Разрушение

Жизнь — интересная штука.

Еще семь с половиной месяцев назад я боялась пискнуть, а на похоронах высказала Маршалу все то, что кипело в душе. Я стояла там, у машины Питера, с Лией, и наблюдала за тем, как трое парней избивают моего отца. Самое интересное: меня это ничуть не пугало.

Крематорий, где я только что простилась с мамой, и угол за ним, где мой папа лишается лица. Мой парень и все мои друзья, довольные, словно черти за пиром в честь согрешивших ангелов. Это даже... я даже не знаю.

Кажется, мне нужно больше сеансов с Ленновски.

На поминках, дома, все вели себя сдержано: без юмора и шумов. Мы ели кашу с изюмом, и я отметила для себя, что именно такой вкус имеет день похорон. Потом все разлеглись на диване. Я примыкала к Курту, Лия лежала на моем животе, поглаживая бедро, Мэт уселся на полу, положив щеку на мою свисающую ногу, а сдружившиеся Чейз и Питер сидели со стороны Курта, иногда протягивая руки, чтобы погладить меня по голове или плечу. Поочередно на нас грелся Стич, получая уйму почесушек за ушком.

Я была ужасной, ведь в тот момент у меня промелькнула мысль, что именно здесь моя настоящая семья. Не умершая мама, не избитый до смерти папа, которому я, к тому же, показала средний палец, когда он встал, покачиваясь на слабых конечностях — за это Чейз затискал меня в коротких объятиях, которые Курт быстро оборвал, безмолвно напомнив, что мы не на беззаботной прогулке.

Родители — есть родители. Какими бы они не были, ты с ними чем-то связан: нравится тебе это или нет. Но по мере течения времени ты встречаешь новых людей, с которыми тоже образовывается связь — и она бывает более крепкой, чем с родственниками.

В объятиях этих пятерых я почувствовала себя в полноценной семье: странной семье, бесспорно, однако самой любимой. Но подавляющую часть раздумий занимал мой муж, который мне вообще не муж, и мужем быть не хочет, полагаю.

Я простила Курта за неделю запоя.

Как?

Ощутила горе от потери на собственной шкуре. Если я так внутри убивалась по маме, с который мы не особо друг друга жаловали, то как убивался Курт, потеряв любовь своей жизни? Я с кошмаром представила: а если бы это была не мама, а парень? Как бы я переносила такую утрату? Да башкой бы поехала в тот же день.

Естественно, я не снимаю с него ответственности. Но я больше не держу обид. Мне потребовалось обсудить это с Ленновски дважды, подробно, вылив все эмоции. А потом... я попросила Курта рассказать, что он чувствовал, когда находился под алкоголем, в мотеле. Это произошло через восемь дней после похорон. Я не хотела ковырять иголкой в ране, но это было частью моей терапии — еще раз услышать из его уст, что ему тоже было трудно. Меня можно счесть отвратительной, но это то, что мне требовалось ради нас, и Курт пошел навстречу. Он повесил голову, не ожидавши вопроса, и нерешительно, прерывисто заговорил:

— Ты мне снилась. Я окончательно сломался. Не ставил себе конкретной цели, но... наверное, в том приступе боли, я просто хотел... умереть от интоксикации... я не ел, пил водку каждый раз, когда просыпался. И... я постоянно... Бо... я очень хотел попасть к тебе, хотя бы на секунду. Я за это себя никогда простить не смогу, я бы тебя на неделю раньше забрал, все из-за слабости моей. Я думал, что сильный, но когда убивают то, в чем был твой смысл, твоя сила заменяется рыданиями. Я... без тебя не мог. И не смогу.

Я плохо дышала. Курт тоже. Мы делали это вместе, прижимаясь друг к другу, как если бы кислород каждого из нас зависел от другого. Это правда. Мой воздух в Курте. Его воздух во мне. В этом вся суть.

— Было ли что-то еще? Что-то, за что тебе стыдно? — тихо выведывала я.

Он стушевался и отвел глаза. Я погладила его по челюсти и убедила:

— Ты можешь мне сказать. Я не уйду. Что бы ты не сделал — я от тебя не откажусь. Мне нужно знать все, я заслужила истины.

