Разрушение

Бывают такие дни, которые показывают, что жить стоит.

Я дергаюсь вправо, панически громко вдыхая, испуская какой-то скулеж. Оказываюсь у стены со скоростью света, обнимая себя руками, а Курт открывает глаза и оглядывает меня в страхе.

— Бо, что такое? Кошмар? Что? — чувственно перечисляет и хочет встать, но я вжимаюсь в стену, умоляя его не подходить.

С моих глазах ручьем бегут слезы, я заглатывают этот долбаный кислород и дрожу. Парень не понимает еще секунду, а затем смотрит на свой низ и перестает дышать. До него дошло.

Мы забыли о раздельных одеялах в порыве тоски друг по другу. Мы забыли. Забыли. Я просто перевернулась во сне, а он, неосознанно, прижал мою спину к своей груди. Я начала просыпаться и ощутила давление: он упирался в зад, так как мы были невероятно близко. И я не знаю. Я ничего не знаю. У меня мысли путаются, я сейчас умру.

— Бо, — говорит с дрожью и болью, — Бо я не специально, это без моего ведома происходит, я спал, Бо, пожалуйста, прости, это моя вина, я не предусмотрел...

— Все нормально, — всхлипываю, закрывая рот трясущейся ладонью, — Все нормально. Прости. Это я такая. Это со мной проблемы. Прости. Пожалуйста, прости.

В комнате светло: я думаю, сейчас около девяти часов. Мы легли в мире и любви, а пробудились вот в этом хаосе. Я хочу себя угомонить, но я не могу, он упирался прямо так, прямо в то место, через одежду, он упирался в меня, он, он, он...

— Я могу к тебе подойти? Пожалуйста, котенок, я тебя умоляю, — тараторит, сидя на постели, глядя на меня в раскаянии, — Бо, прошу, подпусти меня к себе, я ничего тебе не сделаю, я только успокою, я тебя не обижу, ты же знаешь, вспомни, что я тебя ни за что не обижу, милая.

Я жую губу, чувствуя металлический привкус на языке, и киваю. На Курта накатывает малое облегчение: он встает с кровати, аккуратно подходя ко мне, пока я вжимаюсь в бетон и стучу зубами от испуга.

— Я тебя дотронусь, хорошо? — шепчет.

Мой рот приоткрывается, я пытаюсь что-то сказать, но буквы не подбираются. Меня так колбасит, меня сейчас вырвет. Господи, когда же это закончится? Когда-нибудь станет легче? Я когда-нибудь прекращу быть проблемой? Я всем делаю плохо, всех расстраиваю, я — ошибка.

— Любимая, — парень выглядит как тот, кто хочет себя убить, — Я могу выйти. Оставлю дверь открытой: я буду рядом, но так, чтобы ты не видела. Это поможет? Подскажи мне, как сделать все лучше. Если ты не знаешь, то мы придумаем вместе, нестрашно, мы вместе все с тобой сделаем.

Я работаю с грудной клеткой, которая вздымается с дикой скоростью. Работаю со слезами. Дело не в том, что я боюсь Курта: я с ним в безопасности, касательно данного вопроса. Дело в том, что я боюсь таких вещей всецело, и это неисправимо, я никогда не заживу нормальной жизнью, никогда не займусь любовью, никогда не отдам любовь, меня не перестанут крыть панические атаки от одной только мысли про член. Для такой, как я, нет лекарства.

Но я не хочу отталкивать его. Я не хочу его ранить. Я принесла Курту много вреда, и я должна стараться наладить все между нами, если говорю о том, что он мне нужен. Не бывает так, чтобы трудился один он. Я не уверена, что это с моей стороны будет восприниматься трудом, но я чертовски шатко отвечаю:

— Ты можешь подойти.

Это не то, что мне необходимо: я не нуждаюсь в утешения. Я нуждаюсь в том, чтобы мне свернули голову, потому что я от нее устала. Однако, вместе с тем, последнее, что мне требуется: чтобы Курт ушел. Новая преграда между нами, еще одно недопонимание: этого предостаточно, нельзя дополнять список сложностей.

Я не хочу, чтобы он подходил, но я также не хочу, чтобы он уходил — вот, в чем моя больная суть.

Парень делает маленький шаг, и я готовлюсь к тому, что он потянет к объятиям, но он...

