Разрушение

Сегодня мою голову занимает артиллерия потяжелее: факт того, что я встречаюсь с убийцей. Это все, о чем я думаю, с самого утра.

Курт высадил меня у бассейна, мы бегло попрощались до вечера, и я зашла в комплекс. Там меня встретил милый парень и провел экскурсию. Забрал карточку, выдал резиновый браслет для шкафчика и белое полотенце. Я стеснительно переодевалась в немноголюдной раздевалке и отметила, что приезжать к открытию — самое верное решение. Народу почти нет.

На меня никто не обращал внимания, я ополоснулась под душем и прошла в следующие двери: там открылся бассейн. Дорожки были не заняты: плавала только одна женщина. Я волнительно ступила на лестницу и улыбнулась, когда вода коснулась голеней. Температура была приятной, не холодно. Я задала медленный темп и преодолевала круг за кругом, отдыхая на каждом: держалась за бортик и переводила дыхание.

Это должно было умиротворять, и я находилась в неподдельном восторге, однако тот червь в мозге вцепился зубами в центральную лобную долю и заставлял анализировать прошлое.

Итак, что я имею: Курт расправился с пятью жизнями. Мы отметаем смерть Сэма Дэвиса, полагаю. С ним уже разобрались: не было у парня выхода, он меня спасал. Смерть Джейка — тоже не повод для волнения. Поделом. Сейчас я понимаю, что и сама бы его пристрелила, хотя раньше была настолько запугана, что мести не желала. У нас остается три человека. И вот здесь меня охватывает бешеная тревога.

Хосе.

Его Курт убил, потому что он рассказал Дэвису правду. Требовалось ли такое возмездие? Нет. Он совершил это из-за боли и горя, но поступок чрезмерно серьезный, чтобы хоть как-то его оправдать. Хосе не нес опасности: он лишь шавка Крегли, не более. Тут нельзя рассуждать о том, что Курт перестраховывался на будущее, заметал следы: у мексиканца не было обиды, он бы ни Курта, ни меня не тронул и не подставил. К тому же Курт был уверен, что я мертва, так что не руководствовался защитой. Мир парня рухнул, и он отчего-то решил, что земля должна расколоться у всех.

Яго.

Друг Хосе. Его Курт точно убивал, чтобы не оставить в живых тех, кто может пойти на месть, как пошел Джейк. Что тут ощущать? Это не сочувствие к мертвому, как бы ужасно не звучало. Это страх от того, что Курт положил невинного человека без сожаления. Да, Хосе и Яго, по меньшей мере, нехорошие личности. Но Курту ли судить отправлять их на тот свет или нет? Определенно не ему.

Я размышляю: ведь Маршал, мой отец, к примеру, тоже паршивый. Но если я убиваю его, то между мной и ним нет разницы. Я становлюсь такой же ужасной, если не хуже. Он то мою жизнь не отнял, а вот я его отняла. Это не какое-то благородное дело. Расплата не может быть во благо: в этом у меня нет сомнений. Мы не животные, не первобытные создания. Мир совершил прорыв, создал систему законов. Нам нельзя лозунговать: «Кровь за кровь!». Если так себя вести, то все скатится в бесконечную агрессию и ярость.

Я не буду лицемеркой и копну глубже. Кто-то взрослый нанес вред ребенку — ему что, все простить? Понадеяться на волю Божью? Нет, не так. Как допустить, чтобы после содеянного такая мразь ходила и под солнышком грелась? Вот его наказать нужно, и жестоко. Хватит ли тюремной меры пресечения? А хватит ли пыток и мучительной смерти? Да ничего не хватит: дитя этим не вернуть. И тем не менее, нужно ли урода уничтожать? Да, чтобы все не сошло с рук. В конце то концов мы не знаем, есть ли рай и ад, что происходит с нами, когда мы больше не дышим.

Получается есть те вещи, за которые убивать нельзя и те, за которые можно.

И убийство Яго с Хосе неприменимо к первому выводу. Курт не имел права сделать то, что сделал. Не с ними.

Девушка Хосе.

...

Я без понятия что тут обсуждать.

