Разрушение

Мы оба стараемся.

Бо — особенно сильно. Она карабкается, выбираясь из месива ужаса. Каждый прием у Ленновски загружает ее на день, за что я переживаю, но уже на утро ей становится легче. Она копается в своей голове без устали: так я это вижу. Порой мне кажется, что такая отчаянная борьба наоборот ее доломает, но этого не происходит.

Я тоже занимаюсь с Брендоном. Все не так критично, как я мог изначально предполагать, после слов Бо о том, что она — не мой мир. Я поделился этим с Ленновски, на что он ответил:

— Пусть она будет твоим миром. Но при этом тебе нельзя потерять в ней себя.

Меня устраивает. Я не хочу его избить за высказывание, а значит все хорошо.

Первый сеанс прошел странно. Бо попросила меня быть вежливым... поэтому я не сказал ни слова. Молчание — дерьмовый вид терапии, но я ни разу в жизни не делился личным с кем-то. С кем-то, кого не зовут Беатрис Аттвуд.

Я просто без понятия что говорить. Мне хотелось захлопнуть ноутбук и поскорее вернуть Бо домой: мои приемы проходят в субботу, а девушка в это время уходит в парк вместе со Стичем. Ленновски направлял меня к беседе, задавал вопросы, улыбался, ведь у него ничего не выходит. В конечном итоге я выдавил лишь одну вещь:

— Слушай, почему бы тебе не дать мне какой-то чертов план, по которому я бы мог работать? Это, вроде как, твоя работа.

Я не пытался звучать грубо. Но, объективно, мой голос сам по себе резок, когда дело касается откровенностей с чужими людьми. Я плачу за это мероприятие, а потому не понимаю: разве не может быть по-моему?

— Ты знаешь, что нет универсального плана, — вздохнул он, — Поговорим о том, почему ты боишься делиться тем, что у тебя на душе?

Я почти зарычал, жмурясь:

— Брендон, твою мать, я пришел к тебе, чтобы перестать трахать себе мозг, а ты играешь со мной в ребусы.

Он добился своего за десять минут до конца приема. Мы пообщались. Я участвовал, переступая через себя. А потом был поражен: Бо ведь не ведет себя, как я. Она не молчит. И если я был подавлен после всего десяти минут, то как она выдерживает полтора часа?

На втором приеме я был более снисходителен и что-то начало получаться. Я вывалил часть страхов с огромным сомнением. Скомкано произнес:

— Не верю, что нужен ей. Она кричала, что никогда меня не любила, а теперь в любви признается. Я не верю ей. Совсем. Не говорю открыто, потому что она регулярно убеждает, что никуда не уйдет. Но ведь «не уходить» и «любить» — разные вещи.

— Верно, — кивнул Брендон, — Так Бо есть куда идти? Место, где она может жить без тебя? Дом?

Я замялся. Теоретически, конечно, у нее есть имущество в Стелтоне. А еще есть Лия, которая всегда ее приютит.

— Есть, — сжатый ответ, — Но нет денег для жизни.

— Ты считаешь, что она с тобой из-за кошелька? — уточнил Ленновски.

Мне было так обидно это слышать. Бо не заслуживает подобных обвинений, вообще нет. Однако проблема в том, что я окончательно потерялся. Я могу допускать всякое.

— Не знаю, — сжал зубы, — Все возможно.

Он не переубеждал меня сразу. Вместо этого залез глубже и дополз до Сары, о которой мне пришлось вкинуть пару предложений. Я покрывал ее долги, и она зависела от этого. Оказывается, ноги растут оттуда. В том числе поэтому я ни в чем не уверен.

Мне противно их сравнивать. Они разные до миллиметров кожи и характера. И все же я застопорился: они обе меня никогда не любили и обе со мной быть продолжали. Это какой-то абсурд.

— Курт, ты не в те дебри забрел. Мы ищем первопричину твоих страхов: ничего большего. Бо любит тебя, — проницательно настоял Ленновски, — Тот, кто тебя не любит, не станет пихать тебя на сеансы, отдавать свои, чтобы тебе было хорошо.

Мне молниеносно стало совестно перед ней: за свои отвратительные мысли. Так погано от самого себя, что я с ней этим поделился. Сел, голову повесил, уперевшись лбом в ее живот, и пробормотал:

— Я вчера на сеансе про тебя подумал плохо. Но Брендон мне сказал обратное. И мне жаль. Я тупость подумал. Бо, прости, пожалуйста.

Она внимательно слушала, затаив дыхание, а потом погладила меня по щеке и тихо произнесла:

— Ничего, все в порядке, все хорошо.