— Ты помнишь, что мы делали раньше постоянно? Вместе. И там нам всегда было прекрасно, там не было ничего плохого, — тон настолько нежный и трепетный, что действует на меня отрезвляюще.

Я чудом выхожу одной ногой из вороха истерики, к тому же концентрируясь на вопросе. Что мы делали? Много чего. О чем он?

— Я не понимаю, — шмыгаю носом.

Курт проходится языком по нижней губе, волнительно начиная:

— Мы будем в одежде, откроем все двери, — он замолкает на секунду и решается, через испуг от того, как я восприму предложение, — И примем душ.

Моя челюсть отвисает. Ладно, в одном Курт точно преуспел: стер прошлую тему ластиком. Следом взял шариковую ручку и такой: «А смотри, что выкину!». Написал на потертой бумаге нечто, отчего я и сердца то своего не ощущаю.

— Даже душевая дверь будет открыта, — оправдывается за то, что пришло ему в голову, — И я к тебе не притронусь ни в коем случае. Я просто...там нам было только легко и прекрасно. Я не ради себя, вообще нет, клянусь. Ты только что свой кошмар пережила, и я лишь пытаюсь найти из него выход. Вдруг это поможет. Но ты мне по лицу заряди, если я хрень выдумал.

Мой мозг будто проходит процедуру восстановления. Я закрываю глаза и воссоздаю былые времена. Мы в душе ни разу не ссорились, в том нешироком пространстве царило одно только счастье. Курт конкретно рискнул, выдвинув эту идею, но... она меня привлекает. Я знаю, что между нами ничего не вспыхнет, мы не будем воспринимать это неким актом близости. Однако это акт заботы. И я ведь скучала по душу наедине с ним. Именно по внутреннему чувству безмятежности, которое особенно обострялось под теплыми струями, рядом с парнем.

Я выдыхаю по чуть-чуть и бормочу:

— Можешь ли ты предварительно сделать кое-что?

— Все что угодно, — молниеносно отзывается, похоже, искренне пораженный тем, что я хотя бы прекратила плакать.

Я упоминала, что мне тоже стоит трудиться, да? Преодолевать себя, чтобы мы все же приступили к покорению нашего Эвереста. Что ж...

— Пожалуй, я попрошу тебя отрезать все содержимое в штанах, — его лицо застывает, — Ну, знаешь, оно нам мешает.

Курт не соображает, что я всего-навсего дразню, первые несколько секунд: не удивительно, ведь я минуту назад билась в тревоге, так что перемена в настроении сбивает с ног. Но я пытаюсь, я его не отталкиваю, я иду сама в ответ на то, что идет он. Слегка щурюсь, подсказывая ему, что несерьезна. Парень ловит двойной шок: теперь от осознания, что я с ним шучу. Он расплывается в светящейся улыбке и хрипло посмеивается: в этом звуке играет благодарность, любовь, облегчение. Курт оглядывает меня в приступе мощнейшей привязанности, размышляет и робко выдает:

— Я бы подразнил тоже, но все ответы, которые приходят на ум, немного неподходящие.

Я вытираю остатки слез и усмехаюсь:

— Естественно, у тебя всегда была извращенная голова, так что лучше молчи.

Я не виню его за инцидент: это как если бы я злилась, что он дышит. Естественный процесс: да и хорошо, что все у него в норме, все в исправности. И, надеюсь, он не воспринял мою реакцию близко к сердцу. У меня нет сил обсуждать случившееся, я хочу переключиться. Душ — замечательный план.

— Тебе уже легче, — подмечает, будучи по-настоящему утешенным этим, — Я приготовлю завтрак...

— После душа, — мягко перебиваю.

Парень таращится в неверии, и я сглатываю, отходя от стены.

— Мне нравится, — смущено поясняю, смотря в пол, — В одежде и чтобы все двери нараспашку. Я бы попробовала.

Курт прочищает горло и, немного погодя, протягивает ладонь для перепроверки. Я не медлю и вкладываю свою руку. Он переплетает наши пальцы и ведет меня из спальни, в зал, где на диване, в развалку, спят Мэт и Стич. Оба животами вверх. Я успеваю незаметно похихикать, прежде чем мы попадаем в ванную комнату. Курт не запирает ни одну дверь, как и было обговорено. Этот душ больше, чем наш прежний. Лейка с краном прикреплены к серой стене, а над головой тропическая система, которую Курт и собирается включить. Я отхожу в сторону, чтобы он настроил температуру, и парень поднимает кран. На пальцы моих ног брызгают ледяные потоки, и я прикрываю рот, почти смеясь: Курт не ожидал, что будет настолько холодно, а потому аж дернулся. Из него исходит пара рваных выдохов, но вода, к счастью, быстро становится комфортной. Он весело шепчет, чтобы нас не услышал Мэт:

— Мне действительно нужно замерзать каждое утро, чтобы ты улыбалась?

