Разрушение

За 24 года я был зол множество раз.

Но ни одна злость не сравнится с той, когда обижают эту прекрасную девушку, которую я возьму в жены, если она не изменит решение остаться со мной.

Я уже не прошлый Курт, я перелопатил свой тяжелый характер, однако единственное, что я никогда не трону, да оно и не тронется само — защищать тех, кого я люблю. А Беатрис Аттвуд я люблю до такой силы, что носи она мою фамилию — мне будет ни черта не достаточно единства.

Я делаю глубокий выдох, меня трясет внутри последний час, но показать это — последнее, что требуется. Бо бледнеет и даже не моргает. Она присаживается, чтобы поднять мобильный, и я тяну ее в свои руки. Кладу ладонь на щеку и принуждаю смотреть на меня. Ей ужасно — вот это верное описание. Мне тоже, но сейчас вообще не обо мне и не про меня. Сейчас это о ней.

— Я провожу тебя до машины, — инструктирую, поглаживая по спине, — Ты сядешь там, выпьешь таблетку и будешь ждать меня. Это ясно?

Я разорвусь от агрессии: вишу на грани. Она жила с манипулятором, тираном и насильником. Я отпустил ее сюда. Недоглядел в очередной сраный раз. Порой кажется, что я вообще ни на что не способен. Но у меня бы не вышло пресечь это общение. Я был полностью бессилен.

И я отыграюсь за все по полной программе.

— Нет, — вдруг смыкает зубы, к красивым глазам приливает...ярость, — Я буду здесь, и я выскажу этому дерьму все, что я хочу высказать!

Мои брови ползут вверх, а слова теряются. Я не привык видеть ее такой: она бывала рассерженной, но в милой форме... если не брать в расчет тот наш вечер, где я вскрыл все карты, но это отдельная тема.

— Девочка...

Меня прерывает звук двери. Ублюдок выходит в одних серых домашних штанах и застывает при виде нас.

Я клянусь, что еле сдерживаюсь от желания вышибить его мозги незамедлительно. Но не при Бо. Я дам ей весь комфорт в мире, каких бы стараний над собой мне это не стоило.

— Вот оно как, — усмехается с ядом, упираясь языком в щеку, — А я то думал: где ты шлялась. Все ясно.

Ты будешь харкать кровью, ублюдок.

— Собираешься помыкать мной снова, да? — неожиданно бросает в ответ, пока я держу ее за талию, — Учить меня манерам? Рассказывать, что мое окружение — отбросы? Когда сам, твою драную мать, изнасиловал Анну?!

Билл перестает дышать, гримаса презрения исчезает, а Бо продолжает через зубы:

— Ты гребаная скотина, сделал с ней это из-за того, что она тебя не выбрала, оставил в ней ребенка, а потом центр открыл и хорошеньким стал?! — я сглатываю, когда девушка шагает вперед и выставляет палец, повышая голос до убийственного гнева, — От этих дьяволов ты на рыбалку сбегаешь?! Сам так говорил! Ты, больная тварь, еще смеешь рядом с девушками из группы поддержки ошиваться?! Маршмеллоу всем жарить свои поганые?! А не запихнуть ли их тебе в задницу, Сука?!

Вау... похоже невинный котенок стал злой кошкой....

Я не торможу ее. Стою, внутренне разинув рот. Ей нужно высказать всю свою боль: он над ней здесь издевался. И после того, как она завершит, я приступлю к своей части.

Меня утешает то, что она позволяет себе выпаливать эти вещи без страха, прекрасно зная, что я прямо за ней, дабы вовремя укрыть ее от возможной грубости.

Бо...чувствует со мной безопасность. Я только от этого хочу рассыпаться по полу в благодарности. Я был уверен, что она больше не ощутит меня своей защитой.

— Отправляешь меня к психологам, которые проводят непонятные терапии, копаются в моей голове и вытаскиваю все то, что лишнее для тебя, по твоей указке! Я больше недели жила под твоим гнетом и лишь сейчас поняла, кто ты такой на самом деле! Я всем твоим словам верила беспрекословно! Я верила насильнику, я с ним рядом дышала!

Билл жмурится, а я все гляжу на эту поразительно сильную женщину, которая даже не подозревает, что именно сделала. Буквально: перевернула свое израненное мышление, изничтожила веру в тот идиотизм за секунды. Знаю, что не до конца, и все равно...Господи, я так сильно ее люблю.

Пожалуйста, пусть она не переосмыслит свое отношение ко мне. Я не вынесу этого снова.

