Разрушение

— Не туго? — аккуратно спрашивает Мэт, держа завязки черного платья.

— Нет, спасибо, — произносит Бо тем же голосом, что и всю неделю: пустым.

Я протираю лицо и шагаю на балкон, чтобы не начать умолять девушку выдать хоть что-нибудь в мимике. Это тянется с пятницы, с того гребаного звонка. Она ни разу не плакала, ни разу не сорвалась в отчаяние, ни разу не выразила какую-либо эмоцию: я смотрю на приведение, я говорю с приведением, я живу с приведением. Ее затишье сопровождается манией к приборке и готовке, и я чувствую, что схожу с ума. Я прошу ее перестать начищать дом, пока я на работе, стряпать мне завтрак и ужин, ходить в чертов бассейн, но она непреклонна. На все односложный ответ:

— Прости, я не хотела тебя расстраивать.

У меня от этого сердце ноет и воет. Я хочу ей помочь, вот только она не позволяет. Вернее... я, сука, не знаю. Мы спим вместе, она принимает мои поцелуи в щеки, никак не отталкивает, занимается даже стиркой и глажкой моих носков — и я, черт подери, не шучу, она гладит мои носки. Когда я заметил эту хрень, то сорвался в ругань. Выдернул утюг из рук, и прокричал, как последнее мудло:

— Хватит! Прекрати! Что ты творишь?!

И, как по шаблону, она произнесла:

— Прости, я не хотела тебя расстраивать.

Потом я увидел, как трясутся ее ноги: мышцы забились от бесконечного плавания и скачек со шваброй по квартире. Остановил ее за плечи и строго произнес:

— Ты не едешь завтра в комплекс. Я прячу от тебя все моющие средства. Ты лежишь в постеле и отдыхаешь, потому что отдых тебе необходим, Бо. Это ясно?

Она тяжело сглотнула и отвела взгляд, мотнув головой, что, опять же, невыносимо.

— Любимая, милая, котенок, девочка, — я набрасывал все, что мог, — Прошу тебя, перестань держать в себе. Тебе больно, для чего ты это прячешь? У меня душа на части разрывается от того, как ты свои терзания глушишь беготней по спортзалу и с тряпкой на кухне.

Что она выдала? То же самое, робкое:

— Прости, я не хотела тебя расстраивать.

Тогда я зажмурился и вышел из дома, на улицу, подышать воздухом полчаса. А когда вернулся, застал ее за снятием штор: она стояла в гостиной, на стуле, и тянулась к карнизу. Я выдохнул и подошел. Бережно окольцевал талию предплечьями, взял на руки, прижал к себе, и она обмякла в моей хватке. Положила голову на плечо, а я не отпускал, поглаживал по спине и изредка шептал:

— Я рядом, я всегда для тебя рядом, маленькая.

Она не вела диалог, однако сместила нос: уткнула его в мою шею, кожа к коже, и принимала все ласки в нужде. Я понес ее в кровать, где мы улеглись впритык, и пролежали так несколько часов. Бо быстро уснула, будучи невероятно измотанной, а я ее не оставлял. Я ее никогда не оставлю.

— Ты слышал, что там может быть ее бывший? — недовольно выдыхает Чейз, закуривая новую сигарету и вытаскивая одну для меня, — Лия сказала Бо по громкой связи.

Я закрываю балконную дверь и зажимаю фильтр меж губ, пока друг шаркает бензиновой зажигалкой сначала для себя, а затем для меня.

Они приехали вчера, с мыслями, что Бо будет нужно больше поддержки в вечер перед похоронами и в утро назначенного дня. Вели себя уместно, не пытались заставить ее прыгать и веселиться. Мы включили фильм и улеглись на диван: я даже позволил Мэту положить щеку на макушку девушки. Чейз сидел на полу, рядом с ее ногой, но не трогал. Каждый из нас был наготове, каждый показывал, что она может выпустить все свое горе, подле нее три мужчины, и она может на них положиться. Однако не произошло изменений. Бо пребывала в своем замкнутом пространстве.

— Слышал, — опираюсь предплечьями о раму окна, — Если что, оттащите его незаметно подальше и запинайте. Я бы сам, но нельзя ей еще больше нервничать. Ладно?

— Не вопрос, — кивает, — А он урод, да? В плане, есть вероятность, что выкинет хрень?

— Огромная вероятность, — выдавливаю и жмурюсь, — Знал бы ты, как меня все это достало.

— Что именно? — стряхивает пепел в пепельницу, стоящую на маленьком выступе подоконника.

Мы все в черном. Поголовно. Я надел рубашку, которую мы с Бо покупали в Дервинге. Выкину ее сразу, как закончатся похороны: чтобы не вспоминать этот гребаный момент. Чейз и Мэт съездили за похожими, только подешевле. На нас темные джинсы: должны были быть брюки, конечно, но кому не насрать? Сука Рейчел, да простит меня Бог, не заслужила того, чтобы мы все разодевались, дабы проводить ее тело. Ненавижу эту тварь: она всю жизнь Бо испоганила. Я благодарен, что она родила мою будущую жену, но за все остальное я бы и сам ее задушил голыми руками.

— Что ей хорошо не живется. Постоянно какое-то дерьмо. Везде.

Когда для нее закончатся муки? Из одной ямы в другую. Без передышки. Если бы я мог, то забрал бы всю ее боль себе. Господи, почему я не могу?

— Вы оба такие, — проводит по растрепанным волосам, — Все у вас неладно.

— Спасибо, твою мать, за поддержку, — кидаю в злости.