Я пожимаю одним плечом, отводя взгляд: вся его черная одежда вымокла и прилипла к идеальному телу. Ох ты ж... а я не совсем пропала, меня это тяготит.

— Думаю, это приестся. Тебе придется сочинять что-нибудь эдакое регулярно, — тихо дразню, заламывая себе пальцы.

— Я займусь этим вопросом, — наигранно-ответственный тон.

Жидкость на полу уже теплая. Курт выжидает моих действий, не торопит, и я решаюсь подойти к нему. До ушей доносится хриплый смех: ему забавно от того, как я сморщилась и съежилась в попытках приспособиться. Моя огромная черная футболка промокает и давит на плечи, а лосины словно облегают сильнее. Я беспомощно распрямляю руки в разные стороны: широкие рукава свисают, смотрятся абсурдно гигантскими в сравнении с тонкими конечностями.

— Называть тебя птичкой теперь? — подшучивает, не понимая что я делаю.

— Кикиморой, — бурчу, отчего он приглушено хихикает, — Просто ни разу не мылась в одежде. Странные ощущения.

Убираю волосы с лица и скрещиваю предплечья на груди. Материал футболки парня таков, что ахренеть как замечательно облепляет пресс. Это не открывалось, когда вещи были сухими. О, ну да, давай, души меня, накаченный Курт Уилсон.

Он за моей спиной тренировался? Скорее всего. Иначе не объясню, почему мышцы в прежнем тонусе.

Поразительно, но я не чувствую никакой опасности. Нет напряжения и неловкости. Курт сам не делает это сложным: не вносит сюда чего-то трепетного. Мы стоим под льющейся водой, полностью одетые, как идиоты — нет здесь подтекста, скрытого смысла. Парень был прав. Душ оказывает на нас не адекватное влияние. Без разницы, что это странно. Главное: работает.

— Гель? — Курт сдерживается от хохота, прекрасно зная, какую тупость выдает.

— Прямо на ворот, пожалуйста. Как раз планировала постираться.

— Разве ты умеешь стирать? — самый добрый голос.

Я ошарашено вылупляюсь от его наглости и наскоро ищу ответное хамство. Точно. Отсутствие прежних волос — вот мой ключ к нападению.

— Прости, ты просто ужасно похож на мистера Пропера, а потому я подумала, что вся уборка — твоя забота, — дерзко бросаю.

Он щелкает языком, ничуть не обижаясь. В нем столько жизни и счастья... я попробую поддерживать это состояние.

— Я голову побрил неделю назад, а не стираешь ты месяц, так что провал, милая, полный провал.

Он запихнул в свое высказывание всю имеющуюся любовь: так оно воспринимается. Упрек без упрека. Ласково. И Курт сразу дополняет, на всякий случай:

— Я шучу, Бо. Не дам тебе стирать, тебе не надо.

— А что надо? Кушать и спать? — слабо улыбаюсь, чуток грустно.

В понедельник, когда он выйдет на работу, я приготовлю ужин. Как-нибудь, потихоньку: у меня свободен целый день. Можно начать хоть за пять часов до его прихода. Я знаю, что справлюсь. Вчера, перед сном, Курт поджал губы от малюсенького пятна на руке: масло, которое брызнуло со сковороды, в доме Билла. Изучил порез на ладони: Мэт ему уже рассказывал про нож на рыбалке, это не стало новостью. Я очень ценю, что парень не кидается во все и сразу: между нами размеренность. Видит воспаленный палец: занимается исключительно им и не переключается на то, что безотлагательного обсуждения не просит. Курт изменился до неузнаваемости и, полагаю, ему самому от этого приятно.

Я также не пропустила его отметку: блеклую полосу на щеке. Моих рук дело в прямом смысле. На Курте все заживает со скоростью света, так что рассечение заросло. Мне кошмарно стыдно за побои. Я не перестану тонуть в своем проступке.

