Разрушение

Я полагаю, что произошло следующее:

Нам приходилось бежать марафон в пятьдесят километров, затем мы пересекли финишную прямую и упали на колени от счастья, что все кончилось. В нас плескались облегчение и триумф, мы погрузились в эти состояния сердцами и не могли напиться вином любви. Вот только празднику не суждено длиться вечно: мы выходим из «запоя» в понедельник и ощущаем тяжелейшее «похмелье».

Я завязываю Курту галстук подрагивающими пальцами. Парень пристально смотрит за моими движениями, а в глазах его мечется страх и боль. Нам обоим снились кошмары: мы вскочили за час до будильника и не могли отдышаться. Я плакала, Курт чертыхался: мы были настолько разбиты в своем горе, что не смогли найти друг в друге покой.

Я накрылась одеялом и кашляла от слез. Курт сидел на краю кровати, утыкая лицо в ладони. Он попытался приблизиться ко мне секундами ранее, но я всхлипнула:

— Не надо, я не хочу, не трогай.

В моем сне снова был Джейк. Он опять издевался: все как обычно, вроде бы. Но там фигурировал и Курт: стоял поодаль, безучастно наблюдая за тем, что со мной делают.

Позже я хотела принять ласку парня, однако его колотило не меньше, так что после одного отказа он не выдвигал новых предложений. Конечно, это нас не рассорило в прежней манере: мы стараемся контактировать сейчас. Но, по ощущениям, наши души отдалились. Я сделала шаг назад. Курт отступил на полшага. Проблема в том, что мы совершили это друг от друга, а не в одном направлении, держась за руки.

— Ты будешь здесь, когда я вернусь? — подавленно шепчет, как только я опускаю руки от завязанного галстука.

— Тебе не нужно сомневаться, — тоже шепчу, прикрыв глаза, — Я не уйду: говорила вчера.

Обещание было дано вечером, прошло несколько часов, а он уже в него не верит. Как мы будем двигаться? Я же не спрашиваю: «А меня не заберут твои враги, пока тебя нет дома?». Я себя держу, а он вообще не держит. Уточняет в который раз.

Я не понимаю что лучше в нашем случае: делиться или молчать. И то и то ранит.

— Это было вчера. Сегодня новый день, ты могла изменить решение...

— А твои слова о том, что меня никто не тронет, вообще были несколько недель назад, — грузно выдыхаю, резко, — Сегодня новый день, Курт, вдруг все поменялось?

Он затихает, отводя взгляд. Слабо мотает головой и идет к порогу, поворачиваясь ко мне спиной. Я смотрю на белую рубашку в молчании, сжимая зубы. Я повторила, что останусь с ним. А он не повторил, что меня никто не обидит. Это несправедливо, и теперь мне вновь страшно. Он издевается надо мной?

Отчаянно ждал моих слов о любви, а сейчас без прощания покидает квартиру, бросая меня в одиночестве. Я в курсе, что у него нервное утро, начало рабочей недели, но поступать вот так — неправильно.

Я стою посередине гостиной, пялясь потерянными глазами на дверь, и, спустя несколько секунд, ручка неожиданно опускается. Это заставляет опешить. Парень непросто дышит, бегло бормоча:

— Иди ко мне, пожалуйста. Я опаздываю, подойди быстрее, прошу.

Искореняю обиду и слушаюсь. Он наклоняется, прислоняется своим лбом к моему и гладит спину, заверяя твердым голосом:

— Никто не тронет. Клянусь. Никто не посмеет. Ты в безопасности. Я тебя люблю.

Я не успеваю ответить или обнять. Он наскоро приземляет губы к моему плечу и спешит на лестничную клетку, матерясь при виде часов на запястье.

Стич наклоняет мордочку, косясь на поводок. Я сказала, что выгуляю его сама — чем и иду заниматься. Мы ходим по утреннему парку, вдыхая свежий предмайский воздух. Пахнет травой и прохладой. Я крепко держу черный поводок: Стич изредка останавливается для своих нужд, шурует медленно, прямо у ноги.