Он зажмурился и бегло зашептал, будто желая избавиться от этого поскорее:

— Папа просил меня поесть и сказал, что ты бы не хотела для меня подобных мучений. Я с ним поругался. Обозвал тебя идиоткой, прокричал: «А о чем она думала? Что я заживу хорошо?». И потом... потом я ушел, спровоцировал одного хрена в баре, чтобы он меня избил, и он избил... и потом ко мне подошла шлюха, предложила перепихнуться в ее номере, — я прикусила внутреннюю сторону щеки, опустив взгляд, готовясь к удару, но его не последовало, — Я пошел туда. Но вышел через полминуты. Не позволил ей к телу без одежды прикоснуться. И сам я ее не трогал. Ни в коем случае я не трогал, милая, клянусь. На улице меня вырвало от отвращения к себе. Я там стоял и просил у тебя прощения вслух. Мне стыдно, кошмарно стыдно за это. Тут нет оправдания, но, пожалуйста... ты все еще не собираешься уходить? Ты не уйдешь?

До встречи со мной он избегал реальности двумя путями: драки и секс. Совершенно неудивительно, что он пытался вернуться к прошлому. Мне в грудь воткнули ножницы и резали ими без устали, но не из-за несостоявшейся измены, а из-за того, как ему было плохо. Я бы хотела обнять того мальчика, приласкать, утешить, целовать и обещать, что все кончилось.

Наши отношения всегда отличались правдой, которая, порой, поступала не сразу, но она поступала, какой бы травмирующей не являлась. Это одна из тех вещей, которые помогали понять, что мы не ошибаемся, находясь друг с другом. Быть честным — самое сложное, что может быть для человека. Люди не честны до конца даже с самими собой. А мы к этому стремимся изо дня в день.

— Я не уйду, — в подтверждение я притерлась к его щеке, как какой-то барашек без рожек, — Я тебя люблю. Мы вместе, теперь вместе. Спасибо, что поделился.

В тот вечер мы целовали друг друга чуть дольше. Уделяли на один контакт не секунду, а пять — огромный прогресс для меня. Это было не страшно. Я бы описала... приятно. Трепетно. Меня опять бросило в незнакомое или вполне себе знакомое тепло. Эффект дежавю. Курт постоянно отрывался на пару миллиметров, нежно гладил меня по лицу и волосам, неразборчиво, глухо произнося:

— Это нормально?

Я осторожно кивала. Света в спальне почти не было: только с гостиной, через щель двери, которая образовалась, благодаря любопытному носику Стича. Я ощущала его робкие выдохи на своей коже, слышала, как он сдержано сглатывает. Карие глаза скользили по моему лицу в бесконечной заботе. Не было ничего пошлого, была одна бережливость.

Я тоже целовала его. Аккуратно тянула к себе и пробовала. Маленькое уточнение: я, похоже, забыла, как действовать верно. Все было неумело, однако Курта это не смущало. Мы вновь договорились: никто из нас не отвечает на поцелуй. Мне страшно, что таким образом это затянется во что-то большее. Мне очень страшно.

Первое, основное: я боюсь того, как он будет смотреть на меня, приподними я хотя бы край футболки. Что он увидит на мне? Следы другого мужчины. Чужие касания. Ему станет мерзко, а это — моя погибель. Мое тело — сплошная грязь. Я уродлива от макушки до пят.

Второе, такое же основное: я боюсь боли. Вдруг он грубовато сожмет мою талию? И сам процесс, что-то серьезное... я ведь не расслаблюсь, наверняка пойдет кровь, как при первом разе, ощущения те же, если не глобальнее. Курт не будет целовать меня в шею или ниже, как раньше, потому что я отныне отмечена отвратительной похотью. Вдуматься: в меня, прямо там, совали член. На мои обнаженные части смотрели. Тошнит. И Курта тошнит не меньше, он лишь зачем-то скрывает.

Третье, пускающее мурашки: ему не принесет удовольствие наша близость. Я не буду активной, не зацелую его, не коснусь его низа из-за внутреннего ужаса. Я буду пытаться сдержать рыдания, сдержать то, что мне больно, буду прятать то, как разбита, и по итогу... это вроде как заниматься сексом с тотальным бревном, которое, к тому же, напугано.