— Да, — легко отвечает, — Заниматься с Ленновски, отдыхать, почаще дышать свежим воздухом, завтракать, обедать и ужинать: восстанавливаться. Тебе только это и нужно, котенок.

Я не согласна. У меня не выйдет взять на себя все хозяйство, но часть — определенно. Я действительно была совсем дохлой после больницы. Прошел месяц, через два дня май, я немного окрепла, поэтому могу брать рутину. Еще и образование... я слабо усваиваю информацию, а подготовка к вступительным экзаменам — штука выматывающая. Однако откладывать учебу опять на год — бред. Я приложу усилия: там как пойдет. Возможно, я начала взымать с себя слишком много, с учетом того, что еще вчера стояла на водохранилище.

В один момент тебе кажется, что света нет. Теперь я знаю, что порой нужно подождать, потому что солнце обязательно выйдет. Вот оно: светит сейчас. Я бы точно не выбрала быть размолотой на куски, если бы мне позволили заглянуть в будущее, где мы с Куртом стоим под душем и дразним друг друга.

Я хорошо помню тот день, когда впервые решила пойти к примирению. Курт все обломал своими скелетами в шкафу. Тогда я размышляла, что хочу его простить из-за того, как он ради меня старается. А сейчас я хочу его простить из-за любви: исключительно чистое намерение, не наделенное неким долгом перед его мучениями.

Снова путаюсь, теряюсь в словах. Вместо речи касаюсь его мизинца своим: переплетаю их. Парень закусывает губу от этого жеста, собирается что-то произнести, вот только...

— Хрена что вы делаете! — выпаливает Мэт, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Курт сразу хватается за мои плечи, дабы предотвратить падение, и прожигает друга яростным взглядом. Друга, который не дает опомниться, как заявляет:

— Чудики, я с вами!

Он живо убегает, пока я растерянно обрабатываю случившееся. Курт смыкает челюсть, а Мэт влетает в комнату вновь, но со Стичем под подмышкой — будто тот Чихуахуа, а не Сибу Ину. Я пищу, когда они оба, без спроса, попадают к нам, вставая под струи с возбужденными лицами. Тут не описать эмоции Курта. Представьте, что вы кого-то ненавидите, но его поведение — ни капли не сюрприз. Он даже не хочет расшибить его голову о плитку: скорее хочет расшибиться сам.

— Мэт, твою, сука, мать, — выдавливает через зубы, скрипя голосом.

У кого-то из ноздрей скоро пойдет пар...

Мэт переступает на пятках, хлюпая водой. Стич опять высунул язык и глядит на меня с обожанием: ему наплевать что происходит, он в восторге от всего. Это так убивает, ведь раньше он не особо любил мыться. Его обделяли любовью кошмарно долго, поэтому он жадно проглатывает ее, соглашается на все.

— Ой, не врите, что я тут что-то попортил. У вас нет романтикá! Вы привыкаете друг к другу, так что я тут не мешаю! — обращается по большей мере к Курту, переодически плюясь водой.

Это правда. Мы с Куртом на стадии приспособления, которая продлится немало. Вчера, когда приехала доставка, мы ужинали вплотную, но в этом не было чего-то интимного. Любовь, которая выживает в преградах. Нам приходится бесконечно смотреть под ноги, чтобы не попасться на капкан: как полчаса назад. Оба неумелые. Смахиваем на слепых котят. Тыкаемся мордами в пространстве, пытаясь найти тропинку друг к другу.

— Ты же не можешь быть другим, да? — риторически вздыхает Курт, протирая лоб.

Место под душем сократилось. Мы стоим в тесном кругу, а между нами помещен Стич, который переодически вертит носиком, заглядывая на всех поочередно.

Голубая майка и джинсовые шорты Мэта облепляют плотненькое тело. Я пропитываюсь к нему сильнейшей нежностью. Ведь не будет так себя вести тот, кому я неприятна. Ему не все равно. Он не придурок и вытворяет свои выкрутасы не из глупости. Все это из любви, из стремления сделать нас с Куртом счастливее. Как умеет.

— Чейз щас подгонит, — Мэт игнорирует вопрос, и мы с Куртом вскидываем брови, — Жаль не успел на купы-купы.

— Чейз?! — рычит Курт.

— Купы-купы? — тихо повторяю я.