Я не могу отделаться от утра субботы, которое началось наперекосяк из-за нестандартного пробуждения.

Мы с Куртом говорим о том, что хотим вместе строить судьбы. А если вникнуть поглубже: что это за судьба для него такая будет? Я ведь с ним никогда не сближусь, не займусь любовью. Он и без того не был с женщиной три месяца: наверняка страдает. Я ему не дам то, что ему требуется, я не смогу. Понимает ли Курт это? Осознает, что, застревая со мной, он лишает себя полноценной жизни? Я не пригодна для физического единства и пригодной не стану.

С другой стороны... может быть, Курту тоже этого со мной не надо? Я ведь испорченная. Грязная. Разве станет он целовать такую, как я? Если бы и стал, то явно не так, как раньше. Противился бы: потому что противиться есть чему.

Я не хочу его терять, я хочу быть с ним, но когда-нибудь нас ждёт этот разговор. Возможно... мне предложить ему... удовлетворяться с другими девушками? Меня даже не тошнит от этой мысли, я чувствую лишь рьяный слезный ком. Да, это больно, но я ему желаю счастья. И я не буду эгоисткой, которая заковывает его в кандалы. Если я не способна принести ему наслаждение — это не значит, что ему получать наслаждение запрещено.

Я абсолютно сбита с толку. Зачем Курту такая морока? Почему он меня любит? Как он меня касается и не морщится? Меня использовали в самом мерзком плане. Курту ведь противно. Откуда в нем столько такта, раз он этого не показывает?

Я пытаюсь представить нашу близость сейчас. Какой она будет? Его губы дотронутся шеи и плеч: не ниже. Руками водить по голой коже ему тоже гадко. Вероятно, Курт просто не размышлял о подобных вопросах, а когда размышления все же до него дойдут — опомнится. Тогда-то он меня и бросит.

Я так же думаю о том, как мы истощенны для совместной работы, а работа не терпит отлагательств. И, опять же, нужно ли нам стараться, если парень в конечном итоге порвет нашу связь?

Я поговорю с ним вечером. Предложу варианты «измены». Мы все обсудим и придем к какой-то ясности хотя бы в этом аспекте.

Плюхаюсь на коричневую скамейку, спуская поводок на запястье, и засовываю руки в карман худи. Стич изучает черными глазками уток в пруду прямо перед нами. Я задираю голову к голубому небу с множеством кучерявых облаков. Домой идти некомфортно. Там страшно. Вот и началась наша борьба, а выиграем ли мы в ней — неизвестно. Когда я посещала бои без правил, то не предполагала, что через несколько месяцев сама стану бойцом.

Я так же думаю о маме. Она не слышала обо мне три месяца. И она не предприняла ни одну попытку к тому, чтобы услышать. Вчера я сидела над нашим диалогом, перечитывала переписку из токсичных СМС и не верила, что новых не появится. Я все еще не разобралась с тем, нужна ли мне родная мать: я привязана к ней, что логично, так как она мой родитель, но я не привязана к травмам, я не мазохистка. Общаться с ней — намеренно идти на повреждение себя. Тем не менее... я тоскую по ней. Мне стоит заложить усилия и сюда: прекратить скучать по тому человеку, который не скучает по мне.

С Куртом у нас семьи не выйдет. Он детей не хочет, а если бы и хотел, то я бы не родила, так как не вступлю в процесс зачатия. Парень расстанется со мной, когда устанет от отсутствия секса. В доме Уилсонов я буду лишней. У меня нет семьи. Заводить отношения с другим партнером — ужасно, да и бессмысленно. Я никого, кроме Курта, не полюблю. И кто будет с той девушкой, которая и на поцелуй не снизойдет?

Я все равно останусь в одиночестве. Рано радовалась.

Скорее всего мне все же придется отложить поступление в университет. Учиться на деньги Курта, который не вынесет наших нетипичных отношений, нельзя. Заработаю что-нибудь сама и как-нибудь устроюсь. Для чего? Не знаю. Я опять не вижу смысла жить.