Я так люблю его... я хочу, чтобы он полностью знал о моих чувствах. Возможно, когда-то я рискну заняться с ним полноценным процессом. Он ждёт кошмарно долго. Так не должно быть. Сколько же в нем выдержки? Он взрослый мужчина, со своими потребностями... почему Курт остается с настолько бесполезной девушкой?

Когда я погружаюсь в кавардак, то осознаю свою безнадежность в полной мере. И все равно... что-то, маленькая крупица, толика, совсем чуть-чуть... говорит, что я ошибаюсь. Дает веру в лучшее. Нереально, конечно, но, может быть, глаза Курта не выразят отторжения и он не ранит меня физически. Может быть, я буду наслаждаться происходящим — опять же, нереально, естественно, но шанс есть? Ведь шансам свойственно иметь привычку появляться.

— Остановимся? — пробормотал парень, запечатлев поцелуй в уголке рта.

Я замялась, оглядев его красивые губы. Любимые губы. Стало так горько от того, что они уже никогда не коснутся меня с тем же желанием.

— Нет, еще немного, — попросила я, нуждаясь.

Он мягко втянул мою нижнюю губу, нерасторопно проходясь по ней языком. Его рука гладила мое плечо, пока мы лежали на боку: Курт повыше, из-за роста, что заставляло его склонять голову. Я скучала по нему. Скучала по всему, что связано с ним. И это паршиво: перед тобой преграда из плотного стекла, схожего со стеклом в полицейском участке. Ты видишь то, что для тебя недосягаемо.

Я держалась за его футболку: под ней подрагивала грудь. Почему? Что это была за реакция? Я не понимаю. Вероятно, он перебарывает свое отвращение ко мне и его аж колотит от неприязни? Все так запутано...

Как и мои мысли, касательно переезда. Нет, иначе. Для меня все ясно. Я хочу переехать с Куртом. Покинуть все, что близко к Стелтону, обрести свободу и покой. Жить в Аппеле: я изучила город от и до, рассматривая его детально по фотографиям и картам на телефоне. Это действительно моя мечта. И, как упоминалось, появился шанс, которому свойственно такое поведение. Но Курт со мной не поедет. Откажется. А значит, мы останемся в Бридже. Я без него никуда. Никакое море мне без Курта Уилсона не сдалось.

Наступило лето. Жаркий июнь. И мне бы хотелось, чтобы лето не кончалось. Чтобы солнце не переставало греть. Чтобы не было слякоти и промозглого ветра. Снега. В Аппеле бы лето никогда не кончилось.

Сегодня мы с Куртом, Мэтом и Чейзом едем на пляж, приближенный к Стелтону. Вода еще не согрелась, но все, под гнетом палящих лучей, желают охладиться. Я не буду плавать: для этого придется раздеться. Посмотрю за ребятами, прикрываясь длинной футболкой и хлопковыми светло-зелеными брюками. К тому же грех не ехать, когда Курт собирает нам вкуснейший набор для пикника, на случай, если я проголодаюсь: уверена, что Мэту и Чейзу он ничего не даст. Там и шашлычки из креветок, и лимонад домашнего приготовления в термосе, и горячие бутерброды из духовки, и салат, и фрукты порезанные. Он складывает это на дно спортивной сумки, под полотенца, пока я держу при себе свернутый плед, который туда не влезает.

— А твои шорты для плавания? — опоминаюсь, — Ты в чем плавать будешь?

Явно не в тех черных шортах, в которых он сейчас. Не сядет сырым в машину. Я, к слову, была удивлена, что Курт носит что-то помимо джинсов на улице. И ему очень идет... эти икры натренированные... помоги мне Бог.

— Я не буду плавать, — хмурится, — Я от тебя не отойду.

Раньше я бы цокнула и кинулась ему доказывать, что все будет зашибись. Но пляж, хоть и не в Стелтоне, рядом с городом. Было много ситуаций, в которых с нами происходило что-то по раздельности.

— Не отходи, — соглашаюсь, — Но... я могу постоять на пирсе, рядом с Чейзом, впритык к нему, а ты занырнешь, и мы будем друг друга видеть.

Он поджимает губы, ворча:

— Впритык к Чейзу.