— Открой свою мерзкую пасть и объясняй что ты за мразь такая, потому что вот он, — указывает на меня, — Явно хочет тебя раскрошить и явно держится с трудом, так что дай мне ответы!

Это нормально, что я сейчас особенно сильно хочу ее зацеловать, да? Не предполагал, что меня может так увлечь ее злость. Она говорила мне терзающие вещи в нашу последнюю встречу, но они были кинуты в отчаянии и горе. Сейчас не так. Бо совсем не собирается плакать, не истерит. Просто хочет втащить ему и не так, как мне, не пощечину. Кулаком с размаху. Я всерьез готовлюсь к тому, чтобы не позволить ей к нему приблизиться. Это небезопасно. Не допущу.

— Я оступился, — прислоняется к стене и отводит взгляд, — Серьезный проступок. Это было единожды. Я был разбит ее изменой, ушел к отцу, взял у него порошок, принял, а затем пошел к ней домой, чтобы поговорить. И там все случилось. Я осознал утром. Себя гнобил. За человека не считал. Через месяц умер отец. Я скатился в яму ненависти к себе и решил открыть центр, чтобы хотя бы немного заглушить муки совести. Наркотики меня не оправдывают, но без них я ни разу не делал чего-то такого, не хотел, не выходил из себя, — Бо впивается ногтями в ладони, дыша невпопад, — А ты...тебя я действительно хотел исправить. Я понимал, что веду себя местами неправильно, но... не знаю, все это затянулось, я не знал, как тебя отвязать от него, — говорит про меня и покачивает головой, — Был грубым, чтобы ты быстрее перестала о нем думать, на нас сконцентрировалась...

— Ты меня ломал! — кричит, протестуя, — Ты говорил, что я никому не нужна, кроме тебя!

Он поджимает губы, слабо кивая.

— Это правда, как бы тебе в нее верить не хотелось, — Бо сжимается, а я шагаю вперед, сразу прижимая ее спину к своей груди, горя от того дерьма, которое он выкидывает, — Ты не нужна тому, кто не может обеспечить твою безопасность. А семья его, Бо, тебе сочувствует...

— Закрой рот, — низменно рычу, прежде чем смог бы себя остановить, — Не смей, черт подери, говорить ей такое.

— Конечно, тебе ведь невыгодно, чтобы она глаза открывала, — устало бросает, — Забирай уже. Постарался, вернул.

— Я не какая-то вещь, которую из руки в руки передают! — выпаливает девушка, которую я крепко окольцовываю предплечьем, — Это мое решение: вернуться к тому, кого я люблю.

— И на чем оно основано? — прыскает, — На том, что я тебе палец не замотал, — обращает внимание на деталь, а я уже колочусь в агонии, — Ты его не любишь, ты уходишь к тому, кто тебе потакает, Бо. Никакой любви в тебе нет. С ним проще по быту, вот и все. Поэтому ты придумала, что чувства к нему питаешь.

Мы сойдем с ума, если я тоже начну доверять его словам. Но именно это высказывание пробирается к моему мозгу лозой и пережимает какую-то из извилин до летального исхода. Я тяжело сглатываю, опуская взгляд на макушку девушки. Бо выпаливает:

— Ты ни хрена не знаешь! Я о нем думала ежесекундно, с самого начала нашего с тобой знакомства я думала лишь о Курте! Ты мне неважен был, я в тебе покой искала, а Курта я любила и люблю, больше этого не отрицаю в себе! — она поворачивает в моих руках, задирая нос, сбито выдавливая, — Не убей его, Курт. Поклянись мне, что не убьешь его. Я пойду в машину, делай тут что задумал, он заслужил. Но никаких смертей и инвалидностей, я уйду от тебя, я сразу уйду, Курт.

— Никаких смертей, — мигом отзываюсь, прямо ей в глаза, — Я клянусь.

— Вы спятили, да? — посмеивается Билл, — Если ты меня ударишь, я пойду в полицию и солью то, как ты грохнул пятерых. Включи башку.