— Ему нужно посмотреть на вас лично, а ты как думал! — ахает, обнимая щенка предплечьями, — Я ночью ему написал. Прискачет с вкуснятиной какой, и мы с вами завалимся сериальчик смотреть. Лучшая суббота!

Курт закипает: сжимает кулаки и выглядит, как крышка кипящего чайника. Начинает трястись все чаще и чаще, от стоп до макушки, пока не отчеканивает:

— Вы оба упретесь вечером!

— А Бо этого хочет? — вдруг хмыкает Мэт.

Курт застывает и переводит на меня глаза: его накрывает тревога от того, что он решал все сам, не интересовался мнением.

Я на секундочку напомню: на нас льются тёплые потоки, под которыми ведутся яркие беседы, а в центре всего пес. По нам плачет дурка... но я бы ничего не изменила.

— Я была бы рада, если бы Мэт пробыл здесь все выходные, — стеснительно высказываю, — А с понедельника мы с тобой вдвоем.

Компания Мэта посодействует нашей адаптации. Я не уверена, что мы готовы остаться наедине сейчас. К началу рабочей недели освоимся. Если у нас появится острое желание побыть без лишних глаз: никто нам пути не перекроет. Запремся в спальне и поговорим, помолчим, обнимемся: ребята и прикола не отпустят, наоборот затихнут, чтобы наш хрупкий миг не разрушить.

— Хорошо, конечно, — кивает парень, — Как тебе будет лучше, милая.

— А чего шампунь не наливаем? — зевает Мэт сразу после слов.

Курт резко шипит:

— Я тебе его сейчас в пасть залью!

— Неаппетитно, — фыркает друг, и мы слышим звонок двери, — О! Чейз! Он успел, поучаствует в купы-купы!

Курт приоткрывает рот, когда Мэт вышагивает из душа: он не пользуется полотенцем, таща по всей квартире дорогу стекающей воды. Я посмеиваюсь, что моментально послабляет злость парня. Он вырубает кран и осторожно касается лица. Такой красивый и родной. Самый любимый.

— Тебе комфортно с Чейзом? Я выгоню его, если что-то не так, — шепчет.

— Мне замечательно, — сглатываю, кусая губу, — Я вас люблю. И вы меня... Вы тоже. Это хорошо.

Курт расслабляется и будто трепещет внутри от признания.

— Тебя очень любят, — нежно подчеркивает, — Принесу тебе сухое. Но мне нужно раздеться, чтобы не затопить квартиру полностью, ладно? Отвернись, пожалуйста, я быстро и тут же выйду.

Так и поступаем. Я обнимаю себя, ощущая шевеление поодаль. Курт прикрыл дверь и скинул с себя все, положив это в раковину. Он возвращается в свежем и кладет мои вещи на сушилку, прежде чем удалиться. Я быстро управляюсь и выхожу, промакивая локоны. Картина маслом: Мэт нехотя вытирает лужи с пола, Курт надзирает, а Чейз широко улыбается при моем появлении.

— Кусака, — растягивает, шагая вперед, — Оставишь следы зубок, если обниму?

Курт напрягается. Я почесываю влажный затылок и посмеиваюсь, давая добро.

— Проверь.

Он подходит ко мне и аккуратно втягивает в руки, чуть отрывая от пола, покачиваясь. Я всерьез задумываюсь над тем, чтобы прикусить его плечо... было бы весело, да?

Когда-то мы с этим громилой дрались и ругались. Он кричал, оскорблял: всего-то полгода назад. А сейчас лучи солнца, пробивающиеся из окна кухни, греют наши объятия. Мир такой странный. Непредсказуемый. Сотни развилок: неизвестно, что они содержат. Порой одно столкновение взглядов открывает тебе огромный мир, отличающийся от привычного. Так случилось с Куртом. Я должна говорить, что жалею о нашей встрече, но язык не поворачивается. В то же время я не утверждаю, что не жалею. Я пока в прострации.

— Отлипни уже, его вон порвет через секунду, — ворчит Мэт, и Чейз сразу отстраняется, озираясь в малом страхе.

Он до сих пор побаивается Курта, хоть и не так, как раньше. Это забавно: я не предполагала, что буду посмеиваться с чего-то подобного.

— Я купил всякой всячины, — Чейз словно заглаживает вину перед парнем, — Готовить не надо.

— У меня все в порядке со зрением, — слегка раздраженно процеживает Курт, пялясь на три набитых пакета.