Курт здесь такой же, как Джейк Дэвис. Да, он ее не насиловал, но он ее уничтожил безвозвратно. И все потому, что с ним, как ему казалось, обошлись так же. У девушки был ребенок. Он теперь сирота. Это отвратительно, меня правда тошнит.

Можно ли Курта понять? Да, разумеется. Им руководила скорбь, а еще необъятный гнев. А можно ли ему быть счастливым, в то время как пять человек уже никогда не улыбнутся? Я не знаю. Естественно, все мое нутро кричит: «Да!». Я люблю Курта и зла ему не хочу. Но, рассуждая с более масштабной точки зрения... все слишком сложно.

Взять Билла Картера. Он сотворил настоящее дерьмо. Потом открыл центр, где реально помогают жертвам. Билл вину искупил? Одна травма, которая понесла за собой сотни излечений других.

Что правильно? Что плохо? Что есть зло? А что есть добро? Сейчас я убеждена, что морали не существует. Разве что серая: в ней не получится определить конкретного человека в категорию мерзавцев или святых. Курт точно не мерзавец, но он далеко не божий одуванчик. Он был монстром, но только потому, что его на это обрекли. Ничто не снимает с него ответственности, я ничуть не преуменьшаю его действия, обосновывая это стечением кошмарных обстоятельств. Я просто не отторгаю то, что на все были свои причины.

Для меня он любимый. А для ребенка, у которого нет мамы и папы — Курт изверг.

Противоречия сводят с ума.

Курт, который лелеял меня нежными ладонями в Новогоднюю ночь, и Курт, который этими же ладонями безжалостно пытал. Курт, который смотрит на меня со всей лаской мира, и Курт, который этими же глазами намечал себе путь к новому убийству. Ранимый Курт и Курт душегуб. Он и то, и другое. Такова его суть. Ведь, случись беда вновь, — Курт бы повторил свои проступки. Обидно называть какую-то его часть чудовищной, но и скрывать этот факт не выйдет. Другой вопрос в том, что я все его самые темные части больше не игнорирую. У меня у самой в груди все жмется от слова «чудовище». Но полностью прекрасных людей не существует. Мы все имеем свои недостатки. Просто у кого-то они более гнетущие.

Он самый чистый и лучший для меня. Но не к окружающим. Невинное дитя уже не почувствует материнскую заботу из-за парня. Чем он заслужил быть одиноким? И заслужил ли Курт быть одиноким, потому что одиноким будет ребенок?

Гребаная серая мораль.

Я не лгу себе. Мне важно принять, что я люблю именно такого мужчину. И меня поражает, что я действительно это приму. Прошлая Бо отличается от нынешней. Если бы та девочка, стоящая в очереди на бои без правил, взглянула на ту девушку, которой я являюсь сейчас — она бы пришла в ужас. Ей были бы непонятны мои умозаключения, она бы закрыла уши и утонула в панической атаке от страха, что скоро станет такой. Но... возможно, она бы гордилась в некоторых аспектах. Допустим, как я говорила с Биллом. Как выжила в подвале. Я постоянно считаю себя слабачкой. А если покопаться, то не такая уж я и хлипкая. Да, не сильная, но и не хлебный мякиш, размоченный в воде. Чуть-чуть стержень имеется.

Я хорошо помню, как не отказывалась от Эрика полностью — и неважно, что он сделал. Ну а теперь: напортачь Курт снова, как я поступлю? Правильно: уйду, как бы трудно не было. Через слезы и страдания, но уйду. Потому что я начала выбирать себя. Да, я собиралась покончить с собой на прошлой неделе, и львиная доля этого решения занимала не разделенная любовь к Курту. Но там навалилось и подавление Биллом, чего я не понимала прежде и что я начинаю понимать сейчас. Если Курт подведет меня снова, то нам вместе не быть, уже и так по горло. Я знаю, что без него не вижу света. Но если он будет тем, кто свет регулярно отнимает — это тоже хреново. Я не разорву нашу связь из-за чего-то незначительного или «среднего». Я рассуждаю лишь о чем-то тяжелом, как то, что произошло, или о чем-то противном.

Если он скажет, что опустил руки и не может за нас бороться, хотя хочет — я не сбегу и не поссорюсь, а возьму все на себя. Но если он скажет, что клянется в любви другой девушке — я исчезну. Да, я предлагала ему «изменить» мне, но я говорила о физическом контакте, не душевном: по крайней мере не тогда, когда мы вместе.