Свет везде был приглушен. Я сидел на том диване, с которого совсем недавно она уползала, глядя на меня, как на исчадье ада. Бо стояла между моих ног и молчаливо утешала мой хаос. Ее ладони были мягкими и аккуратными, и я не мог поверить, что это те же ладони, которые били меня по лицу. Так невозможно. Не способна она меня любить. Для чего тогда здесь находится? Я дам ей денег, но пускай эта неопределенность закончится.

Только что извинялся и уже в следующую секунду вернулся к обратной точке.

— Бо, — сжато произнес я, — Ты в курсе, что я дам тебе деньги. Если ты со мной из-за них — скажи прямо.

Она прекратила меня ласкать. Ее касания замерли на щеках, а дыхание сбилось. Я не смотрел. Я боялся увидеть в глазах любую эмоцию: будь то подтверждение или опровержение. Потому что если она согласится, то это меня убьет. А если она расстроена, то я убью себя за то, что задел ее чувства.

Я услышал, как она издала нечленораздельный звук: боль или замешательство.

— Я тебя люблю, — ранимо проговорила девушка, — Зачем ты так?

Это вышло настолько сломлено, что я тут же отрезвел. Задрал голову и подавился от вида того, как много страдания в ее взгляде. Никакого осуждения или обвинения. Терзание.

— Прости, пожалуйста, прости, — полилось из меня в панике, я попытался потянуть ее к себе, — Мне жаль, котенок, иди ко мне, я так больше не буду.

Она поддалась, но была, словно камень. Села рядом, где я обнял ее и прижал к себе. Бо не ругалась. Не издавала шумов. Я говорил что-то невнятное и извиняющееся, пока девушка пребывала в молчании, порой кивая. Так продолжалось минут десять, и когда я решил, что недоразумение кончилось, оторвался от нее. Меня раздавили.

С ее красивых глаз бежали слезы, пока она смотрела в одну точку, совсем поникшая. Я потерял кислород, осознав, как именно на ней сказалось мое чертово выражение. И тогда я окончательно понял: она правда немерено любит. Это возносило и угнетало: потому что я почувствовал облегчение и горе одновременно. Она со мной из чистейшей искренности, что счастье, но я поступил, как дерьмо.

— Я ошибся, я очень ошибся, когда ту хрень сказал, посмотри на меня, прошу, посмотри, — судорожно дотронулся лица, умоляя, — Бо, прошу. Я тебя люблю. Я так не думаю. Я идиот, сморозил ересь.

Она посмотрела, тихо прочистила горло и прошептала:

— Все хорошо. Я заставила тебя так считать. Не тебе извиняться. Прости.

— Не надо извиняться, нет, милая, я...

— Прекрати, я же говорю: все в порядке, — нежно отозвалась она, что ударило под дых, — Не мучай себя мелочами. Терапия тебе может, занимайся дальше. Станет лучше, разберешься со всем тем, что болит. Пошли отдыхать. Завтра ранний подъем.

Она встала и скрепила наши руки, призывая пойти за ней. Я плелся следом, в спальню. Мы легли в постель и девушка обняла меня покрепче, утешая сыроватым голосом, отчего у меня все скрутилось до тошноты. Я ее обидел, но при этом она обо мне заботилась.

Это та ситуация, где между вами все разрушено. Ничего вам не поможет. Остается лишь надеяться, что к утру будет легче.

Я проснулся один и впал в ужас. До будильника полчаса. Подорвался и замер на кухне: она стояла у плиты, делая завтрак. Оглянулась и съежилась от моего запыхавшегося тела.

— Прости... я не хотела пугать тебя. Я хотела порадовать...

И тогда я вновь ляпнул самую паршивую вещь:

— Я подумал, что ты опять ушла.

Бо потупилась в пол, нервно сглотнула и ответила тихо-тихо:

— Я не уйду, обещала.

Я зажмурился и ушел в ванную, чтобы почистить свой мудацкий рот. Потом отвез ее в бассейн и получил СМС к полудню:

От кого: Моя девочка.
«Хочешь приду? Посижу с тобой, пока ты обедаешь».

Я мигом напечатал:

Кому: Моя девочка.
«Конечно. Я очень хочу. Приходи, пожалуйста».

В машине я кормил ее из своего контейнера, а потом пролил несколько позорных слез, так как не прекращал себя калечить за собственное поведение.

— Не повторится такого. Я клянусь. Ты меня не винишь как будто, и это неправильно, ты должна хотя бы обидеться. Обижайся, пожалуйста. Бо... прекрати быть доброй.

Она растерянно и пусто тупилась в макароны, прежде чем пробормотать:

— Я не понимаю чего ты хочешь... я стараюсь тебе помочь. Зачем мне обижаться? Я не хочу, чтобы все было как раньше. Я тебя люблю, Курт. Зачем мне обижаться, зачем... — ее затрясло кошмарно мелко, как при панической атаке, хотя шепот не изменялся с чуткого, — Я тоже запутана. Пожалуйста, не проси меня конфликтовать с тобой, я хочу любви, а не ссор, Курт... мне трудно ориентироваться в этом мире, но я пытаюсь. Не сбивай меня. Мне очень трудно.