Он усмехается, затягиваясь покрепче и говоря сквозь сгустки дыма:

— Ну хоть одно стабильно: ты агрессивная задница, — я смыкаю челюсть, и Чейз добавляет, — Со всем миром, кроме Бо, разумеется.

Они поедут на процессию с нами. Эти придурки выдвинули:

— Бо, мы там будем, мы с тобой.

Я строго произнес, решив, что для Бо их присутствие станет оскорбительным:

— Никто вас не звал.

Бо мотнула подбородком и прошептала:

— Она бы и меня не пригласила, а я иду. Так что не имеет значения.

Мы все замолкли, уставившись на нее в исступлении. Девушка поежилась и пробормотала:

— Часто себя спрашиваю: «хотела бы она меня там видеть?». Наверное нет. Скорее всего нет. Но я же не могу не придти.

Я просто мечтаю создать с ней семью, в которой все будет спокойно и счастливо. Обрести с ней покой. Дать этой взрослой девочке тепло, которого ей не хватает с самого детства.

— Курт, — зовет Бо, и я мигом оборачиваюсь, как и Чейз.

Черное платье, которое мы купили позавчера, облегает хрупкие плечи и талию. Почему жизнь обходится с ней таким образом? Для чего ей носить траурное?

— Можно я покурю, пожалуйста? Одну сигарету, — шепчет, тупясь в пальцы рук.

Я тушу свою и сажусь на стул, утягивая ее меж своих расставленных ног. В глазах нет и намека на слезы. Я впервые хочу, чтобы она плакала. Это абсурд. Но так было бы легче. Она бы выпустила эмоции, начала бы их проживать. Потому что сейчас это не Бо, это прошлый я. Закрытая, вся в себе, с непроницаемым видом и вечно молчит. Мне за нее страшно.

Ленновски не помогает. Он, все же, не чудо-таблетка. Бо смотрит в стол пустым взглядом и не издает ни звука во время сеансов: я сам видел. Взял больничный, чтобы быть с ней 24/7. Он старается вытянуть ее на беседу, а Бо никак не реагирует. И это ужасает сильнее: ведь она всю жизнь была вежливой девочкой по отношению к окружающим, а теперь ушла в тотальный игнор.

Я поглаживаю тонкую спину и прошу:

— Несправедливо с моей стороны тебе отказывать, ужасно, но нельзя, — тихо оправдываюсь и заверяю, пытаясь поймать взгляд, — У тебя слабое сердечко. Не будем его еще больше нагружать, котенок. Пожалуйста, давай не будем.

Мэт опирается о проем балконной белой двери задом, скрещивая предплечья на груди. Они с Чейзом смотрят за нами с не меньшей надеждой, что Бо отступит. Через полтора часа она увидит труп, и я без понятия, как предотвратить долбаный инфаркт.

К слову, об инфаркте...

Рейчел Аттвуд должна гореть в аду. У нее были проблемы с сердцем, и она ничего не сказала. Прекрасно знала, что это наследственное, что у Бо будут такие же сложности, и пасть свою не открыла. Я много раз ненавидел людей, однако были случаи, когда кого-то особенно яростно. Так вот Рейчел из той категории.

Бо набирает в легкие воздух и, хоть на ней лживая маска, я вижу, как внутри она мучается.

— Хорошо. Но одну затяжку я сделаю. Всего одну.

Я прислоняю лоб к ее впалому животу, что является согласием. Не мне командовать, не в этой ситуации. Чейз протягивает свою сигарету, и я настолько люблю Бо, что мне даже тут ревностно, но новую доставать хуже, так как девушка увлечется.

После ее глубокой затяжки сигарета кончается. Она запрокидывает голову, перекатывая дым несколько раз, прежде чем выпустить его на волю. Следом садится на мое колено и утыкается носом в грань челюсти. Я прижимаю ее к себе, как в последний раз. Обвиваю руками и глажу, прикрыв глаза. А Бо цепляется за рубашку и льнет в ответ. Я так счастлив, что все случившееся не отвергло ее от меня. Она могла уйти в отрицание, избегать и отталкивать, но вот мы впритык, отчего на душе легче.

— Ребят, когда вы поженитесь, я, вероятно, свихнусь от радости, — усмехается Мэт, в целях разрядить обстановку.

У меня аж пульс затормозил, пальцы заледенели. Я аккуратно смотрю на реакцию девушки, и тут же жалею, что решил проверить. Она вся съежилась, ей явно неловко.

Естественно, она не хочет быть моей женой. Она в целом то не хочет быть моей — я ведь так не говорю уже почти четыре месяца. Да и с чего бы ей хотеть? Выбор самый отстойный, она будет дурочкой, если согласится, когда я рискну.

Чейз кидает на Мэта хмурый взгляд, и он строит лицо, а-ля «Эээ, а что я то?», и испаряется.

Твою же мать, почему мне постоянно приходится повторять себе: «Стрелять в своих друзей — невежливо»?

— Нам пора ехать, — бормочет, вылезая из моей хватки, отчего холодно, — Неправильно опоздать.

Мэт берет букет из четных красных роз. Бо сказала:

— Мама их любила.

Я кое-как сдержался, чтобы не проворчать:

— А по хлебалу она не любила получать?

Я женщин не бью. Я бы ее не ударил. И я осознаю, что неправ в своей злости к покойной. Но мне глубоко плевать. Странно становиться святошей, когда за плечами гора грязи, как-то нечестно. Перед Бо я, конечно, не показывал свое отношение. Если ей нужно положить к ногам Суки цветы — я куплю хоть сто букетов, лишь бы в сердце девушки не возник новый груз.