Я до сих пор не считаю, что заниматься близостью с кем-то — предательство в нашей ситуации. Он имеет право удовлетворяться, ему двадцать четыре года, а со мной этого нет. Но у Курта к такому резко негативное отношение, как оказалось, а насильно пихать его в койку к чужой женщине — не то, чем я стану заниматься.

Мир двоякий и неоднозначный: уж я то знаю.

Мне пора прекратить питать иллюзии. Пора прекратить бояться неидеальности. Пора перестать демонизировать слово «чудовище» — не такое уж оно и плохое. Воспринимается в штыки, когда речь идет о родном человеке, но как раз таки и в этом мне пора все переосмыслить: не ожидать, что тот, кого ты любишь, будет ангелом воплоти.

Все мы в чем-то чудовища. Я, например, рассекла Курту щеку и наговорила гадостей с три короба. Мы себя оправдываем до последнего, вину признавать не желаем — ведь так легче. Переложить груз на чужие плечи: эта модель поведения преследовала меня с самого первого дня знакомства с Куртом. Когда повторяла про его бывшую пятьсот миллиардов раз и не пыталась прислушаться, дать время.

Конечно, нельзя занести в одну группу чудовищ меня и Курта: потому что я никого жизни не лишала. Так что... я определю, что есть маленькие чудовища, чудовища побольше и громадные чудовища. Я — маленькое. Курт — тот, что побольше. Дэвис — в разряде громадных.

И, знаете, это даже мило. У нас с Куртом есть свое чудовищное логово, мы там обитаем и греемся. Да, оба дров наломали. Я, опять же, поменьше. Курт, снова, побольше...

Что делать, если у парня, сердце которого ты любишь, кровью запачканы руки? Если в нем есть раскаяние и, если у крови есть причина, — любить дальше. Прежде мне нужен был замечательный Курт. Сейчас мне нужен Курт без прикрас. Я наконец хочу смотреть на него без розовых очков. Любить его истинной любовью, которая не утихнет, если произойдет что-то из ряда вон выходящее.

Мое мышление не универсальное. Я не беру на себя роль мудреца. Мир на мне не схлопнулся, земной шар вокруг меня не вращается. Поэтому я не могу утверждать, что каждый встречный будет иметь ту же точку зрения, что и я. Кто-то Курта героем назовет, а кто-то наоборот — полной скотиной. Лично для меня он Курт, которому проложили дорогу в ад и который по этой дороге пошел, не борясь. Смею ли я осуждать его? То, что он чувствовал в тот день, когда мы были на громкой связи — мне незнакомо. Его застелила пелена невиданной боли от потери.

В новостях и в книгах нам рассказывают, что убийцы — бесчеловечные ублюдки. Но в Курте Уилсоне я видела больше человечности, чем в ком-либо другом. Он кормил соседских мальчишек, родители которых нищие алкоголики. Учил их драться, чтобы они могли за себя постоять. Он защищал Клэр от обидчиков так, как мог в подростковом возрасте. Он выплачивал долг за Сару, которую не любил — потому что не хотел, чтобы на его счету была еще одна смерть....

Иронично, да?

Он получил по лицу за незнакомую девушку в борделе: когда ему сказали ударить ее, на что получили твердый отказ. Он заботился о маме и сестрах, забыв социализироваться в обществе. Он проиграл забег, чтобы купить Иви цветы.

Он делал прекрасное и делал ужасное.

Мне придется принять его целиком, а это означает принять и мрачные аспекты. Здесь важен контекст. Выкради меня не один Джейк, а группа парней. Но издевался бы надо мной только Дэвис. Всех прикончить или лишь главаря?

Все очень спорно.

Как мне принять его и не потерять себя? У всего есть пределы. Каковы границы между тем, чтобы любить Курта и оставаться верной себе? Загвоздка не только в нем. Мне нужно решить с чем я способна жить, а не просто смириться и прикрыть глаза.

Это не было бы таким сложным, если бы Курт не убивал мать ребенка. Смерти Хосе и Яго все же волнуют меня меньше, как бы погано не звучало. Но ты не будешь особенно сильно сочувствовать тем, кто когда-то скалился на тебя в кабинете Крегли, тем, кто кидал угрозы в твой адрес.