Я не знал что делать. Начал успокаивать. Она не отталкивала... чтобы не растягивать наш спор. Не потому что мне верила, а потому что боялась новых недопониманий.

Сегодня пятница. Мы скоро поедем на день рождения Китти, а пока что лежим в постеле, примкнув друг к другу. Уже шесть часов вечера: я вернулся с работы тридцать минут назад, так как последний день недели всегда сокращенный. Бо приютилась в моих руках, после того, как я вышел из душа, и мы не отлипаем друг от друга. Я, наверное, дегенерат, потому что мечтал об этом три месяца, а последние две недели все порчу.

— Ты все еще хочешь быть со мной? — вдруг произносит в мою грудь.

Я отчаянно поднимаю ее за подбородок, напропалую шепча:

— Больше всего на свете. Только этого и хочу.

Она слабо кивает, заводя одну руку за мой затылок и приподнимаясь повыше. Я не успеваю уловить момент, как получаю поцелуй в щеку: донельзя трепетный и нерасторопный. Меня бьет током, я смыкаю челюсть, так как чувства хлещут фонтаном. Бо чуть-чуть отдаляется и ложится на подушку так, что наши носы вот-вот соприкоснутся. Я мечусь между ее прекрасными глазами и такими же губами, а моя кожа будто горит синим пламенем.

— Ты говорила, что не сделаешь этого до того, как волосы отрастут, — обрывисто шепчу.

Она смущенно приподнимает хрупкие плечи.

— Так тебе не нравится?

— Можно я буду тоже? — бездумно тараторю, — Ты хочешь?

По правде я весь извелся от того, как мне недостает нас. Подобной легкой близости с ней. С ума схожу от того, что целовать могу лишь в плечо — и то не во всех случаях.

— Я считала, что тебе неприятно, — задушенно поясняет, что срывает предохранители.

Я перекладываюсь и прижимаю к ее щеке дрожащий поцелуй. Опять и опять. Переходя к виску, лбу, носу и челюсти. Я бы мог целовать ее до конца жизни только так и ни разу не жаловаться. Господи, я скучал. Я невыносимо скучал.

Суть в том, что она считает себя грязной до каждой косточки. А для меня она до каждой косточки чистая. Я зацеловывал ее даже в подвале, чего она, очевидно, не знает. Если бы это работало по принципу: избавить ее от поганых ощущений, сводив в душ; — то я бы отмыл ее на сто раз, хотя отмывать нечего. Она объясняла свою позицию, приводя в доводы то, что я собственник и, видите-ли, кто-то тронул «мое». Но это совсем разное, и мне жаль, что для нее это неделимо. Для меня не поменялось ровным счетом ничего. Только мне она говорила:

— Я твоя.

Только со мной она была открытой. Только мое имя она выплакивала в блаженстве. Для нее был один я и никто чужой.

— Не говори, не смей так говорить, я тебя люблю, я безумно тебя люблю, — голос хриплый и нуждающийся, — Мне не может быть противно. Ты не чувствуешь, что со мной происходит?

Я обнаруживаю, что самое прекрасное состоит не в позволении быть рядом, а в ее реакции. Она не морщится, не тревожится, не отдаляется. Бо идет навстречу. Принимает поцелуи с острой необходимостью и почти хнычет от желания. Меня разрывает факт, что она бы давно разрешила, но не показывала, потому что бредит теми глупостями.

— Не уверена, — ломко произносит, получая новую серию обещающих поцелуев, — Если тебе сложно принять, что я тебя люблю, то мне сложно принять, что я тебе нужна. Оба придурки, видимо.

Она ужасно права. Мы какие-то идиоты.

— Я верю, что любишь, умоляю, прости за те гадости, никогда тебя не побеспокою тем дебелизмом, — глажу щеку большим пальцем, целую во вторую и заверяю в любимые, переполненные глаза, — Ты нужна. Невероятно нужна. Любима целиком и полностью. Я люблю тебя, как девушку, самую лучшую, самую родную.

— Честно? — выдыхает с дрожью.

— Честно, котенок. Честнее некуда. Как мне тебе доказать?

Она приоткрывает рот и на секунду отводит взгляд. Я не перестаю осыпать ее любовью, бессловесными признаниями, я до смерти не перестану.

— Поцелуем, — заикается.

Я тяну ее к себе и охотно целую чаще. Маленькая и потерянная. Я ведь свои губы прижал к каждому дюйму...

— Курт... другим поцелуем.

Сердце подскакивает и резко замирает. Кровь не циркулирует по жилам. Кажется, что пальцы, лежащие на ее хрупком лице, моментально заледенели.