Я сажусь на колено быстрее, чем опускается Бо, и беру черные балетки. Она смущенно приподнимает ногу, не споря, и в ее красивых глазах я замечаю оттенок благодарности. Не потому что она сама не справится, а потому что я о ней забочусь. Я лишь хочу быть для нее мужчиной, на которого она всегда может положиться: раньше я таким не был. Твердил, что такой, но таким не являлся. Бесконечно ругался, пылил. А сейчас, даже если голос поднимаю, то на миг, и все равно ее обласкиваю ладонями. Мне самому хорошо от того, каким я стал. Надеюсь, со временем у меня получится быть, как отец. Он нас всех бережет. На меня, болвана, почти не кричал. Умел все донести без ора, пусть и крайне сурово. И я не слышал, чтобы он скандалил с мамой. Когда у них случается недопонимание, он глаза прикрывает на пару секунд, словно дает себе сбить волну гнева, и со всем разбирается мирно. Всегда ли он был таким? Изначально ли он планировал детей? Мне нужны ответы.

Мы выходим на улицу, где садимся по двум машинам. У Бо руки подрагивают, что бесконечно больно.

— Сердце не болит? — аккуратно произношу, нажимая на педаль газа.

— Нет, — шепчет и поражает следующим, — Тебе за это спасибо. Всю неделю со мной возишься. Без тебя бы болело.

— Я не вожусь, — хмурюсь, — Я просто с тобой, потому что люблю тебя.

Она устало смотрит в зеркало заднего вида, за серым Опелем Чейза. Сегодня жарко, что некстати для нашей закрытой одежды. Скоро июнь. Бо обожает лето. Однако мне кажется, что из-за всего ужаса в ее жизни, она больше ни к чему любви не питает.

— Можно спросить? Это так, простой интерес, — кусает нижнюю губу, к которой я не прикасался с того дня, как мы поцеловались впервые за долгий срок.

Мы провели в тишине полчаса, так что любая ее буква ощущается, как глоток свежего воздуха, среди подавляющего ожидания предстоящего.

— Спрашивай все что угодно, когда есть желание.

Она теребит подол платья нервным движением.

— Ты бы хотел переехать? В теории. Это ни к чему не привязано, простой интерес, ничего такого.

Я торможу на светофоре и слегка путаюсь. Переезд... подальше от прошлого, где точно нас не достанут? Сменить офис, где я все ненавижу, на новый, в котором появится возможность освоиться? Куда-то, где нет морозов? Да, определенно. Смущает только то, что семья будет на расстоянии. Но ведь они могут приезжать. Я бы покупал им билеты. Вот только все в финансы упирается.

— Да, — выдыхаю, — Когда-нибудь мы переедем, я постараюсь, чтобы это получилось.

Она мотает головой, не прекращая ранить свои красивые губы укусами.

— Нет, Курт. Ты бы сам этого хотел? Не привязано ко мне. Не из-за меня. Чисто твое желание... оно имеется?

— Без тебя я бы не переехал, — не понимаю.

Она морщится и прекращает беседу. Я тупой, а у нее нет сил объяснять. И мне приходится быстрее соображать, чтобы не быть еще большим разочарованием. Представлять, что ее для меня нет, страшно. Но ладно, хорошо, я себя заставлю. Я один, без отношений, живу в Стелтоне или Бридже. Была бы у меня мысль убраться отсюда? Нет, полагаю. Мне на себя, в период боев без правил, было безразлично. Все серое, безликое, грубое — я специально чувства искоренял, дабы в этом не потонуть. Здесь нужно мыслить практично. Где-нибудь в Аппеле, допустим, бензин дешевле, как и продукты, хотя имущество не из бюджетных. Город то не туристический: туда съезжаются, разумеется, летом, но в целом люди стекаются в какой-нибудь Лант-Блей — вот там да, круглый год жара, ценник задран, уйма яхт на горизонте, лежаки платные. Аппель красивый, уютный, не элитный — а все элитное и вычурное я ненавижу, к слову. Когда мы были там с семьей, то провели в уединении прекрасные дни. Родители специально выбирали что-то без толкучки и сборищ: из-за маленькой Мии. Жители отзывчивые, инфраструктура современная: как в Бридже, в этом города похожи. Нет высоток, но все свежее и облагороженное. Переехал бы я туда? Да, было бы неплохо. Начал бы все с чистого листа. Но ведь цели нет, когда ты совсем одинок. Что мне там одному делать?

Если раскидывать варианты: в каком месте семью заводить? В осеннем Бридже или южнее, с морем и солнцем? Естественно южнее. Там витамин D в избытке, фрукты самые сочные. Когда семья любящая, тебе, разумеется, везде хорошо будет. Но, опять же, если выбирать...

— Если бы я был одинок, то не стал бы, — отвечаю по-нормальному через минут пять, что глупо, — Но в наших отношениях я буду стремиться к лучшему. И не потому, что ты этого хочешь. А потому, что я этого хочу. Искренне хочу перебраться туда, где приятнее.

Бо отрывается от окна, обдумывая услышанное, и уточняет:

— Честно?

— Обещаю, — киваю, — Пока нет возможности, прости меня за это, но когда-нибудь она появится, я постараюсь.