Пальцы Бо тут же цепляются за мою футболку, а лицо наполняется замешательством и страхом. Я прижимаю губы к ее голове и смотрю на ублюдка, произнося абсолютно размеренно:

— У тебя нет доказательств. А у меня есть свидетель: Анна Блоусом. Навредишь мне или моей девушке: я развалю твой центр, — урод сжимает зубы, — Я расклею по всему городу листовки с твоей рожей, под которой будет надпись: «Изнасиловал девушку и ведет группу поддержки для жертв насилия». Все родители и близкие посетительниц центра захотят тебя сжечь заживо, и ты соберешься уехать из страны, но не успеешь. Я повешу на тебя что-то другое: например оборот наркоты. Отправлю всем пограничным постам официальное письмо, прямо с рабочего места: должность позволяет. Мои знакомые люди нафаршируют все места, которые ты посещаешь, килограммами порошка, так что улики найдутся. Ты сядешь надолго, а когда выйдешь: не сможешь устроиться ни на одну работу. Тебя никуда не возьмут, ведь и об этом я позабочусь: придам твоей истории огласку в интернете, который все помнит. И даже тогда, когда ты будешь забит в угол, я приду, чтобы изничтожить тебя сильнее, потому что ты потревожил Бо, а тревожить ее нельзя. Я стану твоим личным кошмаром, — он уже знает ответ, хотя и не выглядит напуганным, — Так что ты выберешь? Плеваться сгустками крови или тот вариант, который я описал?

Билл протирает лицо в молчании и кивает на выдохе, смиренно соглашаясь с тем, что вариантов у него нет. Он не трус, побоев не боится, и так даже интереснее: я его бояться заставлю.

Бо отдаляется и шепчет:

— Ключи от машины, пожалуйста.

Я сразу достаю их и чувствую укол тревоги, но она развеивает страх:

— Закажу еду, как ты и предлагал. Возьму что-то, что мы оба любим. Приходи скорее, пожалуйста, и не забывай о том, что я говорила.

Я ее в этот момент хочу на руки поднять и сжать, зацеловать, обласкать. Не уйдет. Не боится. Что-то нереальное. Ей в какой-то мере даже полегчало: ведь о преступлениях никто не узнает.

Бо шагает на выход, но тормозит в пороге с уточнением:

— Джил знает правду про Анну?

— Не знает, — тихо отвечает Билл, беззлобно, — Ты в центр не суйся. Тебя видеть больше не хочу.

Девушка вскидывает руками с шокированным смешком:

— Все взаимно, гандон. Наслаждайся. Карма — та еще сука.

Пожалуйста, пусть она выйдет за меня замуж.

Я без понятия какого хрена меня настолько подчиняет эта ее сторона: я бесконечно и безнадежно влюблен в любую версию Беатрис Аттвуд. Вероятно, она будет подавленна тем, какой была в эти двадцать минут, но я точно знаю, что дам ей знать, как это прекрасно. Ведь то, что она себя отпустила, позволит ей ощущать себя увереннее. Прежде Бо страшилась подраться со мной в шутку, была зажата, вечно сомневалась, заковывала себя в рамки, и теперь это меняется. Она такая, какая есть, я отчаянно жаждал ее раскованности и очень счастлив, что ей станет проще.

Я больше всего на свете желаю, чтобы она улыбалась и дышала свободно. Без разницы, если это будет не со мной. Я просто хочу, чтобы Бо жила самой лучшей жизнью.

Девушка сжимает ключи и выходит из квартиры, а ко мне возвращается жгучая смесь. Он почти свел ее в могилу, она без заминок пошла на смерть, и это не то, что я прощу.

— С точки зрения психологии, Билл... как думаешь, нескрываемая ярость — плохое чувство?

Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, процеживая:

— Очень плохое. Вредит окружающим.

— Хм, — направляюсь в его сторону и заявляю, оказавшись рядом, — Тогда это то, что мне подходит.

Я хватаюсь за его шею и оттаскиваю от стены, швыряя на пол самым неаккуратным жестом, отчего он валится с шипением, грохотом.

— Ты ее разбил, когда она разбита была, — выговариваю басом, садясь сверху, — За это я тебя размажу.

Первый удар приходится на лицо, с размаху. По квартире разносится стон и хруст. Минус нос: потрясающе. Еще один хлопок, еще и еще: они граничат с моими бездумными хрипами и руганью. Он не отбивается, что даже разочаровывает.

Ставлю на ноги, рывком, отчего урод пошатывается. Ударяю снова, и он безвольно падает на пол. Я нависаю над ним, принимаясь за вторую половину лица, и он скулит:

— Хватит.

Я сжимаю его подбородок, все пальцы пачкаются кровью. Смотрю в заплывшие глаза и рычу:

— Мало. Проси лучше.

Он сжимает зубы, которые я пощадил, и говорит в унижении:

— Пожалуйста. Прекрати.

Я бил бы его часами, но он умрет и Бо меня за это не простит. Она за прошлое не простила и не факт, что когда-то отпустит это полностью. Я не добавлю нового. Я ее не потеряю.