Другим.

Поцелуем.

— Что? — удается вымолвить с трудом.

Я все неверно понял. Она не это имеет в виду.

Бо прикусывает нижнюю губу, трепеща ресницами. Я сейчас умру. У меня глотать не получается.

— Не сжимай меня, — трясущийся тон, — Поцелуй, но... без глубины. На пару секунд... мягко... и... без звуков... удовольствия... если оно... имеется.

У меня, похоже, галлюцинации.

— В губы? — сбито уточняю, и Бо неожиданно кивает, — Ты... этого хочешь?

О чем идет речь?

Девушка боязливо прячет взгляд, каждая ее буква содержит уйму страха.

— Сейчас — да. Я не думала об этом раньше. Но сейчас... я хочу. Мне мало тебя. Мне нужно немного больше. И я хочу понять, что это не ужас. Что это хорошо. И что ты... что тебе не мерзко с такой, как я.

Если я сейчас не возьму себя в руки, то буду жалеть об этом хренову тучу лет. Сотни раз показывал себя тупым кретином, но эта минута будет исключением. Мысли сплетаются между собой, они хаотичны, я размышляю обо всем разом: как быть максимально аккуратным, как дать ей комфорт, как не напортачить в такой ответственный момент. Меня всего колотит внутри, а это вообще не то, что Бо требуется.

— Хорошо, — киваю, наделяя себя уверенностью, которая ей так необходима, — Иди поближе. Я все тебе покажу.

Мне, черт подери, страшно. Я волнуюсь за ее реакцию и самочувствие. Не мечтал уже о таком, и если я все испорчу, то мы станем крахом.

Не сжимать.

Пару секунд.

Не глубоко.

Без звуков.

Господи, помоги мне не облажаться.

Девушка робко смещается впритык: так, что я чувствую ее беспорядочное дыхание на своей груди, через футболку. Я дотрагиваюсь пальцами ее виска, заправляя волосы и выжидая, когда она решит поднять голову.

Я не стану ее подгонять. Это только ее решение. Не тот случай, когда ты можешь прижать ее к себе и утянуть в любовь со всей страстью. Я к ней шагну, если она поймёт для себя, что не желает сбегать.

Бо тихо прочищает горло и нервно сглатывает. Я прислоняюсь носом к ее макушке в попытке утешить:

— Я ничего не сделаю, когда ты на меня посмотришь. Я переспрошу. Никаких резких действий. Тебе не нужно бояться, — она выпускает тревожный выдох, будто я вытягиваю из нее беспокойство, забираю его безвозвратно, — Дай мне увидеть твои красивые глаза, которые я так сильно люблю.

Она сжимает мое предплечье и задирает нос. Наши лица теперь очень близко. Я осторожно поглаживаю ее щеку пальцами, никак не торопя. Все во мне пульсирует от смеси чувств, и я закладываю огромные усилия на то, чтобы не выразить это в мимике. Получается, потому что Бо чуток успокаивается. Она переводит взгляд к моим губам, затаив дыхание, осмысливая снова и снова. Ей намного страшнее, чем мне, что очевидно.

— Могу я вновь поцеловать тебя в щеку? — осторожно произношу, кое-как держа голос стойким, — Это не перейдет к большему, пока ты не подтвердишь, что готова, еще раз.

— Ты можешь, — не сомневается, пусть и с коротким заиканием, — Спасибо.

Я мотаю подбородком, склоняясь к ее нежной коже, где приземляю слабое касание губ. Мои руки стремятся к объятию, но я знаю, что от этого она почувствует себя скованной, так что оставляю одну недвижимой, а второй призрачно перебираю волосы.

— Тебе не нужно благодарить за то, что я полностью к тебе прислушиваюсь, — шепчу, пытаясь донести, — Я тебя не обижу. Все прекратится тогда, когда ты скажешь. Хоть сейчас.

— Не прекращай, — отзывается с дрожью, не отдаляясь, — Я обдумываю без остановки, но ничто во мне не хочет менять просьбу.

У меня все тело немеет. Это произойдет? Я ее поцелую? Почувствую? После этого мне нужен будет дефибриллятор или еще какая-нибудь хрень, потому что я погибаю от приостановки легких и сердца, но демонстрировать это нельзя. Я должен дать ей опору и уверенность, даже если во мне этого ни грамма.

Я не размышлял о порядке касаний, не планировал. Мне казалось, что Бо захочет минимум через несколько месяцев, так что я не подготовился заранее. Клянусь, что выписал бы все на листочке, перелопачивал бы каждый пункт, перечитал бы уйму статей в Гугле, но приходится идти вслепую, и я надеюсь, что справлюсь. Если нет — то прострелю себе череп.