Так или иначе не Курту нести роль Мессии, Бог точно не посылал его с целью установить свое царство, касательно отдельных лиц. Но ведь Курт себя Мессией и не считал.

Он был заперт в нескончаемом страдании, и именно это заставляло его чувствовать, что месть — верный выбор. Для кого-то вроде меня это сумасшествие, но для Курта... он горел в пожаре боли, и поджигать до смерти других — казалось ему справедливым и правильным. Он не думал, что совершает благое дело. Он убивал, потому что убили меня — и нет в этом других смыслов.

Я не могу изменить его. Это не будет работать по типу:

— Курт, я тебя прощаю, но поклянись, что если подобное повторится в теории, ты никого не порубишь!

Я лишь могу обдумать все детально и осознать, что для поступков Курта существовало много условий и нюансов. Он не тот, кто гордится содеянным. И он не тот, кто выйдет на улицу с тягой прикончить пару человек в темном переулке. Он не маньяк. Он — парень, которого разрушили, отчего в нем разрушились и все рамки разумного.

Мне тоже нужно было понимать, что, встречаясь с бойцом без правил, есть вероятность беды. Но, простите, до изнасилования и заточения в подвале мой мозг не допер. Курт всегда был жесток на ринге: бил, пока противник не замолит отпустить. Лицо Эрика он раскромсал кулаками. Филиппу сломал ребра. Убил Сэма. Я отчаянно не хотела верить в то, что он способен пойти на что-то масштабнее. Хлопала ресницами и вертелась в «Он милый, добрый и нежный». Да, определенно, это в нем есть. Но, Бо, твою же мать, ты с какой стати все прочее упускала?

Идиотка.

Я абсолютно знаю, что он способен убить опять и опять. И в то же время, исходя из его раскаяния, я также знаю, что он сожалеет об убийстве девушки Хосе. Ему тошно от самого себя.

Мне не стоит записывать Курта в неисправимого негодяя. Он меняется, учится на ошибках. Мне не кажется, что сейчас он бы убил мать ребенка, в каком бы состоянии не находился. Хосе и Яго — точно. А вот ту женщину — нет.

А потому я не нарушу свои принципы, если останусь с тем, кто оступился один раз и глубоко винит себя за проступок.Курт не падший. То, что он творил — не было обыденностью. Это было симптомом утраты. Ты заболеваешь ветрянкой, и нарывы — не твоя нормальность. Они — то, что пришло к тебе из-за недуга.

Он тот еще черт в повседневности, но он не дьявол. Однако в легкую станет им, если кто-то тронет того, кого он любит. А меня Курт любит более чем...

Я пока не готова дискуссировать с собой на тему его запоя. Мне бы переварить убийства. Все постепенно, я не давлю на себя, но и не халтурю, пуская нас на самотек. И, надеюсь, Курт тоже включает мозг, иначе прогресс не появится. Увлекательно ласкаться с ним на кухне, висеть в его натренированных руках — бесспорно. И все же работать надо, потому что работы не счесть, и она будет увеличиваться, если к ней не приступить.

Я не прощаю его за убийства, но я его принимаю и не боюсь — пока этого достаточно для всего трех дней в единении. Я молюсь на то, что мыслю в верном ключе, так как мой мозг — сплошная травма. И если все, что я выдвинула, ошибка — я тогда ничего не знаю. Я запутана и потеряна, но я пытаюсь найти лучик света во тьме. Меня вытащили из подвала, а подвал из меня не вытащился. Я все еще в нем, мне все еще страшно, и я все еще думаю, что меня туда вернут.

Я уже не такая слепая дурочка. Не прижимаюсь к широкой груди с кивками несмышленого котенка, который бездумно доверяет любому обещанию. Курт доказал, что сам не ведает о том, какие последствия его могут ждать. И вдруг у той девушки найдутся родственники, которые возжелают возмездия? И сделают они это через меня, что логично? Как Курт уверен, что меня не тронут, если я дома одна весь день? Чем он меня защитит?