Я усмехаюсь, выкатывая глаза.

— Ты ревнуешь? Серьезно?

— Нет конечно, — фыркает, что забавит, — Просто хочу, чтобы впритык ты была только ко мне.

Невыносимый.

— Возьми шорты, — тыкаю пальцем, — Разок хоть охладишься.

Он раздумывает пару секунд и идет за ними в гардероб спальни. Мне на телефон сыпятся уведомления.

От кого: «Мэт»
«Мы уже едем. А вы едете?»
«Я соскучился. Не опаздывайте»
«Мы купили шашлык готовый. Объедимся»
«Чейз спорит, что Курт не позволит затащить тебя в воду. А кто будет спрашивать?)»

Придурки. Они не понимают, что Курт их утопит? Буквально... это ведь не шутка.

— Пошли? Ничего не забыла? — парень выходит из спальни, запихивая шорты в сумку, — Или, может, хочешь остаться дома?

— Нет, надо развеяться, — надеваю кроссовки на липучке быстрее, чем он бы успел присесть.

Я хочу предложить ему переезд, но откладываю это, как могу. Часы, как и мои нервы, тянутся, словно жвачка. Ответ Курта будет резко негативным. У меня есть малая надежда обсудить идею с Мэтом и получить какой-то совет. Он точно подскажет или хотя бы выслушает.

В машине я включаю свои песни, через блютус, и мы едем под «The Neighborhood» и Джастина Бибера. Курту даже весело: он посмеивается в любви, когда я подпеваю. Я подначиваю его пропеть хотя бы пару строчек из песни «Baby», ведь ее знают все, но парень заявляет, что впервые ее слышит — лгун.

Двигая локтями, я вспоминаю, как делала эти же движения в свои семнадцать. Тогда легко, сегодня — вяло. Однако истина состоит вот в чем: если в тебе прорастает гнилое дерево, ты все равно можешь танцевать. Без разницы, что тускло. Тебе встретится тот человек, который увидит в этом свет, отчего ты и сам сочтешь себя не потухшим с концами. Я сотни раз натыкаюсь на мысль: благодарна ли я всевышнему за то, что он послал мне Курта? Встреча с ним разбила меня, но кем я была до него? Хуже ли являться безвольной девчонкой или девушкой с характером, пусть и побитой? В тот первый день нашего знакомства, узнай я, что ждёт меня впереди, ответила бы: «Господи, пора уносить ноги». И без восклицательного знака в конце, ведь мне тогда было страшно голос поднимать. А здесь, в этом мгновении, я полагаю, что хуже все-таки первое. Я не отдаю «спасибо» за то, что пробыла в подвале, за такой путь закалки. Я отдаю «спасибо» за то, что превратилась из Бо в Беатрис.

Маршал назвал меня полным именем. В ту секунду я пришла в дичайший тремор. Однако чуть погодя... до меня донесся тембр Курта из прошлого. То, как мое имя произносил он. И я поняла для себя, что его голос значимый, а голос моего отца ничтожный. Любовь Курта победила, как бы громко не звучало. Любовь всегда побеждает.

— Котенок, — глушит авто и притирается носом к плечу, целуя туда.

— М? — поворачиваюсь, соприкасаясь губами со лбом.

Курт смотрит на меня внимательно и нежно, а еще слегка ранимо.

— Ты молчала полчаса. Устала? Хочешь домой?

Полчаса?

Последний месяц я постоянно делаю это: погружаюсь в анализ с головой, забывая про мир вокруг. У меня скопилось много нюансов, которые не дают покоя, и мне необходимо решить их быстрее, чтобы жить дальше. Я не могу забить, это не мой вариант. Я выверну себе мозги наизнанку, но плюсом будет то, что не останется никаких неизведанных пространств.

— Ты что-то говорил, пока я молчала? — виновато бормочу, перебирая чуть отросшие волосы.

Он пожимает плечом, неразборчиво шепча:

— Что люблю тебя.

У меня колет сердце. Я тут же целую его щеку несколько убедительных раз.

— И я тебя люблю. Прости, что не ответила. Я не слышала. Это не было игнорированием.

— Я и не думал так, — пытается быть игривым, щурясь, но я точно знаю, что он успел уйти в сомнения.