Я притираюсь своим носом к ее носу и целую расстояние рядом с губами, отчего она сжимает мое предплечье крепче и дрожит. Ее горячее дыхание обдает мой рот, и лишь одного этого хватает на то, чтобы я терял связь с реальностью. Я скучал. Я так кошмарно по ней скучал.

— Я могу поцеловать тебя в уголок губ, как когда-то? — тихо предлагаю, — Ты бы хотела попробовать?

Мы настолько вплотную, что глаз друг друга не встречаем. Гребаная интимность, которая сведет меня в могилу. Для меня это так же пугающе, как и в наш первый раз. Я был в ужасе от того, что причиню ей вред. Сейчас я в ужасе от того, что совершу лишнее микро-движение, которое приведет к панической атаке.

— Да, давай попробуем, — шатко шепчет, — Я не против.

Я сжимаю зубы, прежде чем примоститься к аккуратной выемке краешка рта. У меня только от этого стон на волю просится, и я запихиваю его не то что в глотку, а в самые недры, дабы он не вырвался.

Без звуков.

Не глубоко.

Не сжимать.

Пару секунд.

Бо в очередной раз не отталкивает. Она замерла, но уже не от дичайшего страха. Это что-то другое. От нее исходит светлое притяжение, которое затягивает меня, как черная дыра — насколько бы не были противоречивыми эти вещи. Определенно, она в бескрайнем волнении, однако не в том, где царит деготь, а в том, где существует и что-то приятное. Я понимаю, благодаря тому, как она подставляет свое лицо для повторного поцелуя, на что я откликаюсь — прикасаюсь к тому же уголку опять.

— Не долго, — напоминает, чем подтверждает свои порывы.

Я мельком заглядываю в ее чувственные глаза, прежде чем слышу то, что разбивает меня в самом прекрасном смысле.

— Поцелуй меня. Пожалуйста, Курт.

Мое горло сжимается, а пульс громыхает. Перестраиваюсь к пухлым губам, которые на миллиметр приоткрываются, приглашают к себе, и это одно из лучших мгновений, которые я проживал — другие мгновения тоже были с Бо.

Наши горячие выдохи соединяются друг с другом, и я тяжело сглатываю, после чего осторожно втягиваю нижнюю губу меж своих: нас будто облили ледяной водой, пусть я и проконтролировал всплеск пленительных мучений, девушка их не скрыла. Она цепляется за мое напряженное предплечье сильнее и издает почти неслышное полу-хныканье, но не плаксивое, что пробирается под кожу и пускается по венам. Я судорожно втягиваю кислород и прерываю поцелуй. Это была всего секунда. И Бо не отталкивает. Значит мне позволено взять вторую, как мы и договаривались. Я не настойчивое припадаю к ней, теперь обхватывая верхнюю губу, и, твою мать, черт подери, я отключусь на месте. Она не двигается, целую только я, но мне так прекрасно, как не было тысячу веков. Это так по-родному, так ахренительно хорошо. Я отпускаю ее с хлипким звуком и с тяжестью отстраняюсь, желая посмотреть в глаза. Она распахивает их, и меня накрывает облегчение: в ней нет того страха. Вообще ноль страха. Есть растерянность, однако не ужас.

Я, вероятно, под наркотиками, и все это мне почудилось.

Это не наши привычные касания. Атмосфера почти не поменялась, нет чего-то горячего. Все было крайне невинно, но так или иначе я весь пылаю от сгустка любви.

— Ты в порядке, девочка? — тон сам по себе хриплый, за что я переживаю и сразу его смягчаю, — Как ты себя чувствуешь, любимая?

Ее губы до сих пор приоткрыты. Они слегка влажные и раскрасневшиеся. Мне одновременно необходимо взять паузу, чтобы нормально соображать, и не ни за что не брать паузу, потому что я хочу, чтобы это не кончалось.

Она невозможно красивая. Господи, я просил тебя помочь мне не облажаться, но платой за это, видимо, была смерть от неописуемого наслаждения.

— Да, — прерывисто шепчет, — Я... это... это было не страшно и не плохо.

Я вижу смущение, но не то смущение, когда ты улыбаешься и хихикаешь. Это было таким мощным шагом с ее стороны. Я нежно ласкаю щеку, к которой прилила краска и соединяю наши лбы. Все произошедшее абсолютно не означает, что Бо меня простила. Я не ликую внутри. Я переживаю. Она не сказала было ли это хорошо, но главное, что не паршиво. Более чем достаточно. Я утопаю в том, как люблю делать ей прекрасно, и, надеюсь, когда-нибудь она будет испытывать именно это от моих поцелуев.

— Я не стану лезть к тебе, ни за что, — тихо поясняю, неотрывно смотря за ее хрупким лицом, — Если ты покажешь, что хочешь повторить, то, конечно. Но сам я тебя не трону.