Да тут еды для слона...

Так кажется ровно до присеста за сериал. Мэт идет выгуливать Стича, а затем мы расставляем коробки с покупной едой на подлокотниках и столе. Тут и роллы, и лапша разная, и шашлычки из курицы и креветок, чипсы, соки, содовые, салаты. У меня слюнки текут, вровень Стичу, которому велено жевать корм.

Чейз и Мэт находятся по краям, а мы с Куртом посередине. Я кладу голову на его плечо и поджимаю колени к груди. Ребята посматривают за нами в восхищении, иногда переглядываясь для «незаметных» подмигиваний, которые смешат даже Курта: настолько они тупые. Мы врубаем выбранный мною сериал, где нет криминала. Не пошлая комедия с интересным сюжетом. Хватаем понравившуюся еду и уплетаем ее без устали, наслаждаясь часами. Хохочем, переговариваемся, обсуждаем: вместе. Курт теряет агрессию к парням, так что все проходит более чем мирно. Его не злит и то, как Мэт приглашает меня на танцы в момент заставок с веселой музыкой. Я стесняюсь, но поддаюсь ему. Он исполняет чечетку, при этом держа меня за руки, подгоняя повторять движения. Я мельком смотрю на Курта. В янтарных глазах блистает чувство, сопоставимое с исполнявшейся заветной мечтой, которая, по ощущениям, была неисполнимой. Он не фыркает, когда Мэт, под вечер, подхватывает меня на руки и ненавязчиво кружит, неустанно выдавая свои лучшие анекдоты. Вот несколько:

— Почему черепашки ниндзя нападают вчетвером? — пауза, — Потому что у них учитель крыса!

— Как называют человека, который продал свою печень? — затишье, — Обеспеченный!

— Как называются деньги, которым страшно? — всеобщие вздохи, — Ссущие копейки!

К вечеру сериал надоедает. Чейз включает музыку с телефона. Мы слушаем «Sailor song» Gigi Perez на репите, потому что она не беспокоит. Делимся историями. Я вывожу узоры на большой ладони указательным пальцем и смеюсь, поглаживая Стича на коленях. Усмешки парня раздаются прямо над ухом, как и хриплые ответы. Я погружаюсь в это без остатка, примыкая к его боку спиной.

— Короче, я ей говорю: «Ну что, как это было? Твоя очередь» — тараторит Чейз, опираясь о барную стойку, — А она: «Чувак, мы тупо тусили, отвянь». А ниче, что я ее целовал на этой парковке секунду назад?! — ахает, — Я рассчитывал, что мы потом займемся мной, например! Кто обо мне подумает? Это как так?!

Он вуалирует рассказ. Заменяет прямые вещи отстраненными. «Целовал». Ну, фактически да, но не в губы на лице. Благодаря подбору выражений я не напрягаюсь, со мной все хорошо. Более чем хорошо. Курт робко просовывает предплечье между мной и диваном, зависая, чтобы получить мое согласие, либо отказ. Я тяну его предплечье, и он окольцовывает им мое тело, сдвигая меня чуть ближе к себе и помещая подбородок на макушку. Я нежусь в его хватке, без преувеличений.

— Это все потому, что ты не пользовался моими подкатами! — прыскает Мэт, демонстрируя, что для него все очевидно, — Ни одна девушка от них не устоит.

— Только не это... — ворчит Курт.

— А? Какие подкаты? — загораюсь.

— Бо, поверь... — Чейз закатывает глаза, но Мэт его перебивает.

— У тебя есть карандаш? Потому что я хочу стереть твое прошлое и написать наше будущее.

Ребята утомленно стонут, так как, видимо, слышали уроки от Мэта сто миллиардов раз. А я хочу поддержать, ведь это безумно мило. Да, меня бы не зацепило: скорее я бы рассмеялась по-доброму. Но Мэт свято верит, что это чудесный способ привлечь девушку, так пускай верит дальше: он такой, какой есть, ему не нужно менять себя.

— Это так красиво, — сообщаю, — Невероятно. У тебя есть еще в запасе?

Мэт воодушевляется и инициативно накидывает:

— Ты маг? Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, все остальные исчезают.

Он ожидает моей реакции с рьяной надеждой: чипсы прекратил есть, что чудо. Я улыбаюсь, поощряя:

— Замечательно. Ты прекрасный, Мэт.