Я беру его лицо в свои руки, чтобы шатко поцеловать в уголок рта и на полсекунды увлечься нижней губой. Он позволяет, не отрывая от меня взгляда, где бултыхается ворох чувств. Вообще-то я не признавалась ему в любви несколько дней: понимаю только сейчас. Он говорил эти три слова, а я обнимала его и кивала, считая, что это и есть показатель взаимности. Меня тяготит то, как он паникует, и одновременно с этим я понимаю, что на то есть свои причины.

— Курт, я люблю тебя, — тихо, но четко говорю, прижимаясь поцелуем к грани челюсти, — Пока я обнимаю тебя, касаюсь, сплю с тобой — я тебя люблю. Ты должен это знать. Я бы не стала делать это, если бы не любила, никогда.

Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, как если бы у него возник приступ замешательства или недовольства. Я хмурюсь, ведь он отдаляется с неровными словами:

— Это неправда. Потому что ты спала с Биллом, — меня разрезают на части, — И касалась его, и целовала. А ты его не любила... вроде бы. Поэтому... то, что ты делаешь это со мной... не означает, что ты меня любишь. Единственное, что ты не делала с ним — не сближалась и не признавалась ему в любви.

Вот как. Обвиняет меня в лицемерии.

Я соображаю, что слова «я люблю тебя» заиграли для него иначе. По его мнению, я веду себя с ним так же, как вела с Биллом, и единственное, что может быть отличительным в моем поведении — признание в любви. Но это полная чушь. Глупая ересь. Несправедливое нападение.

Я только что целовала его в губы, а он утверждает, что это не признак любви. Почему он не видит разницы между тем, как я отношусь к нему, и тем, как я относилась к гребаному Картеру? Меня бросают в ледяной таз с водой. Я берусь за его предплечье, пытаясь заставить его не выходить из авто, на что он поддается, не споря. Ну, еще бы он вырывался, тогда бы вообще цирк был.

— Курт, не будь таким, — прошу, из меня само по себе льется отчаяние, — Если у тебя есть претензии: давай их обсудим. Для чего ты замалчиваешь, а потом вываливаешь их подобным импульсивным образом?

Он мотает подбородком, глядя на панель авто. Да что это такое? Что за хрень? Мы снова оказались в стартовой точке?

— Все хорошо. Прости. Я смудачил. Извини за это.

Как же мне надоела эта связка слов...

— Поделись со мной, — настаиваю, тяготясь тем, что должна вымаливать у него общение, — Что с тобой такое? Утром было все прекрасно...

По капоту стучат, и я вздрагиваю от неожиданности, прежде чем замечаю веселого Мэта. У него под подмышкой надутый круг в виде пончика. Твою же мать...

— Пошли, все хорошо, говорю же, — увиливает, вздыхая, — Прости еще раз.

В такие моменты я сомневаюсь в его любви. Складывается впечатление, что он хочет быть со мной, потому что слишком долго стремился к этому, а теперь вроде как глупо сдавать назад. И я не упустила, как он напрягся, когда Мэт заболтал о свадьбе, на балконе. Ему со мной ничего такого не надо. Если я углубляюсь в эту тему, то ком встает поперек горла. Но... у Курта нет ни одного повода надевать мне кольцо на палец. Если он не хочет этого — никаких проблем. Я согласна быть с ним до конца жизни без статуса «жена». Мне главное, что с ним. Главное, что до смерти.

Однако, исходя из его выбросов... ему то это вообще нужно? Или он со мной из-за привычки?

Я вышагиваю из авто, стараясь улыбаться друзьям, которые галдят про прыжки бомбочкой. Народу завались. Все в купальниках и плавательных трусах. Я выгляжу здесь лишней... это нелепо. Но парни так не считают: кладут поверх моих плеч свои руки, зажимая мои щеки между телами, и весело подбадривают.

— Крутой выходной! Балдежная суббота!

Как-то не похоже, с учетом пустого лица Курта, который достает сигарету, чиркая зажигалкой. На пляже из гальки валяются люди, но в озеро Стелтон мало кто заходит. Пара смельчаков, да дети, в лягушатнике, по колено. Не представляю, как Мэт и Чейз там купаться собрались.