— Спасибо, — слабо кивает, будучи утешенной, — Это то, что мне подходит. А в щеки... ты можешь в щеки, не спрашивая. Все в порядке. Если у тебя появится желание.

Я тут же приспускаю голову, чтобы прижать губы к ее коже. Меня режет тот факт, что она считает, будто все изменилось. Я, как и раньше, хочу ее зацеловывать с утра до вечера. Нет. Сильнее, чем раньше. Намного.

— Я люблю тебя, — произношу, и каждое слово получается крайне чувственным, — Ты невероятная умница, Бо. Я тебя люблю.

— Я тебя люблю, — жмурится, увиливая, дабы уткнуться носом в мою грудь, — Я по тебе скучаю, хотя мы рядом.

— Мне это знакомо, — негромко соглашаюсь, поглаживая ее по затылку, — Мы со всем справимся. Уже справляемся.

Она стоит на своем, обреченно бормочет, держась за футболку:

— У нас не будет большего никогда. Пожалуйста, не обманывай себя. Максимум поцелуи. Я не восстановлюсь...

Это тотальная ложь. Я не лгу себе, тешась пустыми надеждами, а вот Бо себе лжет. Я привстаю на локте и подтягиваю ее подбородок, серьезно обещая:

— Все наладится. Я знаю, что наладится, — она сплошь и рядом пребывает в сомнениях, — И когда ты думаешь, что мы расстанемся, если между нами будут одни легкие поцелуи, то ты тоже ошибаешься. Не надо себя загонять тем, о чем тебе думать страшно. Все со временем придет, девочка.

Девушка мотает головой в отрицании и поджимает губы, переводя все в полу-шутку, что тоже прогресс.

— Будет забавно, если в прошлом парень, который владел женщинами семь дней в неделю, проведет остаток жизни на одних поцелуях.

Я подталкиваю носом ее висок, чтобы получить вторую щеку, где ласкаю:

— Самых лучших поцелуях, между прочим, — оставляю еще парочку трепетных, — С самой лучшей девушкой. С самой дорогой сердцу.

Она посмеивается, пихая меня в грудь.

— Нужно ехать к другой девушке, которая дорога нам обоим. Давай собираться.

Мне даже на мгновение стыдно перед Китти, потому что то, что было с Бо, заставило меня забыть обо всем мире. Я мало радовал ее, так как исчез из семьи, попав на бои. Был дерьмовым братом, и единственное, как я придумал начать это исправлять: подарки. Бо заметила, как я тревожусь. Совестно и здесь: она поняла, что дело в деньгах. Их пока что впритык: квартира, Ленновски, еда, такси от бассейна пять дней в неделю. Я счастлив, что Бо плавает, мне ничуть не жалко: наоборот, была бы зарплата покрупнее, я бы оплатил ей в том комплексе уйму дополнительных услуг. Но на данном этапе... это вновь финансовая яма, как когда-то перед Крегли. Да, я не в обязательных долгах перед кем-то, но Майк Пресли, допустим, отвалил немало за больницу в Ринси — и ему желательно отдать. Отец тоже занял некоторую сумму. А у меня нет лишних долларов даже на сигареты: они имелись, но после двух недель регулярного бассейна — закончились. Я курю в разы меньше, стреляю у Джимми.

Быть мужчиной двадцати четырех лет, который не способен без проблем обеспечить свою семью — полный позор.

Я съедал себя этими мыслями, а потом Бо заглянула на балкон и мягко проговорила:

— Возможно, у тебя что-то завалялось в рюкзаке? Ты давно с ним не ходишь. Проверь.

Я стушевался: стало мерзко от самого себя. Она не должна думать о финансах, это не ее забота. Тем не менее объяснять такое было глупо, уже звучало бы как неуместное мальчишечье оправдание.

И, черт, я без понятия как, но в рюкзаке и впрямь лежали доллары. Их хватало на приличный подарок, отчего конкретно полегчало. Я бы не оставил Китти без всего, без этой находки мне бы пришлось занимать у Мэта или Чейза, а возможно у двоих сразу.

— Ну что там? — пробормотала девушка, оторвавшись от ужина.

Я улыбнулся ей и кивнул, на что она радостно улыбнулась в ответ. Видимо, я настолько потерялся в событиях последних месяцев. Беззвучно обматерил себя за невнимательность.

— Курт, я решу, что целоваться — плохая затея, — дразнит, — Ты стал тормозом. Я уже выбрала наряд. Вставай и одевайся тоже.

Я бы с удовольствием... но у меня проблема.

Она вынырнула из моих рук и поцелуев пять секунд назад, и пока мое гребаное тело не пришло в норму. Я чертовски благодарен одеялу, потому что домашние штаны тонкие.