Суровая правда: ничем. Я обязана научиться защищать себя сама. Только вот как, если я крышку бутылки самостоятельно кое-как проворачиваю, и то с недавних пор. Даже если научусь кунг-фу, то перед шкафом под два метра ростом я бессильна.

Я очень устала бояться. Озираться на дверь при каждом шорохе на лестничной клетке. Мне нужен Курт рядом 24/7, а это нереально. Я раздавлена этими реалиями.

Мы попрощались с Куртом до вечера, но мое посещение комплекса действительно заняло четыре часа. Я не заметила, как пролетело время: не из-за плавания или саун, а из-за огромного скопления конфликтующих друг с другом мыслей. Я, наверное, потеряла несколько нервных клеток за этим занятиям.

Выхожу из здания, предварительно обменяв браслет на карточку, и пишу парню:

Кому: Курт.
«У нас получится увидеться? У тебя обед?»

Тёплый ветерок обдумывает слегка влажные волосы. Люди несутся за едой, чтобы перекусить в единственные свободные полтора часа между кипой работы. На мне серый спортивный костюм: сидит он куда лучше, чем при покупке. Я все еще считаю себя самым уродливым созданием в мире, и это не изменится, но вес хотя бы движется к минимальной адекватной цифре.

Телефон через минуту доносит следующее:

От кого: Курт.
«Да, милая. Откуда тебя забрать?».

Придурок. Его работа через дорогу и пять минут пешком: он мне показывал, когда мы проезжали.

Я отправляю:

Кому, Курт:

«Дойду сама. Скоро буду. Встретишь на парковке?».

От кого: Курт.
«Обязательно».

Я поправляю лямку рюкзака и шагаю по тротуару, морщась от солнца. Дожидаюсь зеленого цвета светофора с таймером в девяносто секунд и перехожу через длинный пешеходный переход. Поворачиваю налево и следую по прямой, оказываясь у высокого каменного здания быстрее, чем планировалось. Но Курт уже стоит около авто, которое расположено в близком ко мне углу размашистой стоянки. Я переступаю через бордюр и робко вздыхаю, тормозя напротив его сильного тела. Эта белая рубашка... черт бы ее побрал. Когда Курт руки скрещивает, ткань идеально облегает мышцы. А ботинки начищенные? А брюки темно-синие? В него весь секретариат влюблен, не иначе, а он тут со мной возится.

— Давай сюда, — аккуратно произносит, снимая с моего плеча рюкзак, — Правда плавала четыре часа? Понравилось?

Ну как тебе сказать... я чуть не захлебнулась, пока размышляла о прошлом.

— Да, — слабо киваю, — Я... много думала.

Курт обводит меня тревожным взглядом, прежде чем потупить его к асфальту и пробормотать:

— Поделишься?

Так странно: скучать по нему, когда он рядом. Это не потому, что мы далеки сердцами. Это потому, что мы не знаем как себя вести друг с другом. На постоянной основе говорим негромко. Словно боимся спугнуть какое-никакое примирение.

— Сядем в машину, пожалуйста, — сглатываю, все еще формулируя тезисы.

Он нажимает на ключи и открывает мне дверь Доджа. Утром парень собирал себе еду, так что я знаю, что мы проторчим тут довольно долго. Потому скидываю кроссовки и поджимаю ноги, укладываясь на спинке кресла. Все-таки я переоценила себя, проведя в воде суммарно четыре часа, изредка уходя в сауны. Мои бедные мышцы или места, где они должны быть, уже ноют. Обратно на автобусе, в тайне от Курта. Он выдал мне деньги, но я их отложу. Пригодятся нам попозже.

Сбоку от себя слышу затишье и, поворачиваясь, застаю то, что желудок скрючивает. Поникший вид, нахмуренный брови и грустные глаза. Я не успеваю что-либо сказать, как парень тихо произносит:

— Если бы я тебя никогда не любил, ты бы не была такой разбитой, — меня сейчас вырвет от этой тупости, — Ты думала... думала о том, чтобы уйти?

Да он издевается...

Окей, я сама запустила эту катапульту: «Ядро сомнений». Но я в его объятиях купаюсь постоянно, сплю с ним, признаюсь в любви, уверяю круглые сутки, а он попридержать панических коней не в силах.

Ему тоже нужен Ленновски. Без вариантов.

