы стремимся развиваться и перестать быть теми, кем являлись. Мы совершаем изменения вопреки себе, несмотря на голоса в голове, которые твердят, что мы не способны. Должны ли мы просто бросить друг друга из-за того, что пострадали? Уверена, что если бы мы смотрели на чужих людей, то подвели вывод, что им стоит расстаться. Но тогда какой смысл? Если мы будем относиться друг к другу, как к посторонним, то нам конец. Рамки позволяемого для людей, которых вы любите, обширны — так устроена любовь. Конечно, чувства не должна быть безусловными. Что бы произошло, если бы я любила Эрика и прощала ему все? Что бы случилось, если бы Курт любил Сару и тоже отпускал ей все грехи? Наши жизни скатились бы во что-то совершенно бестолковое. Ведь Эрик и Сара не заботились о нас, а мы с Куртом больше всего на свете хотим заботиться друг о друге. Они не пытались стать лучше ради другого, а мы делаем ради друг друга именно это.

Поэтому мы пошли на парную терапию к Брендону Ленновски. Пожалуй, его уже можно внести в список самых богатых личностей страны...

Он улыбнулся в своей непринужденной манере, пока мы с Куртом сидели, как на иголках, на стульях, поставленных впритык друг к другу, смотря в ноутбук на столе. Нам было сложно разжимать рты, но мы справились. Делились, отвечали на вопросы, иногда впадали в неприятный осадок, но держались за руки: безмерно крепко. Чудо, однако нам помогло. Мы твердо решили ходить на парную терапию дальше, хотя после нее лежали измотанные на диване, отвешивая слабые поцелуи в щеки. Сеансы не окрыляют тебя, они подавляют — но это, опять же, открывает путь к светлому будущему.

Мы постоянно ходили друг за другом хвостиком. Для кого-то это покажется странным. Курт одевает на Стича шлейку — я обуваюсь, чтобы отправиться с ними на прогулку. Я иду попить воды перед сном — Курт шурует за мной, молча, и смущается от моих хихиканий:

— Знаешь... в этом есть что-то маньяческое и жуткое.

Ему было плевать. Все, что он делал в ответ — жал плечами и бурчал: «Просто не хочу скучать». И это чистейшая правда: мы скучали даже если расставались на пару минут. Сразу возникала потребность вернуться в объятия. Его офис конкретно изводил нас. Утренняя грустная рутина: сделать завтрак, завязать галстук, попрощаться в пороге. Зачем нам прощаться? Что за идиотизм? Я куплю парню бизнес, он не отвертится.

Тоска друг по другу усугублялась следующим: мы не целовались так, как в озере. Быть честной... мы вообще не целовались в губы. Я не лезла, как и Курт. Наверное, дело в его реакции на пляже. Он был на грани, его тело напрягалось даже от малейшего касания моих пальцев к шее. Парень не подавал виду, но я все замечала. То, как он отводит взгляд, когда я прижимаюсь поцелуем к челюсти. То, как он прикрывает глаза и не дышит, когда я примыкаю к нему близко-близко. То, как он незаметно сжимает зубы, когда я изредка залажу на его колени. Интимная связь присутствовало в повседневности Курта на регулярной основе, а потом испарилось. Он начал по-настоящему страдать. Я попробовала поговорить с ним об этом, в один из вечеров после работы.

— Ты снимаешь это напряжение? — нервно прошептал мой голос.

Курт нахмурился, приостановив мультфильм на телевизоре.

— Что? Какое?

Понимаете ли в чем комедия... мы смотрим «Ледниковый период», а у парня все дыбом от одного моего дыхания. Ну... Сид, Мэни, Диего и Белка с желудем явно бы удивились, если бы вылезли из экрана, ведь картина неоднозначная...

— Курт... — задрожала я и мельком посмотрела на его низ, прикрытый подушкой, которую он положил еще полчаса назад, так и не убрав, — Это.

Он потеряно сглотнул и вкатил нижнюю губу в рот. Да, сложная вещь для обсуждения. Но парню больно физически: ведь все это тянет и ноет. Оставаться в таком состоянии и никак не послаблять его — ужасно.

— Нет, — признался на выдохе, — Но не думай об этом.

Я расширила глаза.

— В смысле? А когда ты... когда моешься...

— Нет, — повторил он, — Я не могу, когда знаю, что ты напугана, и я... я не хочу... один.

Курт собирался сказать: «не хочу без тебя». Но счел это давлением. Совет, который мне дал Ленновски — не торопить себя. Он сказал не размышлять об этом, потому что настанет день, когда я почувствую, что готова, а если пойду копать эту тему, то закопаю себя. Я ничуть не готова. И все же... уже не так, как прежде. Например, я могу заводить эту беседу, что уже прогресс, вероятно. И я не бьюсь в истерике. Пожалуйста, похвалите меня и выпишите маленькую грамоту, размером А4...

— Это может повлиять на твой организм? — робко выясняла я.

Парень мотнул головой и протер лицо ладонью.

— Нет, я читал. Приводит к раздражительности и отсутствию концентрации внимания, но не более того. Есть те, кто берет аскезу на воздержание, и с ними ничего не происходит. Так что все нормально.

Я бы не могла заставить его трогать себя, толкать к этим действиям, потому кивнула. Мне казалось, что разговор завершен, пока парень не сказал:

— Ты должна понимать, что я тебя не обижу, любимая. Это ты должна понимать.

Я приподняла плечи, избегая зрительного контакта. Конечно, он прав. Я не думаю, что он навредит мне специально. Но он навредит в неведении. Я не скажу ему, что мне больно, что я не расслаблена — постыжусь сказать. И в порыве страсти Курт может неосознанно сжать меня покрепче, что тоже страшно. Я запутана и напугана до смерти.

— Мм, — это все, что мне удалось вымолвить.

Он переплел наши руки нежным жестом и поднес тыльную сторону моей ладони к своим губам, чтобы оставить трепетный поцелуй, от которого по коже побежали мурашки.

— Я тебя люблю и буду любить, даже если целовать могу только так. Я уже говорил. Все в порядке, девочка.

Я захлопала ресницами, которые одолел нервный тик. Намеревалась снова предложить «изменить» с незнакомкой, однако сочла, что Курт воспримет это оскорблением. А язык сам зашевелился, без спроса.

— Будет когда-нибудь.

В горле запершило, горячий зуд обволок всю гортань. Это будто... мое тело кричало первее, чем мозг. Почему оно кричит? Что им руководит? Я ведь не хочу близости. Или все же... я не понимаю.

Курт, спустя небольшую паузу, ответил коротким:

— Люблю тебя.

Но я чувствую, что он подразумевал другие слова: «Я знаю».

Я оградила себя от самоуничтожения, отодвинула назойливые установки: «Грязь, мерзкая». Пыталась не вспоминать об этом. Получилось, ведь всю черепную коробку заполнили мысли про переезд. Оказывается, это не работает по типу: «Раз-два и готово». Мы оба сгорали от нетерпения, а все, о чем я думала: Аппель решит наши проблемы. Кто-то говорит, что смена обстановки ничего не меняет, ведь ты перевозишь боль с собой, вне чемоданов. Они ошибаются. Я верю, что они ошибаются.

И я верю, что разберусь со своими травмами там. Оставлю их позади, обрету свободу и... обрету связь с Куртом, которая погрузит нас в еще более прочную любовь.

«Найдена. Свет. Возможно»
— Б.