Две недели назад Бо предложила все отрезать... сейчас я уверен, что это бы пришлось кстати. Да, потеря велика, но зато не будет недоразумений, за которые совестно. Мне бы хотелось это контролировать, но в организме нет кнопки «вкл-выкл». И я безумно люблю ее. Я живу без нее три с половиной месяца. Клянусь, ей достаточно на миг подышать мне в шею, чтобы мой низ рехнулся. Это не то, о чем я думаю, когда она близко. Но это то, о чем я думаю, когда она ждёт, что я сразу пойду за ней, как сейчас.

Вспоминай самые отвратительные вещи.

Вспоминай придурка в трусах с волком. Вспоминай нос волка в деталях.

Боже, храни Мэта, это сработало.

Бо надевает юбку чуть выше колена, которую поплотнее затягивает ремешком, а на верх розовую, теперь свободную кофточку. Она была в этой юбке в клубе, вместе с Лией, Питером и Филиппом — и ремня не было. Девушка кушает регулярно, мы оба следим за рационом, но вес набирается медленно. Я так жду момента, когда к ней вернется былое. Не забыл, как ругался за худобу из-за нашего расставания — и там тоже старался откормить. А сейчас... она всегда для меня невероятно красивая девочка, в любом виде, но я не понимаю в чем у нее душа держится: что ножки, что ручки совсем слабые. Я не видел ребра, но они явно все еще выпирают, пусть и не так сильно, как в больнице.

Еще и этот сучий выродок Билл, с которым произошел регресс.

Я читал про истощенных людей. Потом они могут резко набрать вес: организм пытается взять в себя про запас. И, пожалуйста, пусть Бо наберет хоть тридцать килограмм — лишь бы была здоровая.

Мы приезжаем с малым опозданием. Я счастлив заходить в родительский дом, держась с Бо за руки — было мечтой, а стало реальностью. И все счастливы тоже. Косятся на наши сплетенные пальцы и улыбаются. Бо  довольна не меньше. Опять же: было нереальным, а превратилось в правду.

Мы вручаем подарок: огромный лимитированный набор Лего, о котором сестра грезила с момента выпуска. Она нас затискивает в объятиях. Искренне прыгает, как ребенок, и висит на моей шее. Снова, не устану: казалось невозможным, а теперь это не сон.

Китти восемнадцать.

Я даже немного раздражен, что полный идиотизм. Просто... ей уже нельзя приказать:

— Дома и никаких мальчиков.

Я не тиран. Я боюсь, что ее обидит какой-то мудак. Конечно, ему это обойдется ценой члена и ног — я все отрежу, без колебаний. Однако неприятностей можно избежать, ведь так? Ну, она бы ластилась в своей комнате, где все безопасно, под замком...

Смотря на это, я размышляю: если у нас с Бо родиться дочь, о чем я так грежу, сколько же нервов потребуется? Потому что вот он, отличный пример: мама наливает Китти пол бокала шампанского, а папа смыкает челюсть и отводит взгляд в сторону. У нас с Бо все по той же схеме будет? Не дай бог...

Никакого спиртного и никаких парней. Я, черт подери, не знаю как это устроить. И на жену не закричишь, потому что она твоя любимая, и на дочь не поругаешься, потому что она любима в той же степени. Я с ума сойду. Как сходит в данный миг и отец... с годами я все больше его понимаю.

Мы сидим за столом, беззаботно общаясь. Бо сама положила мою ладонь на свое колено, и я не подвожу ее доверие: осторожно сжимаю, не поднимаясь ни на миллиметр. Она искренне смеется. Беспредельно идеальный звук, от которого у меня сердце колотится в счастье. Редко, пока никто не обращает на нас внимания, я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку. На ней вырисовывается застенчивая улыбка, по которой я невыносимо тосковал.

Я обнаруживаю, что научился наслаждаться моментом. Мне отлично в эту минуту, я не загадываю на следующую. Во мне нет вопроса: когда я смогу прикоснуться к ее губам вновь? Во мне есть лишь благодарность за то, что она позволила сегодня.

И, прощаясь со всеми, выходя на улицу, я полагаю, что выиграл в лотерею, так как она робко произносит:

— Можно снова, так же. На чуть-чуть, если ты хочешь.

Теплый ветер колышет ее волосы. Она прислоняться к двери машины спиной, изучая мое тело напротив блестящими глазами. На улице тишина, но я не упустил, что в окне дома торчит любопытное лицо именинницы.

— Не спрашивай хочу ли я. Постоянно хочу, — шепчу, опуская голову так, чтобы ей не пришлось тянуться.

Я бы мог сказать, что за нами подглядывают, но... да, я ужасный, потому что промолчу, ведь иначе она сразу отпрянет.