— Нет, Курт, я не собираюсь тебя оставлять, — жмурюсь, стараясь быть доходчивой, а не злой, — Прекрати переспрашивать, умоляю. Я думала о том, как принять твои убийства, и я встала на путь принятия, уже не боюсь тебя, копаюсь в своей голове, чтобы у нас все наладилось, а ты обесцениваешь это.

Он приоткрывает рот и единственное, что вылетает из него, спустя секунд пять, это подвешенное:

— Принимаешь те вещи? Ты серьезно? Как ты это делаешь?

Теперь я полностью убеждена, что он считал, что я никогда его не пойму и не восприму. Несправедливо. Я даже на день не рассорилась с ним, когда узнала про Сэма. Занялась любовью. Чтобы дойти до сегодняшних умозаключений, я потратила четыре часа. Те две недели не считаются. Я в них не анализировала такое.

Конечно, я жила в своем узком мирке, но я довольно быстро привыкала к тому, что существуют и другие стороны. Он сам называет меня умной, а потом удивляется.

— Вхожу в твое положение, глубоко копаю, — выдыхаю, прикрыв глаза, — Я не имею в виду, что мы закрыли эту тему. Совсем не так. Но мы ее хотя бы начали, и я не против рассуждать, чтобы двигаться к успеху.

Я пока не смотрю на него. У меня перегрузка. Слишком тяжело перекатывать в черепной коробке весь тот ужас, и мучения в том, что с каждой минутой на тебя наваливается новый груз. Кости плечей под этим трещат.

— И я для тебя меньше монстр, чем раньше? — шепчет.

Почему мы обсуждаем это на его перерыве, а не дома? Потому что для такого нет подходящего часа. И он сам в это втягивается, боится откладывать на попозже: видимо из-за страха, что это самое «позже» не наступит.

— Я пришла к выводу, что то, что ты творил — не твоя нормальность. И ты сожалеешь о своих поступках... ты сожалеешь, ведь так? — запинаюсь, мельком взглянув на него в неуверенности.

Курт не медлит, что послабляет узел тревоги.

— Я сожалею. Я себя не оправдываю тем, что заметал следы убийством той девушки, — неровный тон, — Я делал это не из безопасности на будущее, не из-за страха попасть в тюрьму. И меня это гложет, но... не убей я ее, она бы пошла в полицию и меня бы посадили в тюрьму.

Я мотаю головой, зажимая виски большим и средним пальцами.

— Хосе. Тебе не нужно было его убивать. Ты мстил. Если бы ты не пошел к нему, то мать ребенка была бы цела.

Он зажимают нижнюю губу зубами и молчит некоторое время. Нам трудно друг с другом все полгода, и порой кажется, что это «трудно» не пройдёт. Мы разные, во многом не совпадаем. Но мы стараемся. Это сравнимо с тем, когда перед тобой две несовместимые детали пазлов, и ты вырезаешь выемки, убираешь лишнее, чтобы их скрепить.

— Сейчас я это осознаю. Но тогда не мог ничего осознать.

— Курт, я не пытаюсь тебя изменить, — устало вздыхаю, — Я в курсе, что ты убьешь снова, если меня обидят. Но тебе нужна помощь специалиста. Тебе нужен Ленновски. Ты не в себе после всего того, что было в эти три месяца, и с этим нужно бороться.

Теперь он не смотрит на меня. Избегает. Ну да, давай, самое время замкнуться.

— Ты заберешь один мой сеанс, — твердо заявляю, и он поворачивается с несогласным выражением, но я выставляю руку, — Ты заберешь, не смей спорить. Деньги те же. Мы оба будем на терапии раз в неделю.

— Но тебе мало одного раза, — отрицает с максимальным отторжением идеи, — Бо, нет, так не пойдет. Тебе необходим Ленновски больше, чем мне...

— Он будет необходим мне до конца жизни, если ты не начнешь лечить свою голову, — перебиваю, отчего парень затыкается, — Как ты это представляешь, а? — развожу руками, — Я лечусь, а ты упахиваешься на работе и продолжаешь считать, что я уйду от тебя, каждую гребаную минуту? Ну окей, ты с этого разговора больше не упомянешь свой страх, но он внутри тебя живет, и мы никогда не решим нашу чертову проблему, пока оба не будем разгребать бардак, Курт, — тараторю, расставляя акценты на важных словах, — Подумай, каково мне, когда я четыре часа себя изматывала, чтобы переварить твои злодеяния, чтобы с тобой сблизиться, а потом залажу в машину и слышу: «Ты хочешь уйти?».