Об этом я говорю с Ленновски. Мы со Стичем возвращаемся домой, и через полчаса я волнительно сижу на кухне, расположив ноутбук на столе. Курт скачал сюда Скайп, так что я получаю характерное уведомление о звонке. Отвечать страшно, но я нажимаю на зеленую кнопку. Передо мной, во весь экран, показывается знакомое лицо: Брендон приветливо улыбается, настраивая ракурс.

— Здравствуй, Бо, — посмеивается, — Видно меня хорошо?

— Здравствуйте, да, замечательно, — киваю, неловко поправляя волосы одной рукой, — А меня...хорошо?

Позади него бежевая стена, на фоне которой синий свитер дает яркий контраст: оттенки приятные, хоть и не сочетающиеся. Все такое... в пастельных тонах.

— Тебя потрясающе, — он наконец усаживается в мягкое кресло, принимая статическую позу, — Итак, рассказывай. Как себя чувствуешь? Как день твой начался?

Я выдыхаю и встаю на этот тернистый путь беседы. Делюсь, отвечаю, активно участвую. Мы общаемся полтора часа, где я упоминаю свою попытку суицида. Брендон не выдает никакого осуждения или чего-то, что бы заставило меня почувствовать себя плохо. Он часто пишет, но так... призрачно. Я не отвлекаюсь на это. Меня не уговаривают бросить Стича, подбадривают, утешают в нужный момент, объясняют все то, в чем я путаюсь, либо подталкивают к тому, чтобы я пришла к объяснению сама.

На мои слова о том, что я разрушена, он произносит:

— В разрушении есть великая цель.

— Какая?

— У тебя все стерто для того, чтобы построить новое и, на опыте, более крепкое.

Я не ощущаю, что мы решили хотя бы два процента моего головняка, но результат имеется. От того, что я выговорилась в некоторых нюансах и получила пару рекомендаций, мне становится легче. Сессия пролетает незаметно, несмотря на ее сложность. Брендон дает задание: нарисовать три картинки того, как я вижу свое будущее. На первой должно быть изображено то, что для меня идеально. На второй — то, что я думаю будет в реальности. На третьей — то, чего бы мне максимально не хотелось. Я неоднозначно жму плечом в качестве согласия. Рисовать — не мое. Но Ленновски и не ожидает шедевров для выставок, верно?

За пять минут до конца приема я бормочу:

— Как мне верить Курту?

Ленновски задумывается на пару секунду, прежде чем привести пример.

— Представь. Стич разбил твою любимую вазу. Не нарочно. Вазы ты обожаешь всем сердцем. Купишь новую или больше не рискнешь?

— Куплю, — медленный ответ, — Но поставлю повыше, чтобы щенок не достал.

— Вот так и верить Курту, — поправляет очки, — Не погружайся в любовь во вред себе. Оценивай все здраво. Да и, к счастью, Курт — не Стич. У него не будет желания разбить вазу снова. Есть ли у тебя гарантии, что ничего не случится? Их нет. Но это как не выходить на улицу, потому что нет гарантий, что тебя не собьет машина. Выбор за тобой: запереться в страхах или дышать свежим воздухом.

— А проработать эти страхи поможете мне вы, — ворчу, покачивая подбородком.

— К ваши услугам, — посмеивается, — Увидимся в четверг. Рад был тебя видеть, Бо. Хорошего дня.

Я не пропустила мимо его слова о Курте. Они крутятся в черепной коробке до самого вечера: пока вытираю пыль, пока обедаю, пока сочиняю ужин. За этими занятиями я обнаруживаю в себе, что делаю все не по какому-то принуждению, а по чистому желанию. С удовольствием ищу рецепты, которые бы подходили к продуктам в холодильнике. С энтузиазмом приступаю к готовке. Курт будет ругаться, естественно, но его ругань не пугает. Он вроде как отчитывает, но, одновременно с этим, обласкивает, что мило.