— Ты че кислый, а? — кидает Мэт, не отпуская меня от себя, вровень Чейзу.

Курт не отзывается. Затягивается дымом покрепче. У меня вот-вот начнется приступ рвоты от перенапряжения...

— Эй, вы поругались что-ли? — шокировано вскрикивает Чейз, таращась на друга в неверии, а на меня в сожалении, — Чего это? Зачем?

— Мы не ругались, — отнекивается Курт, — И не ваше дело. Идите, полотенца бросайте. Скоро подойду.

Подойду? То есть мне тоже идти? Он нас троих выпроваживает? Окей, ему полезно остыть. Я не в ресурсе под горячую руку лезть. Пусть мозги проветрит, хотя ветра нет — без разницы как, но вся эта токсичность мне не подходит. Я устала. Если он планирует переодически врубать старого Курта, то мы попрощаемся. Это максимально разочаровывает. Американские горки: бережно шашлычки из креветок в контейнер выкладывает, а через час от себя прогоняет.

— Раз так... — шепчу, — Тогда пойдемте. Курт, я тебя буду ждать. Я тебя люблю.

Он сводит брови, словно в неком стыде, почувствовав себя кретином. Я со вздохом выныриваю из хватки двоих и иду вперед, не оборачиваясь. Парни бросают пару ворчаний и следуют за мной. Мы перешагиваем ограду по колено и ступаем на округлые хаотичные камни: они бьются друг об друга под ногами.

— Что опять то не так? — причитает Мэт, — Ты хоть расскажи.

Я жму плечами, ища подходящее место. Приходится огибать развалившихся пивных мужиков: на всех только трусы, и мне становится тревожно.

— Вспомнил Билла, сказал, что не люблю его, — бормочу и жмусь от криков ребятишек.

Я тепло отношусь к детям. Мне нравится идея своих детей. Но у меня такого не случится: как их зачать без близости? Да и Курт сбежит. Ну серьезно: у него от брака волосы дыбом встают, а ребенок? Для него это настоящая катастрофа: страшнее, чем если бы на нас прямо здесь обрушилось цунами.

— Кого не любишь? Картера или его? — кривится Чейз.

— Его не люблю. Так он считает. Хотя я целую, обнимаю и уверяю в обратном.

Мэт направляет меня вбок, ближе к пирсу, где мало народу, и восклицает от злости:

— Дебил или как?! И опарыша зачем приплетать? — неожиданное прозвище вырывает из меня скомканное хихиканье, — Господи, сам свое счастье ломает.

— Ага, — поддакивает Чейз, — У этого все стабильно.

— Сюда валимся, — командует Мэт, скидывая портфель, — Ничего, сюрпризик, мы ему все извилины начистим. А то расстанетесь не дай Бог. Я не вынесу этой хрени снова.

— Я тоже, — Чейз расстилает два полотенца и садится на них, шипя от того, как бьется задницей об гальку, — Вы нам душу вывернули наизнанку своей драмой, — косится на мои кроссовки, — Тапки то снимай, чего стоишь.

Я потираю лоб и сажусь на полотенце, стягивая обувь с носками. Горячие камни под тканью пекут кожу. Солнце шпарит. Озеро спокойное: замерло. Поодаль от нас активные шумы, и мне кажется, что Мэт специально выбрал более уединенное место, хоть и не такое привлекательное. Здесь камни грязноваты, а из воды, в метрах трех, торчат камыши. Но я выберу это, чем давление на уши.

— Вы думаете, что я ему до сих пор нужна? — робко спрашиваю, обнимая свои колени.

Чейз поворачивается, отводя затылок, будто я сморозила какую-то лютую фигню.

— Бо, ты дурочка? — цокает Мэт.

— Вовсе не дурочка. Он переодически что-то такое говорит...

— Говорит, потому что тоже травмирован, — вздыхает Чейз, — Но собраться ему как-то надо. А то не дело это. И себя тревожит, и тебя. Любит он тебя, конечно. Все для тебя одной...

— Нет, вы не поняли, — перебиваю, морщусь, — Что, если он все для меня одной делает, потому что зациклился на этом? Что, если я ему не нужна по-настоящему? Вдруг он со мной, потому что долго хотел быть со мной, но теперь, когда мы вместе, у него уже пропало желание? Он ведь себя не анализирует никак! — активно жестикулирую, — Я точно знаю, что люблю его! А он знает, что любит меня? Или он считает, что должен меня любить, раз любил раньше? Раз пообещал?...