Мне так стыдно. Она заслуживает человека, у которого есть возможности в любое время дня и ночи. Я ей не даю ничего путного. Могу предоставить еду вкусную и бассейн — но что это за позор то такой? Да и закончится ли это? Все, что мне светит — взять имущество в ипотеку. Еще и машину менять нужно: изжила свое. О каких таких детях я мечтаю? Мне их на что содержать? Я не дебил, чтобы пользоваться выражением: «Дал Бог зайку, даст и лужайку». Все это ужасно погано. Вечно хлебаться в кредитах: на авто однозначно придется брать. Отцу выдали дом за службу в армии, за активное участие в военных действиях. Я бы тоже пошел, но Бо на это как отреагирует? Гребаные реалии жизни. Разве не может все быть, как в книгах, которые читает девушка? Хотя бы разочек?

— Ты поворот проехал, похоже, — бормочет с дрожью.

Я протираю лицо и вижу, как Бо изучает высокие трубы, из которых исходит гарь.

— Нет, нам сюда, — заворачиваю на правильную узкую дорогу, — Там проезд закрыт, я по картам смотрел.

Крематорий. Мужик ее матери выдвинул, что это дешевле, чем закапывать в землю. Согласен. Но я, черт возьми, ни хрена не согласен с тем, что он это преподнес Бо в таком ключе. Она растерялась, задышала чаще, и я кинулся предлагать ей оплатить похороны самостоятельно. Не знаю из каких средств, но я бы нашел. Девушка не поддалась. Провела весь день в изоляции: ушла спать, обманула, ведь не спала, я только позже понял. Потом сообщила:

— Будет тяжелее. На могилу можно приходить, а я не хочу проводить на кладбище сутки на пролет — наверное, так бы я себя и вела первое время. Кремация, дак кремация.

Она не подумала о существовании урны с прахом. Тут два варианта: либо та скотина ее себе заберет, либо Бо отдаст. И что нам? Поставить ее в квартире? Закапывать на том же кладбище — также паршиво. Я не вынесу наблюдать за тем, как Бо само-разрушается у могилы, а именно это она и станет делать.

Я вынимаю ключи зажигания, когда мы паркуемся на заасфальтированной стоянке без разметки. Массивное, широкое, высокое коричневое здание, без окон — ну естественно они должны были построить это место таким отвратительным образом. Вокруг пустырь. В авто повисает пауза, в которой слышны лишь неровные выдохи. Я без колебаний беру трясущиеся ладошки в свою ладонь и касаюсь щеки. Кожа сухая. Господи, ну когда же она прольет слезы? Это будет разбивающей картиной, знаю, но скорбь должна выходить.

— Забей на установленные стандарты, — прошу в любимые глаза, — Думай о себе. У тебя нет обязанности туда идти, Бо.

— Курт, это... моя... мама, — шмыгает пустым носиком, отвечает сбито, — Это моя мама, Курт.

Я не имею права переубеждать. Выхожу на улицу и открываю пассажирскую дверь, сразу утягивая ее в свои объятия. Она принимает их с отчаянностью, вжимается, подгибая локти, и меня аж самого внутри трясет от того, что с ней творится. Я целую ее макушку, крепко держу и шепчу:

— Я с тобой стоять буду, везде, я тебя буду обнимать, я тебя не отпущу, клянусь, ты можешь мне доверять, девочка.

Она отзывается каким-то нечленораздельным звуком и трется лицом об мою грудь. Чейз и Мэт вылазят из Опеля, становясь рядом. Через пару секунду я вижу Лию. Она сама напросилась, и Бо сказала, что Рейчел бы точно ее позвала.

Девушка окидывает меня взглядом, в котором я не встречаю того прежнего раздражения. Она кивает всем нам и трепетно касается спины Бо, тихо проговаривая:

— Пойдешь ко мне?

Бо отрывает голову, прижимаясь ко мне щекой, но смотря на подругу. Я неугомонно глажу ее и нежно целую в макушку, выполняя свое обещание быть опорой так, как это возможно.

— Я хочу с Куртом. Прости, пожалуйста, — шепчет с виной.

Лия ничуть не обижается. Она определенно замечательная, я не устану нахваливать.

— Конечно. Не переживай. Заботься о себе.

Я слышал часть их разговора на днях. Бо односложно поделилась, что была с Биллом чуть больше недели, и что безмерно меня любит, поэтому все переосмыслила. Лия помолчала, прежде чем мягко ответить:

— Не заставляй себя страдать, если с ним видишь будущее — будь с ним. Главное, чтобы он тебя счастливой делал. Помнишь, я говорила: «Надеюсь, это не то, о чем я думаю»? Когда мы о Билле общались и ты призналась, что они для тебя похожи. Это было о том, что ты Курта во всех теперь видеть будешь, потому что дышать без него не можешь. Так и оказалось.... А я его прощу. Ты знаешь, после тех его убитых глаз... сложно не простить. Всякое в жизни случается. Все мы ошибки совершаем в конце то концов.

Определенно, она не имела в виду все сказанное. Это было ради поддержки. И я не прошу ее снисхождения: мне нравится, что у Бо есть человек, который за нее волнуется.

— Там уже все собрались, скоро заходить, — вздыхает Лия, оглядываясь на одну из компаний вдалеке.

Бо утвердительно дергает подбородком и переплетает наши руки, после чего мы впятером шумим каблуком обуви по асфальту. Питер стоит у своей машины, коротко кивая мне в знак приветствия. Он не зайдёт, побудет снаружи, просто привез Лию — и мне, отчего-то, тепло, что у этой девушки есть кто-то, кто ее бережет. Я бы избил любого, кто ее обидит. Нельзя Лию трогать.