Тем более я не пользуюсь ножом, так что переживать не о чем. Лазанья требует лук, однако у нас с ним нелады, как недавно выяснилось, так что я просто мою зеленый и мелко рву, добавляя в почти готовый фарш на сковороде. Соус заменяю на томатный. Да, это моя интерпретация. Неважно, главное, что вкусно. Надеюсь на это.

Выкладываю в форму слоями листы спагетти, мясо и соус. Сверху присыпаю потертым сыром и ставлю в духовку на пятнадцать минут. Блюдо тяжелое: я кое-как его поднимала. А вот доставать, к тому же горячее: точно нет. Разобью и все коту под хвост.

Курт приходит как раз к тому моменту, когда пора вытаскивать еду. Я вижу, как проворачивается замок и шагаю к двери, встречая парня. Он сразу же натыкается на меня взглядом и облегченно опускает плечи. Кажется, он хочет сказать что-то чувственное, но запах еды сбивает речь. Курт смотрит на кухню, и я бормочу:

— Ты поможешь достать? Там все сгорит. Я сама побаиваюсь...

— Сейчас, — быстро кивает и скидывает обувь, торопясь к духовке.

Он берет прихватку и вынимает форму, помещая ее на выключенную плиту. Я вижу только его спину, когда смущенно поясняю:

— Я не пользовалась ножом. Это лазанья, но... авторская. Возможно, она не получилась, но я старалась и думаю, что все должно быть нормально, если я помню, как варить макароны...

Он поворачивается, обволакивая меня смесью чувств в глазах. Сглатывает и хрипит:

— Можно обнять? Ты против?

Я краснею от прилива любви. Так особенно он это говорит. Нежно и желанно.

— Можно. И поднять тоже можно. Я скучала, — шепчу в уязвимости.

Признаваться непросто, когда ты имеешь обиды. Я как минимум рассыпаюсь от того факта, что он ушел в запой. Не анализировала это полноценно: откладываю как могу. Потому что меня жестко ранят воспоминания, которые итак калечат во снах.

Курт подходит ко мне и тянет на руки, прижимая к себе крепко-крепко. Я обхватываю его короткими ногами, вновь утопая в массивном, твердом теле. Утро выдалось паршивым и было бы прекрасно, если бы вечер не стал таким же.

— Ты приготовила, потому что хотела или потому что...

— Потому что очень хотела, — обещаю в его красивое лицо, — Хотела о тебе позаботиться.

Он сводит брови от какого-то переизбытка и кладет лоб на мое плечо. У нас нет химии или электричества, но у нас есть кое-что дороже: полное принятие этих объятий. Никаких противоречий, никакого лицемерия: мы искренне ласкаемся друг об друга, в насаждении и покое. Я отключаю отдел мозга, отвечающий за претензии к Курту, и становится хорошо. Знаю, что так вечно длиться не может. Но я не требую от себя всего и сразу.

— Ты для меня приготовила, — повторяет еле-слышно, и только тогда я понимаю, как многое это для него значит.

В его шепоте звучит все: благодарность, любовь, отчаяние, надежда, вера. Я по привычке тянусь к тому, чтобы перебирать его волосы, но локонов нет, отчего вздыхаю, а парень грустно отзывается.

— Прости, котенок, они правда скоро вырастут. Я сам страдаю. Так скучаю по тому, как ты их трогала.

Я провожу по коротко-стриженной голове. Это займет месяца два или три. Возможно ли, что мы с Куртом победим нашу боль за тот же срок? Не уверена, но было бы замечательно приблизиться к миру хотя бы до осени. А если быть реалистом, то хотя бы до начала зимы.

— Все в порядке, — шепчу, — Не извиняйся за то, как выглядишь. Ты для меня всегда самый красивый.

Курт немного расслабляется и молчит, не напрашиваясь на уточнения. Недавно он говорил, что я для него прекрасная. Я сконфужена, потому что... он видел меня в подвале, где я была грязная, истощенная и обросшая волосами, выхаживал меня, когда я блевала на больничную постель — и убирал мою рвоту без брезгливости. Исходя из этого я особенно сильно убеждена, что Курт меня не захочет. Его любовь, предполагаю, похожа на любовь между родственникам. Он может любить меня, как сестру, но не как девушку: после того, какой я перед ним предстала, он не способен питать ко мне влечение. Мне кошмарно стыдно. Я и сейчас уродлива, а тогда... позорно быть такой перед парнем, в которого ты влюблена.