— Я не настолько глупый, Бо, — доносится сбоку, и я аж подпрыгиваю, сворачивая себе шею.

Курт смотрит на меня с расстройством и волнением, изучая то, как я нервно сглатываю и сжимаюсь в уязвимости. Парни глядят на меня по типу: «Мы тебе знаки подавали, ты не видела». Ну вообще-то я правда не заметила...

— Я с тобой, потому что люблю тебя, и это я знаю без сомнений. Сильнее тебя я никого не любил и не полюблю, — произносит четко, — С тобой я хочу связать всю свою жизнь. Но ты этого не хочешь, Бо, а потому я не понимаю, почему ты говоришь, что любишь.

Что, простите?

Мэт вскидывает руками, а Чейз хватается за голову: они сопровождают это измученным мычанием. Я встаю с полотенца, обжигаясь ступнями об гальку, и парень тут же поднимает меня, прижимая к себе: мы невероятно бесим друг друга в данную минуту, но он все равно обо мне заботится. Я хочу ему врезать. А он хочет уйти с психом. Но мы вплотную, и оба держимся за тела, при этом поджав губы.

— Поставь. Меня. — выдавливаю.

— У тебя слишком нежная кожа, — язвит.

— Господи, вы идеальная пара, — тянет Мэт, закатывая глаза.

Чейз имитирует смерть: ложится на спину и скрещивает руки на груди, высунув язык.

Дебилы.

— Я сегодня же с ним расстанусь, — кидаю Мэту, хотя смотрю в янтарные глаза.

Курт сжимает ткань моей футболки на спине, играя своей чертовски идеальной челюстью.

— Это так ты меня любишь, да? Расставаться собралась, — хрипит, донося до меня оттенок боли.

— Я не могу встречаться с тем, кто не любит меня, — шиплю в ответ.

— Вам даже психиатры не помогут, — хнычет Чейз.

Курт издает злой звук, разворачиваясь со мной к пирсу. Я безвольно роняю лоб на его плечо, пока он уносит нас от друзей, преодолевая короткое расстояние и ступая на деревянную лестницу.

— Ты придурок, Курт Уилсон, — шепчу, — Не встречала кого-то, кто был бы больше придурком, чем ты.

— Это взаимно, — выдыхает в раздражении.

Под ним скрипят деревянные доски. На пирсе никого нет, кроме нас, а когда мы оказываемся в носовой части, то вся суета пляжа доносится слабо. Он осматривает пол на наличие чего-то, что бы ранило мои ноги, убеждается в безопасности и лишь потом отпускает от себя. Я скрещиваю руки, обиженно заявляя:

— Почему ты так говоришь? С чего ты взял, что я тебя не люблю, м?

И он признается шатким тоном:

— Ты уезжать планируешь. От меня. В другой город. Я мельком видел, как ты смотришь жилье. Ты от меня уедешь и молчишь про это. Зачем ты говоришь, что любишь, если бросаешь меня?

Я приоткрываю рот в онемении. Ежедневно показываю ему то, как он значим. Ежедневно проявляю нежность. А его первым выводом является то, что я его выкину... и чтобы он так не считал, мне нужно сутками тараторить признания в любви и переспать с ним — ведь только этого я не делала с Картером, судя по его высказываниям. Чтобы доказать ему, что он мне искренне любим, я должна перед ним раздеться. А есть ли гарантии, что даже после этого он не прекратит талдычить: «Ты от меня уйдешь»? Мной завладевает спектр горечи, пока Курт нервно продолжает, дыша невпопад:

— Мы едем на пляж, и я понимаю, что это в последний раз. Что скоро я тебя потеряю. Я тебя не держу, уезжай, я за тебя рад. Но это не любовь, Бо, не надо это называть любовью...

Рыдать охото, но я держу слезы при себе. А вот крики держать не получается.