Здесь собрались какие-то женщины, которые одаривают Бо сочувственными словами, и ухажер Рейчел. Он, по виду, развален на части. Видимо все же любил. Пришедшие тихо шушукаются. Нас десять... одиннадцать.

Выродок Эрик, в смокинге, докурив, идет к нам. Бо прикрыла глаза, прильнув к груди. Урод тяжело сглатывает, замечая меня, и даже тормозит. Я прожигаю его предупреждением, и он мотает головой в отрицании, на что Мэт и Чейз чуть ли не синхронно закатывают глаза от понимания кто есть кто. Он становится поодаль и изредка посматривает на Бо, обводит ее глазами, каким-то до смерти скучающими, за что я его хочу раздавить.

— Как жаль, у мальчика отняли бесценное, — злорадствует Мэт на ухо, специально только для меня.

Это послабляет агрессию. С чего мне злиться? Она в моих руках. И все равно: я вспоминаю, как Бо делилась, что он ударил ее в ссоре, из-за чего у нее миллиметр от зуба откололся. Я глубоко уверен, что за это ему как минимум правильно лишиться всех зубов и органов.

— О господи, — шокировано вылетает из Лии, которая мигом прикрывает рот ладонью.

Бо вздрагивает, поворачиваясь вместе со мной и парнями. Блокируя машину, сюда направляется какой-то мужлан с залысиной, в старой бежевой полосатой кофте и трениках. Я ничего не понимаю. Бо теряет дыхание и цепляется за рукав моей рубашки, готовая отшатнуться.

— Кто его пригласил? — выдавливает Лия, подходя к подруге, чтобы придержать ее за спину, выше моей руки, — Кто, черт подери, пригласил эту скотину?

Женщины не замолкают, так как не слышат нас, мы стоим обособленной компанией, а вот мужик Рейчел перешагивает к нам и понуро произносит:

— Он — часть семьи. Я не мог не предупредить.

Меня осеняет.

Сегодня я совершу еще одно убийство. Я хочу прикончить его не меньше, чем хотел прикончить Дэвиса.

— Ну здравствуй, Беатрис, — прочищает горло мудак, оказываясь напротив.

Сука.

Меня сразу дергает вперед, но Бо ошарашено тянет меня назад за руку, и я поворачиваюсь к ней в смешанных чувствах, пока мои ноздри раздуваются в невиданной ярости.

— Не надо, — мычит, умоляет, — Не надо. Не сейчас.

Ее колотит. Меня колотит не меньше. Еще не существовало момента, когда я пропитывался таким гневом за долю секунды. После процессии ему не жить, я выбью из него все дерьмо, я его дерьмом зафарширую. Мне насрать, как все это выглядит: я поднимаю Бо за талию и уношу подальше, окутывая всей любовью, давая ей безопасность, пока ее тело без веса трясется, словно у зайчишки.

— Курт, — судорожно тараторит, когда я ставлю ее на ноги, — Курт, держи меня, пожалуйста, я тебя очень прошу, Курт, я очень прошу, держи.

Я прижимаю ее к себе так, что упасть нереально. Наклоняюсь и зацеловываю щеку, закрывая ее спиной от того монстра, убеждаю:

— Он тебя не тронет, у тебя есть защита, никто тебя не тронет, я с ним разберусь, его здесь же кремируют, сегодня же, он тебя не обидит, я с тобой, у тебя есть я.

И вот тогда ее ломает. Она сипло скулит и разражается слезами, захлебывается ими. Я молился об этом, но не так, не при таких обстоятельствах, меня всего скрючивает от того, как ей страшно и больно. В ней дрожит каждый миллиметр кожи, она воет, но глухо, при этом вжимается в меня, как если бы я был единственным местом, в котором она бы могла обрести толику покоя. Я не подберу утешительных фраз, их нет, не для подобного, я лишь глажу ее по голове и целую в висок, жмурясь и пылая от того, как пылает она.

— Курт, что это такое, зачем так, Курт, почему все так? — беспомощно хнычет, — Курт, почему? Почему? Почему? Почему? Почему?

Она вся холодная. Это гребаная паническая атака. Я подхватываю ее предплечьями, поднимая, чтобы она не закладывала никаких усилий для того, чтобы держать свои онемевшие ноги. Тяну платье вниз, глажу и целую и ровном порядке, одинаково, чтобы она отвлеклась на что-то стабильное, безмерно надеясь, что это сработает.

— Дыши со мной, — шепчу, — Очень сложно, но ты сильная девочка, ты справишься. Давай попробуем.

Она не слышит. Бьется в судорогах, тыкаясь лицом в мою шею, непрерывно кашляя и задыхаясь.

— Курт, — сдавленно зовет подлетевший Мэт, обеспокоено оглядывая ситуацию, — Я воду принёс. Но она теплая, из машины Чейза, там нагрелась.

Я бегло соглашаюсь, негромко командуя:

— Достань таблетки из переднего кармана, открой бутылку, постараемся все сделать.

Он лезет в мои джинсы, вытаскивая пластинку и щелкая фольгой. Попутно проворачивает крышку, пока я так же размеренно целую девушку в щеку, разрываясь от всхлипов и дрожи.

— Котеночек, — тихо ласкаю, — Ты меня слышишь, плохо, но слышишь. Я буду с тобой говорить, а ты ухватись за мой голос, пожалуйста.

Ко всему прочему на нее давит знойное солнце, от которого не укрыться. Самые хреновые условия для адаптации.