— Я быстро помоюсь и сяду ужинать, — бормочет, нехотя отрывая лицо от плеча, — Ты ела сегодня?

— Да. Завтрак и обед. Честно, — киваю, — Ты вкусно сделал.

Парень улыбается, ставя меня на ноги, не отпуская от своего тела. Мне приходится задирать голову, чтобы не разрывать наш зрительный контакт. Его глаза... безмерно глубокие, уникальные. Считает ли он мои такими же?

— Умница, — заправляет волосы и шатко продолжает, — Мне говорили не хвалить тебя за еду, но ты правда молодец.

Брендон Ленновски выдал этот совет? Вероятно для того, чтобы я относилась к еде не как к достижению, а как к обыденности. Курту спорно выдвигать такие условия: мне кажется, порой он хвалит меня за то, что я дышу. Такой он, без этого никуда. И мне его забота нравится.

— Я не против похвалы, — смущаюсь, что расстилает по нему дразнящую, добрую ухмылку.

— Учту, котенок, — ласкает, склонившись к уху, — У меня есть кое-что для одной чудесной девочки. Загляни в портфель, пока моюсь.

Я хочу невинно поиздеваться по типу: «А? Одна чудесная девочка? У тебя кто-то появился?». Но Курт отдаляется, закрываясь в ванной. Я с подозрением шурую к сумке. Хорошо бы там был яд: все останутся довольными, минус проблема.

Я присаживаюсь и открываю застежку, находя... слитный голубой купальник, шапочку, тапки и карточку: лежало в одном пакете. Это точно то, да? Однако, когда верчу пластмассу, все понимаю. Абонемент в бассейн, на месяц. Плавать. Я буду плавать? Сколько угодно? У меня аж сердце подскакивает от радости. Во мне изменилось многое, но не страсть к воде.

Сразу лезу в телефон, забивая название комплекса. Он не огромный, стильный. Приличные душевые, дорогая обстановка, три дорожки для плавания, а еще есть джакузи и сауны! Я в восторге от саун тоже! Можно греться, а затем ополоснуться и снова занырнуть!

— Курт, ты совсем, — бормочу с придыханиями, когда парень выходит.

Он переоделся в домашнюю темную одежду и даже через расстояние в три шага пахнет свежестью: мятой. Вскидывает брови, а я развеиваю опасения:

— Это же потрясающе! Я люблю бассейны! Я ничего не перепутала? Ты купил абонемент?

Его плечи опускаются, а пухлые губы слегка подтягиваются к верху.

— Ммм, — кивает, — Зал рядом с моей работой, почти через дорогу. Я бы мог... возить тебя утром. Так удобнее, правда вставать рано, но если ты хочешь ездить позже, то вызовешь такси. Обратно в любом случае на нем.

Деньги — в них загвоздка. Сбережений нет, а зарплата кое-как тянет аренду жилья, пропитание, психолога и прочее. Мне нетрудно сократить одну трату, выходить из квартиры вместе. И путь до дома не запрашивает такси: я управлюсь с автобусом. До Уилсонов доехала прекрасно. Парень будет резко против: когда я поделилась ему о поездке на общественном транспорте, в комнате Китти, в нем промелькнул гнев. В конце-концов... Курт не узнает, если назад я поеду не на авто. А те доллары, которые он мне будет давать, я сберегу на сложные времена — они, надеюсь, не наступят, и все же перестраховка не лишняя.

— Я с тобой буду, — легко отвечаю, — Еще и на обеде твоем встретимся.

Он хрипло смеется, что пускает приятные мурашки.

— Собираешься плавать с восьми до двенадцати? Четыре часа? — протирает глаза усталым жестом, хотя весь светится счастьем от моего счастья.