Курт позади застывает, погружаясь в какие-то размышления. Чейз вылупляется, разводя руками.

— Камон, Кусака! Ты шутишь?

— Нет, — жму плечами, — Звучит тепло, позитивно. Парням стоит быть менее дерзкими при знакомстве с девушками: это не всегда оказывает положительный эффект.

Чейз тоже задумывается, а я полагаю, что переборщила в поддержке Мэта...

— Спасибо, сюрпризик, — расплывается, — Всегда на моей стороне.

— Обращайся, — неловко бурчу.

Чейз смотрит на время и расстроенно хнычет:

— Пора домой, ехать час. Ты со мной?

— Неа, я завтра уеду, — довольно отзывается Мэт, — В понедельник увидимся в зале, ага?

— Да ни за что, — ворчит, проверяя карманы черного худи, — Ты тут кайфовал, а я за тебя помещение открывал и закрывал. Меня теперь тошнит от вида груш. Потом пересечемся.

Чейз дает мне пять, жмет руку Курту, толкает Мэта, который толкает его, и совсем скоро мы с парнем закрываемся в спальне. Мэт идет на вечернюю прогулку со Стичем. Я без задних мыслей плюхаюсь на матрас, но затем слышу шаткое:

— Ты все еще хочешь спать вместе? Я принесу второе одеяло, конечно. Но ты хочешь? Правда?

Он стоит у шкафа: ночной свет с балкона играется с половиной лица. У меня под кожей бегут мурашки. Курт думал, что утренний инцидент отнял у нас совместный сон.

— Конечно я хочу, — аккуратно заверяю, — Неси одеяло. Я тебя не боюсь. Я боюсь, но не тебя, пойми меня, пожалуйста.

— Я понимаю, — хрипло шепчет и мнется, добавляя еще тише, — Просто переживаю о тебе. Мне важно, чтобы тебе было так комфортно, как это возможно в нынешнем положении.

— Мне комфортно с тобой, — вылетает само по себе, бездумно, что сотрясает нас обоих, — Но если тебе некомфортно со мной, то ты дай знать...

Курт покидает спальню так же быстро, как возвращается. Заносит одеяло, которое было на моей кровати, и ложится рядом, кутая меня заботливыми движениями, отвечая:

— Мне ты нужна. Везде ты, девочка.

Я роняю лоб на его ключицы. Не верится, что все взаправду. Так страшно проснуться без парня. Место, где его нет, — априори отвратительное место. Я люблю Курта до потери сознания — это превосходит все обиды. Во мне много недоверия и боли к нему, есть претензии, но я люблю — вот, что главнее всего.

Кожу все еще покалывает от родного одеколона: я испытывала это при знакомстве и испытываю спустя полгода. В больнице считала, что глаза его обычные, как у всех: заблуждалась, саму себя убеждала во лжи. Этот янтарь, который сконцентрирован лишь на мне, не похож ни на что другое. Сердце колотится от глубины цвета и от того, как он сияет на моем лице.

Мы молчим, рассматривая друг друга. Курт робко заправляет волосы за ухо, спокойно моргая: будто доказывая, сам того не ведая, что таким образом он не моргал кошмарно долгий срок.

Я ощущаю острое желание поделиться с ним тем, что пришло в мозг. Он мне не верит больше, что справедливо и несправедливо одновременно.

— Мои объяснения воспринимаются тобой не так, как две недели назад, но я все же рискну, — шепчу, наблюдая, как парня настигают смешанные чувства, — Вспомни, пожалуйста, нашу поездку в Дервинг. Мы ругались и ты выдал, что жалеешь о том, что предотвратил поступок Эрика. Помнишь? Ты был злой и наговорил гадостей.

Его брови сводятся, а дыхание утрачивает ровность.

— Помню, — виноватый тон.

— Ты через несколько часов забрал свои слова назад. Говорил, что не понимал, что на тебя нашло, — мягко, неторопливо толкую, — Ты имел в виду те едкие слова? Или нет?

— Нет, я не жалел и не жалею, что появился в тот день в твоем доме, — мотает головой, сглатывая, — Я действительно не знаю, зачем так повел себя в Дервинге. Мне стыдно.

Я дотрагиваюсь широкой груди, и он, без промедлений, накрывает мою руку своей ладонью, слегка сжимая.