— Я без тебя никуда не поеду! — прерываю поток бредовой речи, чуть толкая его в торс, — Ты ненормальный? Вообще с головой не дружишь, а?! Куда я без тебя? Я смотрю жилье не себе, а нам! Нам с тобой! Я хочу купить нам дом! А еще я хочу купить тебе там какой-нибудь спортзал! Открыть тебе бизнес, чтобы ты больше не ходил в офис, который ненавидишь! И, если бы ты был внимательнее, раз решил подглядывать в мой телефон, то заметил бы, что я, к тому же, смотрю цены на машины, потому что ты упоминал, что Додж менять надо! Я все рассчитала, хватает тютелька в тютельку! Ты невыносимый идиот, Курт, господи, да как ты мог думать, что я без тебя куда-то намылилась?!

Он озадаченно внимает мою разочарованность, замерев глазами. Информация носится в его черепной коробке, как ужаленная. Боже, да вскройте вы уже эту дурацкую голову и почините ее неадекватные отделы!

— Ты все деньги с наследства хочешь потратить на дом и меня? Мне на бизнес и мне на машину? — произносит в смятении, — А себе ты что-то планируешь купить? Ты о себе думала?

Я затыкаюсь, осмысливая его вопрос. Себе?... все, что я искала... все было нам и для нас, либо для Курта. Я ни о чем другом не размышляла. Это что, плохо? Люблю я его, нечего тут обсуждать. Нашел в чем упрекнуть.

— Курт, я хочу, чтобы все стало у нас хорошо, — бормочу в треморе, — Я только этого и хочу.

— Нет, Бо, — мотает головой, ошарашенный до предела, — Мне это не подходит. Ты кем меня считаешь?

Не зря боялась реакции. Вовсе не зря. Парень напротив, дорогой сердцу, но я ощущаю, что он вот-вот испарится.

— Мужчиной, которого я очень люблю, — шепчу прямо в его суровое лицо, — Любимым мужчиной.

Он режет без ножа. Заводит пальцы в волосы и судорожно произносит в жестоком неверии:

— Ты же меня унижаешь, Бо. Я не буду лететь на самолете, пользуясь билетом, который ты оплатила, не буду жить в доме, который ты купила, не стану работать в месте, которое появилось благодаря твоему кошельку, и разъезжать на тачке, которую, опять же, купила ты, — он наслаивает все свое негодование, делая вывод, — Ты спятила предлагать это своему мужчине?

Я ожидала непринятия, но не такого ярого. В нем тут и там отрицание. Я не тупая: догадывалась, что ему не понравится предложение. Но к чему все эти рамки? Я ведь знаю, что он порядочный парень, ему не стоит показывать и доказывать. Курт бы ни за что не сел мне на шею, свесив ноги. Он и там, на новом месте, будет дела вести. К тому же... я бы так хотела, чтобы он перестал воспринимать нас, как что-то раздельное... мы прошли друг с другом огонь и воду, поэтому было бы хорошо сплотиться больше, ближе — не только в эмоциональном плане. Я прошу многого, вероятно. Во мне кишит отчаянная привязанность и преданность. Грустно думать, что его Додж — только его Додж. Мелочь, да, но как же спокойнее от слова «наш». Дом, который я планирую приобрести, тоже нашим будет. Перепишу на Курта ровно половину: плевать, что мы не муж и жена, это не столь важно. Важно то, что у нас появится общее и оборвется любое не целостное.

Я касаюсь его напряженного предплечья подрагивающей рукой и умоляю, как умоляла редко:

— Пожалуйста. Я тебя люблю. Я тебя не унижаю. У нас появилась возможность начать с чистого листа. Подальше от проблем, от прошлого. Только ты и я: вместе. Если ты не согласишься, то я никуда не уеду от тебя. Я буду с тобой, где бы ты не находился, Курт. Но обдумай это...

— Мне не о чем думать, я остаюсь в Бридже, — чеканит, — Быть здесь со мной или уезжать: твой выбор. Я тебя не держу. Делай что хочешь.

Я не выдерживаю его гнета и отступаю, садясь на край пирса и свешивая ноги к глади воды. Тревога и боль. Я была самонадеянной, если верила в иное.

Лето. Наше первое лето. Нельзя, чтобы оно стало последним.

— Значит, я тоже остаюсь в Бридже. Прости. Мы больше не поднимем эту тему.