Очередной тяжелый рабочий день. Ему там не место: сплошные муки. Мне нужно что-нибудь придумать. Выйти на подработку и поискать варианты для Курта. Я так зла на его начальника: до сих пор не выходит из памяти рассказ парня в ту пьяную ночь. Пару дней назад я наговорила Биллу дерьма, так что, в принципе, могу продублировать схему с тем уродом. Курт бы точно пришел в шок от того, что я его защитить опять хочу. Но я серьезно хочу.

— Ты меня оттуда не вытащишь, — пожимаю плечами, — Я не шучу.

— Хорошо, что понравилось, — направляется к кухне, — Вероятность была 50/50. Либо ты меня побьешь, либо заинтересуешься. И я рад, что тебя увлекло.

Он прав. Я вполне могла отказаться и назвать его придурком: потому что расхаживать в купальнике, когда я в таком моральном состоянии — тяжело. И все равно: там чужие люди. Если кто и сделает акцент на моей худобе — плевать. Да и я набрала килограммы, так что все не смотрится так печально, как раньше. Еще грустно, но уже не настолько. И там меня не обидят: везде камеры стоят. Я буду в безопасности.

И не подозревала, что плавание меня воодушевит до такой степени.

С другой стороны, я не пропускаю мимо его высказывание «побьешь». Знаю, брошено в безвредном сарказме. Но я его правда била, отчего горечь не исчезает. Мне с этим жить, несмотря на то, что Курт вообще меня не винит и не винил.

— Как мог заметить, ты цел, — выдыхаю, ступая к столу.

Курт достает тарелки и раскладывает в них ужин. Мы занимаем два стула рядом друг с другом, и парень, не откладывая, погружает первую вилку в рот. Клянусь: его озарило неподдельное блаженство. Он прожевывает, параллельно отделяя новый кусок, и выдает с тихим стоном:

— Господи, я только сейчас понял, как на самом деле скучал по твоей еде.

Я алею, приподняв плечи. Да, он всегда восторгался моей кулинарией: уж без понятия что тут особенного, но Курт без ума был и есть. Я не повар. Из раза в раз подбираю рецепты и волнуюсь, что не получится. Эрику я не готовила никогда: больно много чести. Он как-то попробовал пасту, которую я делала наобум, и скривился, наставляя занудное:

— Учись, а то как жить то будем? Где это видано, чтобы жена с плитой не дружила?

Тогда я заминалась и чувствовала себя подавленной. Теперь я бы высказала:

— Рот завалил и свободен отсюда.

Жена... Курт бы в жены меня не взял ни за что. Нам вместе не быть из-за моей неполноценности. Как-то в машине он нервно пробормотал, что его не отталкивает брак через лет десять: но сказано это было, как я думаю сегодня, чтобы успокоить меня. Ведь объективно: Курт не сторонник семейных отношений. Ему такое не по душе. Он обозначал, что не любитель подобных статусов, впадал в стресс при упоминании чего-то официального.

Я всем сердцем желаю ему встретить ту женщину, с которой у него возникнет тяга обменяться кольцами. Я этой женщиной уже никак не стану. Но он свою встретит. Обязательно.

— Я хотела с тобой обсудить один нюанс, — прочищаю горло, в которое так и не пропихнула кусок пищи.

Курт, в свою очередь, опустошил половину тарелки. Когда он слышит мою тревогу, отодвигает посуду и обводит меня глазами, анализируя и готовясь к чему-то плохому. Естественно, в нас обоих нет веры, что хоть один такой диалог понесет за собой позитив.

— Давай, конечно. Слушаю тебя внимательно.

Я тереблю подол свободной футболки и подбираю слова. У нас выдается спокойный вечер, и омрачать его не входит в мои планы. Поэтому я стремлюсь выражаться мягко и проницательно. На деле звучу ранимо и сбито.