Парень судорожно обмозговывает все, что я ему дала. В нем не исчисляемое количество беспокойства, от которого у меня сердце колет. Сейчас я обвинила его в искренности, не специально. У меня слезы вот-вот вырвутся от того, что я не в состоянии быть разумной.

— Но я хочу, чтобы ты перестала мучиться, — чутко хрипит, глядя на меня в запутанности, — Тебе так сложно, так плохо, меня от этого разрывает, я хочу, чтобы тебе было хорошо и спокойно, чтобы ты радовалась, чтобы улыбалась, я очень тебя люблю.

— Ну дак и я тебя люблю! — доказываю с возмущением, но он не обижается, а наоборот, наполняется нуждой и благодарностью, — Как мне будет спокойно и хорошо, если тебе паршиво?

И он отвечает самую несусветную тупость:

— Если это то, что вернет твою улыбку, то я пойду, да. Я попробую, я этим займусь, если тебе станет легче...

— Курт, ты должен начать терапию для себя, а не для меня! — отчаянно кричу, переутомленная всем нашим дерьмом, — Я — не твоя жизнь. Ты в первую очередь должен заботиться о себе!

Парень отводит голову назад, грубо чеканя, как будто я попыталась убедить его, что небо зеленое, когда он точно уверен, что оно голубое:

— Ты — моя жизнь. Если то, что ты сказала, будут говорить мне на терапии, то я туда ни ногой.

Пожалуйста, заверните меня в усмирительную рубашку и отправьте в дурку, я сижу с психбольным и сама не лучше.

Я на грани срыва и взрыва. Однако меня посещает мысль: ему никто, кроме меня, не поможет в этом. Никто его не направит. Он сбит с толку, он тоже заблудился во мраке. Курт помогал мне три месяца: настала пора мне помочь ему, а не сбегать с орами и матами. Я беру короткую паузу, где утихомириваю свою ярость. Делаю несколько вдохов и выдохов, а потом касаюсь его руки и сжимаю ее, что оказывает на него любовное влияние.

— Курт, пожалуйста, — шепчу, измотанная до предела, — Сеансы не будут легкими. Но они помогут. Тебе не понравится все то, что ты там услышишь, ты будешь злиться, но, умоляю, перетерпи адаптацию к ним. Это нужно тебе и нам. Прошу.

Он донельзя озадачен. Изучает наши скрепленные руки и проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Мне все еще страшно, что все, к чему я пришла — неверно. Вдруг мои размышления ошибочны? Я жалкая и немощная почти на постоянной основе. Что, если я неправа? Как тогда быть?

Курт, немного погодя, кивает. Это отлично. Полагаю, он пошлет Ленновски на три буквы в первую встречу, но я подтолкну парня к терапии снова и снова, десятки раз. Я люблю его, я желаю ему счастья, он обязательно должен восстановиться.

Я конкретно рискую. Ведь возможно такое, что, благодаря приемам, Курт передумает меня любить? Оценит меня иным взглядом и разочаруется. Пусть так... это неважно, если у него все наладится.

— Хорошо, — шепчет, — Прости, пожалуйста. Я ни в коем случае не стремился обесценить что-либо, связанное с тобой. Я просто... я ничего не понимаю, Бо, извини, мне стыдно.

Меня душит то, как ранимо и сломано он звучит. Я вылезаю из авто, что пускает по нему шок: он интуитивно открывает свою дверь, вышагивая на свежий воздух, с целью остановить меня от предполагаемого ухода. Но я обхожу Додж и привстаю на носки, окольцовывая его шею и поглаживая затылок. Он сглатывает в неверии, в облегчении и обвивает меня руками, роняя нос к плечу.

Я ничего ему не обещаю. Сегодня с моей стороны было ахренеть как много труда, и во мне не осталось сил на заверения. А объятия, как известно, иногда передают больше, чем слова.