— Вот и я не имела в виду те свои ядовитые крики, — Курт прекращает моргать, анализируя со скоростью метеора, — Я завалила тебя этим, но на самом деле говорила ложь. Я не стыдилась тебя ни разу за все отношения: наоборот, я стыдилась себя, — делюсь искренне, получая сбитое с толку лицо, недоумение, — Ты умный, красивый и образованной. Мы ходили в ботанический сад, где ты рассказывал о диких волках, и я тобой восхищалась, потому что мне известны только сюжеты книг. Мы шли в место, где были красивые девушки, и я стеснялась себя, ведь ты невероятный, а я, на твоем фоне... я тебе не подхожу, Курт.

— Это неправда, прекрати, не вздумай, — тихо прерывает внахлест, с оттенком судорожности, — Я не встречал никого красивее тебя, ты самая удивительная девушка в моих глазах, да и не только в моих...

— Дослушай, пожалуйста, — вздыхаю, — Моя речь не для того, чтобы ты утешал. Ты лгал в Дервинге, а я лгала в тот вечер, чтобы тебя ранить — мне очень совестно, поверь, это сжирает. Ты не обосновываешься на работе, потому что она тебе не подходит, а еще между нами черти что, и это не позволяет тебе нормально функционировать. Ты не помойный боец, ты достойный мужчина, Курт. Я не стеснялась тебя перед друзьями. И я любила и люблю тебя. Трудно мне доверять, знаю. И мне трудно тебе. Пока не представляю, как останусь в понедельник дома одна. Но я пытаюсь тебе доверять. Прошу, попытайся и ты. Не заводи себя в чащу леса, откуда сложно выбраться. Я клянусь, что лгала тебе. И клянусь, что люблю тебя. Когда-то я поверила тебе. Ответь мне тем же, постепенно, — он осмысливает так быстро, как способен, наполненный нуждой, не отпуская мою руку от своей груди, — У нас с тобой нет других вариантов: мы либо идем друг к другу, либо тянем друг друга в прошлое, — жмурюсь и не идеализирую, — Знаю за себя, что настанет день, когда я нас туда потяну. Я выстраиваю свою рациональность по кирпичику, но у меня нет цемента, так что постройка неустойчива, может развалиться. Я копаюсь в этом бардаке, чтобы больше не отталкивать того, без кого я жить не способна. И все же я могу сорваться в то отчаяние, не специально, от бессилия. Но в остальном: я буду стараться тебе верить, как верила до всего ужаса. И ты...ты...ты тоже...

— Я тоже, — бегло отзывается и сдвигает меня ближе к себе, на что я охотно поддаюсь, — Я буду стараться, я все понял. Я тебя люблю. Ты чудесная девочка, я тебя невероятно люблю. Спасибо тебе, Бо.

Курт коротко содрогается от моего всхлипа и целует плечо, поглаживая по спине. Шепчет и шепчет, перенимая эстафету длинных монологов:

— Если ты нас потянешь, то я буду тянуть в другую сторону, и я вытяну. Не переживай об этом. Я буду напоминать себе твои слова, чтобы верить, что ты не нарочно. Я сомневался вчера, невероятно. А сегодня ты согласилась на душ, и я понял, что ты бы не пошла на это, если бы все было так, как в моей голове. Если бы я тебе был неприятен, ты бы точно отказалась. Я предлагал не ради проверки, я лишь потом это обмозговал. День был каким-то удивительным. Не из-за тех придурков, хотя они... они хорошие, — непросто признает, что уже победа, — Все было удивительным из-за тебя. Ты посмеивалась при мне, дразнила, о чем я не мечтал уже. Ты со мной была, так вжалась в меня: я влюблен во все, что у нас было сегодня, мне не хватало нас, я скучал, Бо, очень скучал, три месяца без чего-то такого. Я знаю, что у нас куча дерьмовых проблем, но я буду бороться, если это означает, что мы будем лежать вот так, как сейчас, еще много раз. И я вижу, как ты сражаешься, я тобой горжусь, если моя гордость что-то значит, то знай, что я невозможно тобой горжусь, котенок. Я постараюсь убрать из мыслей то, что ты тогда мне сказала. Постараюсь, Бо. Я тебя люблю.

— Я люблю тебя, Курт, — обвиваю шею и утыкаю туда же нос, отчего он окутывает меня руками более чувственно, — Я хочу, чтобы у нас получилось.