Бо чуть дрожит при поцелуе в уголок губ. Я беру паузу и аккуратно глажу ее тонкое плечо. Это что-то внеземное: она серьезно разрешает мне быть близко таким образом. Я в курсе, что она не ориентируется в своих ощущениях. Разбирается, копается, бродит по лабиринту. Я выведу ее к выходу, постепенно, без спешки, в ее темпе.

— Если стесняешься сказать, что расхотела — упрись в меня, и я отойду, — глухо и чутко произношу в ее кожу, чувствуя родные выдохи, — Не принуждай себя ни к чему, котенок.

Она тихонько отрицает:

— Я хочу. В мозге паника, а сердце хочет. Я слушаю сердце.

Я нежно трусь носом об ее щеку, не отдаляясь ни на миллиметр. Как-то давно я выдвигал теорию, что любовь к ней меня погубит. Оказалось многограннее: сначала я умер, потом возродился, потом разбился снова, а затем вознесся на небеса.

— Когда я целую, мозг продолжает паниковать?

— Нет, — сглатывает, — Все плохое исчезает. Только ты есть и странное... что-то странное.

— Что именно? — вновь проверяю реакцию на контакт с краешком рта, и подмечаю, как ресницы секундно трепещут.

— Тепло и мурашки, но будто... в животе.

И она еще утверждает, что не восстановится.

Я старательно не придал особенности ее признанию, чтобы не напугать, хотя внутри меня все скрутилось от неожиданности и облегчения. Ее голова вычеркнула любое знание об интимности, Бо не умеет понимать свое тело. Похоже, для нее это гораздо новее, чем до встречи со мной. Она еще не была настолько невинной, даже в Новогоднюю ночь, и у меня горло пересыхает от того, как я желаю ее любить — не в плане секса, я не об этом. Я желаю ласкать ее часами напролет, прикасаться губами снова и снова, чтобы показать, какая она замечательная. Открыть ей двери в эти чувства второй раз.

— Очень хорошо, — бережно хвалю, — Значит, я могу дать тебе это вновь?

— Да, — волнительно, но охотно поддается.

Я не меняю порядок: сначала нижняя, затем верхняя. Стабильность, которой ей критически не хватает. Ее грудная клетка опускается в умиротворении, хотя пальцы впиваются в белую рубашку. Ток бежит между нашими губами, я не увлекаюсь, прекращаю при каждом аккуратном контакте, дабы убедиться, что все в порядке.

Господи, как же это потрясающе.

— Можно мне тоже? — сбивчиво шепчет, — Только не целуй в ответ.

— Конечно, — напропалую отзываюсь, слегка отчаянно.

И она нерешительно втягивает мою нижнюю губу меж своих. Я прирос к земле, судорожно твержу: без стонов и хрипов, заткнись. Еле устоял в ровном положении, не дергаясь от переизбытка чувств. Так нежно, так неумело, и оттого удивительно. Как в бреду, склоняюсь чуть ниже, бессловесно умоляя ее сделать что-нибудь еще, хоть что-то. И Бо стеснительно касается верхней губы, не намеренно проскальзывая по ней языком, что, черт возьми, настоящая пытка, но я согласен на то, чтобы она пытала меня этим круглые сутки.

Ее ладошки упираются в мою грудь, как только она разрывает поцелуй, и я наскоро делаю шаг назад. Это жалко, но сейчас я, за маской спокойствия, являюсь ее личным плаксивым мальчиком, который готов умолять растянуть это на подольше. Уверен, что когда она дойдет до большего, то я уже не справлюсь с властной ролью — по крайней мере поначалу. Бо не подразумевает, что может скрутить меня в кулак, и я беспрекословно поплетусь за ней куда бы то ни было.

— Это было... тебе понравилось? — стеснительно тупится в ноги, — Мне — да. Я бы... повторяла... порой.

— Повторяй, — чудом произношу ровно, — В любое время.

Нас прерывает вибрация телефона. Я часто моргаю и протираю лицо, собирая себя по кускам, дабы вести авто. Бо копается в сумке и обходит Додж, садясь на пассажирское место. Она снимает звонок, пока я залажу за руль и вставляю ключи зажигания.

— Слушаю... да, это я...

Я упускаю часть тихой беседы, но когда из девушки вылетает трясущееся:

— Что?

Я мигом поворачиваюсь. Из меня высасывают душу. Эти расширенные глаза, закоченевшая поза, подрагивающие пальцы на колене — а кто-то по ту сторону разговора неугомонно тараторит какую-то хрень. Я вспыхиваю тем, чтобы вырвать мобильный и поговорить самостоятельно.

— Я поняла, — блекло шепчет, — В следующее воскресенье.

Ее ладонь медленно опускается, а у меня болит сердце, потому что я четко осознаю: пришел конец.

— Девочка...

— Мама умерла, — убитый, пустой голос, — От остановки сердца. Тот ее мужчина звонил. Он организует похороны. В воскресенье.