— Мы с тобой когда-то ездили в театр, на спектакль «Грозовой перевал», — нежно начинаю, вытаскивая что-то подходящее находу, — Я там бубнил: «Почему все хлопают?». Как неандерталец какой-то. Ты мне рассказывала все. Помнишь? — нет ответа, но я не сдамся, — Потом на сцену вышли разодетые актеры, с разными репликами. Имена я уже подзабыл, милая. Помню только Хитклиффа и Кетрин. Все часы, которые мы там провели, я на тебя смотрел. Зачем мне искусство, когда ты под боком такая красивая? Но суть я улавливал, конечно, чтобы с тобой побеседовать о постановке, ведь тебе было очень интересно. Мы на улице курили и обсуждали поступок Кетрин. Что я тогда сказал? Подскажи, любимая.

Мэт с хрена то умиляется, что вообще сейчас лишнее, и я его тоже, похоже, сегодня положу.

Бо содрогается меньше и старается приоткрыть рот, вымолвить что-то, и, хоть ей и не удается, я выдыхаю от малого прогресса.

— Я сказал, что Кетрин неправа. Нельзя выходить замуж за другого, чтобы улучшить положение Хитклиффа. Мы сошлись во мнениях. А потом, после спектакля... — я затихаю на секунду, потому что тут стоит чертов полудурок, — Потом мы с тобой друг от друга не отрывались. Я до сих пор дословно могу передать то, в чем признался тебе перед сном. А ты? Помнишь такие детали?

Она часто хлопает мокрыми ресницами и наконец отвечает изнуренным кивком. Я прижимаюсь губами к ее соленому лицу в том же темпе и поощряю:

— Умница. Поговори со мной. У тебя получится. Что я тогда произнес?

Она смачивает горло, борясь за буквы, кошмарно страдая.

— Что эта ночь, — заикается, звучит неразборчиво, сыро, — Лучшее... — не может закончить.

— Лучшее, что случалось со мной за последние несколько лет, да, — осторожно хвалю, — Потом ты уснула, а я не засыпал. Лежал, смотрел на тебя, гладил, целовал в щеки и плечи, чем боялся разбудить. Я все думал о том, что солгал тебе. Потому что это было преуменьшение. Ведь то, что у нас произошло, было лучшим не за последние несколько лет, а за всю жизнь. С тобой все особенное, все прекрасное, — она шмыгает носом, и ее глаза фокусируются на окружающем, — Вот так, все прошло, все закончилось. Сейчас мы выпьем таблетку, чтобы ты не пострадала, хорошо?

— Хорошо, — тихо произносит.

Мэт подносит таблетку к ее рту, которую она послушно принимает, запивая водой неприятной температуры. Я кладу руку на затылок, прижимая Бо к своему плечу, и ощущаю всю величину ее усталости. Ей необходимо поспать и поесть, а не идти туда, куда нас подгоняют: Чейз нехотя машет, когда люди сдвигаются в сторону здания.

Я знаю, что она проклянет меня, если я не скажу об этом.

— Все заходят, — шепчу на ухо, — Давай мы туда не пойдем? Поедем домой, милая?

Она вбирает спертый воздух и ломко бормочет:

— Надо идти. Я пойду. Пожалуйста, будь со мной все время. Я без тебя не справлюсь.

Я жмурюсь и целую ее еще пару раз, прежде чем робко поставит на ноги. Она привыкает к земле и держится за меня, пока мы с Мэтом ведем ее к лестнице в тишине.

Сладкий запах ударяет в нос, как только мы попадаем в мало-освещенное пространство. Приторный и мерзкий. Трупный: что, к счастью, до Бо не доходит. Она, вероятно, считает, что здесь чем-то обрабатывают. Помещение старое, нет нормальной системы вентиляции, поэтому все вынуждены вариться в этом дерьме. Мэт поджимает губы, перенимая мои мысли, когда мы передвигаемся к главному залу с высокими потолками, посередине которого стоит гроб.

Мы пристраиваемся к Чейзу и Лие, под звуки чужих соплей, а Бо примыкает лбом к моему боку, не решаясь поднять глаза. Ей и не стоит, на этот раз я отдаю молитвы за то, чтобы она не смотрела на тело. Я сам смотрю мельком: Рейчел вся бальзамированная и небрежно накрашенная. Напротив нас находится троица выродков: Эрик, мужик Рейчел и Маршал. Он, сука, изучает то дочь, то меня. Меня душит то, что я вижу руки, которые издевались над моей любимой, и ничего с этим не делаю. Он то еще ссыкло: видно по лицу. Хотя строит себя храбреца. Эта тварина избивала своего ребенка, и ему ни капли не жаль.

Священник отпевает усопшую. Бо держится, закрыв глаза. Сминает мою рубашку, плотно стиснув зубы. Лия обхватывает ее талию, а я плечи. Приходит момент возложить цветы. Чейз, в чьих руках они находятся, нерешительно топчется, не зная, что с ними делать: отдать девушке или отнести самому.

— Ты хочешь это сделать? — шепчу, склонившись к ней.

Она спрашивает в растерянности и боли:

— Я буду ужасной, если не посмотрю на нее?

— Нет, — сразу уверяю, — Конечно нет. Относись к этому так, что желаешь запомнить ее другой, не в текущей атмосфере.

Бо обмозговывает полученное. Слова действуют на нее успокаивающе: спасибо Гуглу, который взрастил из меня того, кто умеет говорить хоть что-то полезное.

— Тогда просто положим, — сглатывает, — И сразу выйдем. Я уже не могу здесь присутствовать.