— Я весь день размышляла, — тихо произношу, тупясь в свои пальцы, — Ты же сам догадываешься... у нас с тобой никакой близости уже не случиться. У меня не получится. А потому... не страдать же тебе без... без... без того самого вечно, — губы превращаются в робкие и подрагивающие, — Ты одинок три месяца. У тебя есть свои потребности. И я не против, если ты их... будешь удовлетворять. Я тебе этого не даю, но не запрещаю получать с кем-то. Просто... эм... найди себе согласную девушку. Или девушек. Там сам решай. Я не обижусь, тут не на что обижаться: раз непригодная, то...

Мне не дают договорить: стул резко сдвигается впритык к парню, и я вцепляюсь в сидушку, расширяя глаза. Предплечье Курта напряжено, как и все тело. Я путаюсь, а он берет меня за щеку и крайне серьезно хрипит:

— Чтобы этих речей в нашем доме не было больше, — его суровый взгляд дотошно вцепляется в мой растерянный, — Ты умная девочка, Бо, но порой выдаешь вот такие неправильные вещи.

— Курт... — заикаюсь, и он строго перебивает.

— Я тебя люблю. Ни с кем, кроме тебя, я не буду.

Я сжимаю зубы и берусь за его запястье, убирая ладонь с лица и выдавливая неровным голосом:

— Ты со мной не будешь. Неужели не понял? У нас с тобой не произойдет ничего интимного. Я поломанная и испорченная...

— Ты не испорченная, прекрати, черт возьми, — злится, тяжело выдыхая, — То, что было, не сделало тебя таковой. Ты любимая и нужная — вот ты какая.

Я жмурюсь и отворачиваюсь, больно кусая свои губы. Он придурок, не иначе. Я не понимаю о чем он вообще.

— Курт, я не захочу близости. Ты не захочешь ее со мной тоже. К чему эти споры? — держусь, чтобы не плакать, — Тебе пора прекратить лгать самому себе. Тебе меня касаться мерзко будет, господи, подумай глубже. Ты собственник, а тут...

Он опять берет меня за щеку, нежно притягивая лицо в прежнее положение. Меня поражает открывшийся тайфун его чувств: и среди всего этого выделяется любовь. Идиот. Полный идиот. За что ему меня любить?

— Я собственник, — напряженно подтверждает, невероятно раздраженный услышанным, — И когда придет время, Бо, я сделаю так, чтобы ты помнила лишь мои касания. Я все то старое сотру, вытащу из тебя все сомнения, уберу все страхи, я тебя всю зацелую и целовать не прекращу, везде, где позволишь.

— Но я не позволю! — все-таки всхлипываю, проливая несколько слез, и Курт принимается их вытирать, лаская большими пальцами кожу, — Сколько раз повторить? — тон трескается, наполняется сыростью и жалостью, — Я этого не захочу, Курт.

— Захочешь, — тихо и мягко отрицает, страдая от моих терзаний, а меня шокирует его уверенность, — Нескоро, но захочешь попробовать.

Я не отмечала, что не попытаюсь. Проблема в том, что я себя не переборю, какую бы сильную не питала любовь. Я разрыдаюсь на этапе снятия носков, без шуток.

— Откуда ты знаешь? — хнычу, так отчаянно желая ему поверить.

— Знаю, — стойко и нежно убеждает, — Все это поправимо. Ты два месяца назад меня на дух не переносила, отвратителен я тебе был, а сейчас мы с тобой спим вместе, прижавшись. В больнице ты не могла ходить, а сегодня заявляешь, что плавать будешь четыре часа. И здесь тоже изменится. С помощью психолога, конечно. Ленновски на постоянной основе с этого дня.

Путаница. Он объясняет логично, но я сбита с толку. Вновь прикусываю губу, и парень аккуратно тянет ее вниз, надавливая подушечкой пальца на ямочку подбородка.

— Не надо, — хрипит, — Не делай себе больно.

Странно слышать это от человека, который две недели назад прикусил себе губу до сильной крови. Ранка до сих пор не сошла: засохшая и блеклая, но присутствует. Вина ее появления — я. Ни за что себя не прошу. Загрызла совесть.