Чейз отдает букет без обертки, и я безмолвно показываю девушке, что держать его нужно внизу, дабы не пораниться об шипы. Мы подходим к прикрытым белой простыней ногам. У меня сердце кровью обливается, когда Бо помещает к ним розы до ужаса трясущейся рукой и тихо-тихо проговаривает:

— Мам... я тебя люблю.

Мужик Рейчел заводит слезную речь, завывая на оборотах, и я сгребаю Бо в охапку, ведя к выходу со скоростью света. Она шумно выдыхает на воздухе, который ощущается невменяемо свежим, по сравнению с предшествующим. Чейз, Мэт и Лия выходят за нами, громыхая тяжелыми дверьми.

— Поехали отсюда, — зовет Мэт, — Хватит.

— Мне нужно дождаться Валентина, — устало протестует Бо.

— Кого? — вскидывает брови Чейз, — А, мужика того? Зачем?

Я тоже не догоняю.

— Завещание, — протирает глаза и увиливает, прислоняясь к каменной квадратной колонне, — У него мамино завещание. Там все на меня написано. Мы с ним по телефону общались об этом. Он с собой привез.

— Все на тебя? — произносит Лия, — В плане... ее дом — твой дом? У тебя два дома? Бабушкин и тот, в котором ты с ней жила?

— Да, — глубоко вздыхает, — И все ее накопления.

— Это сколько? — интересуется Мэт.

— Это около сотни тысяч долларов, — вяло жмет плечом.

Чейз вот-вот бы присвистнул, если бы я его не осек суровым взглядом.

— Ты, вроде как, миллионерша, — все же проговаривает, пусть и подавляя непонятный для меня восторг.

Им то какое дело?

— Продать сначала. А потом да.

— Что с деньгами сделаешь? — уточняет Лия и кается через секунду, — Ты не думала об этом, извини, я глупость несу...

— Все нормально, я думала, — сжато отвечает, не глядя на меня, — Есть одна идея. Расскажу, если она осуществится. А если нет... отложу в банк, наверное.

Идея... я пытаюсь понять. Оплата образования? Если да, то это потратит процентов десять от общей суммы. И мне не нравится. Я хочу ей сам образование оплатить. Я ей пообещал.

Что-то щелкает, а затем падает.

Она хочет переехать. Из Бриджа. От меня. Подальше. Точно не со мной, Бо ведь понимает, что я не соглашусь жить в доме, который она купила. Это полное унижение для мужчины, она все понимает.

Уедет. В другой город. От меня. Все внутри перекручивается жгутами. Я ее последний раз за руки держал, последний раз целовал. Она уедет. Я ее не увижу. Она собирается расстаться. Я за нее рад, она там будет счастлива. Так и верно. Все верно. Конечно. Я ее просить остаться не стану. Я ей хорошего только желаю.

— Курт, — проговаривает, обращая мое внимание, — Одна просьба.

Я киваю, стараясь не выдать в мимике то, что в душе творится.

— Не трогай Маршала, — я открываю рот, но она перебивает с мольбой, — Мне не жалко его. Я не хочу проблем. Он в прошлом. А прошлое лучше не ворошить.

Парни недовольны, вровень мне.

— Бо, не будет проблем. Он должен быть наказан, — отвечаю в напряжении.

— Я не хочу разглагольствовать о былом... — произносит, что режет без ножа, — Мы не можем предотвратить все исходы, Курт. Последствия. Я боюсь последствий. Что тебе лично дороже? — чутко смотрит в глаза, — Избить ублюдка или мое спокойствие?

— Твое спокойствие, — мигом соглашаюсь, — Но это не означает, что тем, кто тебя обижает, все должно сходить с рук.

— Погляди на него, — доказывает без давления, — Он сам себя наказал. Ходит в тряпье, приехал на развалюхе, весь заплывший, по роже понятно, что не просыхает от бухла. Он помрет от цирроза печени, в муках, у него ничего хорошего уже не будет. А у тебя и у меня будет, Курт. Если не опускаться до разбирательств с говном.

Я перекатываюсь с пятки на носок, прикусывая внутреннюю сторону щеки до железного привкуса. Она права, конечно, она очень умная. Порой шибко умная. И меня раздражает, как бы сильно я ее не любил.

— Я все равно разобью ему рыло, — предлагаю компромисс, — Убивать не буду. Но лицо расхреначу. За это последствия точно не придут, Бо.

Она запрокидывать голову и бормочет:

— Ну конечно ты не можешь иначе.

— А не проще подсыпать крысиный яд в его бухло? — вдруг смущенно предлагает Лия, — Ну, типа... траванулся дешевым пойлом.

Парни таращатся на нее в восхищении и Мэт ликует:

— Наша девчонка!

Бо разводит руками, в знаке: «Ну ты то куда?».

— У Питера в коттедже завелись крысы, поэтому мы сегодня с утра заезжали за отравой, — продолжает, смотря на Бо с извинениями, — А у Маршала в тачке сто процентов найдется бутылка спиртного. Окна вон выбиты...

— Лия, господи боже мой, — стонет Бо, — Вам вчетвером надо свое ОПГ открывать. Но учти, ты сядешь в тюрьму не с товарищами, а одна. Это вот им все фиолетово: весело в камере будет. А ты в женскую колонию отправишься.

Лия подбадривает подругу, принимаясь нежно передразнивать:

— ОПГ, камера, колония. Бо, ты, как бабка.

— Я буду свободной бабкой, — парирует, — А ты бабкой за решеткой. Удачи в грязных делишках. Питеру передать твои намерения?