— А если это изменится только через пять лет? Через семь? Через восемь? — шмыгаю носом, перечисляя внахлест, — Ты будешь столько ждать, без точной уверенности, что все же что-то да выйдет? Я тебе жизнь не буду ломать.

— И десять лет подожду, и пятнадцать, — обещает, поглаживая по руке и щеке, — Сколько угодно. Это невозможно, но даже если, как ты говоришь, ничего не выйдет — без разницы. Я тебя люблю. Я не хочу других. И касаться мне тебя не мерзко, Бо, не смей так говорить снова. Очень ругаться буду. Все ясно?

Я вешаю голову, и парень вздыхает:

— Иди ко мне. Дурочка настоящая, но какая любимая.

Он тянет меня подняться, и предлагает взглядом сесть на одно его колено. Я устраиваюсь без колебаний и утыкаю нос в его плечо, в то время как он гладит меня по голове и жмет к себе за талию. Мы сидим так с минуту, работая над тем, чтобы успокоить мое сбитое дыхание. Курт шепчет не громче ветра за окном:

— Мне бы просыпаться и засыпать с тобой — ничего другого не надо. Этим счастлив. Я от тебя не жду ничего такого. Просто видеть тебя после работы. Просто иногда обнимать. Мне этого хватает, мне все это так чертовски нужно, девочка. Ты самая красивая, Бо, мне жизни недостаточно для того, чтобы на тебя насмотреться. Все тебе докажу попозже, будешь знать, какая ты прекрасная.

Я обвиваю его шею, ютясь в крепких руках, чувствуя его самым родным для сердца мужчиной. Я постоянно называю Курта парнем, но это не означает, что я его таковым воспринимаю. Это лишь по привычке, но он давно стал взрослым. Хотелось бы мне сказать: надежным. Но пока я на пути к этому знанию. Тот проступок все попортил. Однако я все чаще и чаще ловлю себя на том, что с ним безопасно. В квартире Билла я кричала что хотела и не боялась. Потому что Курт стоял за моей спиной. С ним не было страшно.

— Вот решусь в пятьдесят пять лет, — разряжаю обстановку шепотом, — А тебе уже будет шестьдесят один. И все. Приехали. Не получится.

Он отдаляет меня, заглядывая в лицо, и я готова рассмеяться от искренней обиды в его эмоциях.

— Ты со мной поживи, — отзывается, хмуря брови, — Я тебя и в семьдесят пять удивлять буду.

— Мистер Уилсон, Вы слишком самонадеянны, — по-доброму усмехаюсь, вытирая остаточную влагу с глаз, — Да и, знаешь ли, не думаю, что захочу тебя в твои семьдесят пять. Будешь совсем старичком: дряхлым, скукоженным...

На него сходит еще одна волна обиды, и вот здесь я не сдерживаюсь от негромкого смеха. Он смыкает свою выточенную челюсть и возмущенно бормочет:

— Бо. Я буду в ахренительной форме.

— Как сейчас? — интересуюсь, не подумав.

Парень удивляется, застывая, а я вспыхиваю краской. О господи, Бо, ну когда ты уже научишься контролировать свой язык?

— Дак я для тебя ахренителен? Правда?

— Отстань! — пищу, собираясь слезть с колена.

Он встает и подхватывает меня на руки, самодовольно повторяя:

— Я для тебя ахренителен. Не зря вернулся в зал.

— Что? В какой? — вскидываю брови.

Он садит меня на столешницу, размещаясь между ног, но поддерживая дистанцию между лицами.

— Скромный очень. Тоже рядом с работой. Там шесть тренажеров и две груши. На обеде хожу. Пропускать нельзя: чтобы не разочаровать девушку всей моей жизни.

У него все же есть еще один талант, помимо измельчения комплексов, — превращать меня, повидавшую горести бытия, в смущенную девчонку, которая только и способна что склонить лоб к идеальным ключицам.

_________________________________

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

Ленновски, который наконец появился, чтобы решить все проблемы 🎃
Простите, шутка от автора, больше не буду!