— Ты еще и стукачка, — безвредно усмехается.

— Хотя бы с мозгами, — безнадежно вздыхает.

Раз Бо уедет от меня... что мне помешает прикончить Маршала? Выслежу его и буду пытать. Уж я то знаю толк в пытках...

— Бо здесь? — доносится расшатанный голос Валентина.

Чейз отступает, чтобы не закрывать девушку, а я подхожу к ней вплотную на всякий случай. Мужик быстро копается в сумке и достает лист завещания в файле, передавая его из рук в руки, вместе с ключами от дома.

— Свои вещи я оттуда вывез. Мы... мы жили вместе последний месяц... — снова проливает слезы, — Она хотела переписать дом на меня, был разговор такой. Я отказался. Сказал, что все тебе должно быть, мне не нужно ничего. Она строга была, Бо, но она тебя...

— Замолчите, —обрывает девушка, тяжело перенося его трясущиеся речи, — Не надо. Спасибо, что отдали, и что организовали тут все. На этом мы попрощаемся.

— А урна? — всхлипывает.

Бо застывает в лице, и я вот-вот сорвусь в мат.

— Чего?

— Урна с прахом. Могу я себе забрать? Или ты заберешь?

На ней образовывается сломленная улыбка, которую я уже заставал пару раз. Ни к чему хорошему это не ведет. Так выражается ее край. Да, мы тут шутили про яд и крыс, но это не отменяет сокрушающего горя.

— Мать в банке, — вылетает из нее с коротким смехом, и я прижимаю ее к себе, покачивая головой, — Курт, куда мы поставим банку с моей мамой?

— Бо, — сглатывает мужик в оскорблении.

Она резко отрезает:

— Заберите себе, я вообще не понимаю, о чем вы спрашиваете, чего вы хотите. Говорите, что она меня из завещания вычеркнуть планировала, по телефону мне сообщаете, что хоронить дорого, тут втираете, что любила она меня, а теперь урну предлагаете. Она вас обожала, меня она презирала. Так что забирайте банку себе.

Он фыркает в укоре и разворачивается на пятках, скрываясь за дверьми крематория. Пропуская его, выходит Маршал, и Бо зажимает рот ладонью, дабы не рассмеяться, хотя ее безумно трясет. Всего чрезмерно много для ее слабой психики, я ненавижу этот день от и до.

— Хохочешь на похоронах матери? — бросает, проходя мимо, — Ну другого и не стоило от неблагодарной твари ожидать. Всегда сукой была, ни черта не ценила.

— Пошел нахуй, — выпаливает Бо, вцепляясь в меня холодной колотящейся ладонью.

Маршал тормозит, медленно сжимая кулаки, и в моем воображении само по себе рисуется, как он шел на невинного ребенка в той же позе.

— Что сказала? — негромко рычит, возвращаясь по лестнице.

По виду, у Бо даже язык дрожит, зубы на зуб не попадает, и тем не менее она выдает со страхом и рвением, прямо ему в глаза:

— Сказала, что ты гандон конченый, все детство мне разрушил, и гнить тебе в безымянной могиле, потому что на твои похороны никто не придет, и кинуть тебя в общак, где хоронят всяких гнид.

Я просто безвозвратно в нее влюблен.

— Сопля зеленая, ты попутала...

— Три, — холодно перебиваю его, отчего он вскидывает брови.

— Что? — усмехается.

— Я говорю: три. Ты оскорбил мою девушку уже три раза. За каждый раз я добавляю минуту к тому, сколько буду тебя избивать. Сумарно уже восемь минут.

Он скалится, засовывая толстые руки в карманы треников.

— С математикой проблемы?

— Нет. Первые пять минут шли по умолчанию, — чеканю и наклоняюсь к девушке, — Бо, пожалуйста. Пожалуйста.

Здесь, как с Джейком: что бы я не сделал, этого мало. Нет той меры наказания, которой бы было достаточно. Девушка ежится и хлипко шепчет:

— Не убей его. И не восемь минут. Я тебя буду ждать у машины нашей... у твоей машины. Я буду тебя ждать, ты мне нужен.

Краем глаза я вижу, что скотина вся перепугалась, поняв серьезность намерений, и суетится, чтобы свалить, но Мэт и Чейз тянут его за плечи и похлопывают по спине.

— Куда бежим, дружище? У нас тут веселье намечается, — оба улыбаются.

— Он тебе пару раз вмажет, а мы добавим. Пойдем, нам не терпится.

Они насильно ведут побелевшую суку за здание, галантно прощаясь с женщинами, которые присутствовали на похоронах.

Циркачи.

Хотя волки в цирке не выступает, да?

Я нахожу щеку Бо и прижимаюсь к ней поцелуем, но она поворачивается в моих руках и... робко обхватывает мою нижнюю губу своими прекрасными, на полсекунды. Мои мышцы напрягаются и расслабляются в хаотичной последовательности, а пульс подскакивает до небес. Несмотря на положение дел, она умудряется наделить свой контакт интимностью: легонько прикусывает напоследок, будто не специально. Отдаляется на миллиметр, целуя еще и в выемку рта, шепча туда же:

— Вот это нам нельзя потерять снова. Угомони наших инициативных друзей. Втащите ему пару раз и поедем поминать у нас дома. Я тебя очень люблю.

Ее тепло иссякает: девушка берет покрасневшую Лию за руку, направляясь к машине.

Давай, Беатрис. Продолжай влюблять меня дальше, хотя сильнее уже, как казалось, некуда.