Встаю и пинаю его ногой в торс. Из него вылетает все дыхание, а из порванных опухших губ выходит всхлип. Я вынимаю бумажник из заднего кармана джинсов, кидаю несколько купюр за подарок для Мии, промываю костяшки под краном кухонной мойки, забираю рюкзак Бо и покидаю квартиру без лишних слов. Мне так мало того, что я сделал. Он заслужил мучиться дольше.

Душа успокаивается при виде девушки, что сидит на пассажирском сиденье, в телефоне. Я говорю первее, когда залажу за руль:

— Я не нарушил слово.

Бо скромно кивает и тянется ко мне с телефоном, показывая:

— Вот. Тут три китайских лапши, лимонады и две большие пиццы... я подумала, что Мэта обделить нельзя... как-то так. У тебя... есть деньги на это? Заказ можно отменить, если я взяла что-то неправильно...

— У меня есть деньги, и не спрашивай об этом мужчину, — хмурюсь и касаюсь ее лица, подзывая посмотреть мне в глаза.

Она совсем устала. У меня сердце сжимается от этого потухшего взгляда. Столько сегодня произошло... будто не день прошел, а вечность. Чуть не оборвать жизнь, провести три эмоциональных разговора, узнать, что тот ублюдок — ничуть не хорошенький мальчик. Я пытаюсь вспомнить вырезки из электронных учебников, которые откопал в Гугле. Смотрел разные: «Как вести себя с человеком, подвергшимся сексуальному насилию», «Как вести себя с близким родственником, у которого наблюдаются суицидальные наклонности», «Как позаботиться о человеке с депрессией». Я их тоннами поглощал, но, если честно, многое не подходило. Почти все не подходило. Потому что Бо меня к себе не подпускала, она не разрешала мне говорить с ней, поэтому я держался поодаль, чтобы не навредить, а следом она ушла.

Я был в аду. Тот вечер стал фатальным. Меня разрывало всю ночь, до утра, а ведь нужно было идти на работу: и я пошел. Умылся и сел в машину. Выбора то нет.

Я думаю, что именно это и характеризует тебя, как мужчину. Справляться, когда невозможно справиться. Я тогда представил: а вот не уйди Бо, будь она со мной, и случилось бы что-то, что меня бы убило. Я бы что сделал? Завалился плакать и деньги бы домой перестал носить? Ведь нельзя так, я же не мальчонка. Поэтому взял себя в руки и погрузился в бумаги, как бы внутри не изрывался. Себе повторял: образование, ей нужно оплатить образование, как минимум образование. Я обещал.

Но сколько бы я не твердил прекратить слезы, они ночью вырвались и душили. Я все не мог принять, что Бо меня правда жалела все отношения, что не любила совсем, что ей я не нужен был никогда. И я стал искать намеки. Нашел везде. В наш первый раз она плакала в конце и меня заверяла, что это от усталости. Нет, вранье. Она осознала, что отдала себя тому, кто ей противен, из сочувствия отдала. Или, к примеру, когда она готовила торт для моей мамы. Пожалела меня, видела, что я себя потерял, после встречи с отцом в магазине, и посочувствовала. Я был так счастлив, что меня любят. А потом это отняли. И во всех прочих наших моментах, везде, абсолютно в каждом дне я откопал отсутствие истинных чувств.

Теперь она говорит, что то было ложью. Я правда не знаю. Я запутан. Ей ведь за меня действительно стыдно, я ей не подхожу и я ее не достоин. Я ничего не понимаю, но она здесь, со мной, а я об этом уже и мечтать не мог. Я так хочу, чтобы она правда меня любила.

— Мы можем поговорить о чем-то или помолчать, — предлагаю уверенно, хотя ни черта я не уверен, — Мы можем поехать к нам домой, или куда ты скажешь... вместе или не вместе...

— Вместе, домой, — отвечает без раздумий, отчего дышать становится легче, — Если ты не против.

Вот, что с ней сделал этот ублюдок. Она сомневается, что нужна мне.

Это какой-то бред высшего уровня.

— Я тебя люблю, — объясняю, не отводя взгляд, — Я не буду против. Никогда. Потому что я тебя очень люблю, Бо.

Она чувственно кивает и отстраняется, чтобы пристегнуться и потупить глаза к ногам. Я не знаю что мы будем делать со всем этим бардаком дальше, как мы справимся, но я постараюсь: больше, чем раньше, если требуется, если это не воспримется навязчиво. Слова Билла не выходят из головы.

А что, если она страдала по мне, потому что с ним ей было плохо? Во мне спадает вся эйфория, мысли о свадьбе рассеиваются под гнетом реальности.

Я завожу авто и размышляю об этом дерьме всю дорогу. Я не был ей нужен: она так сказала. Призналась и себе, и мне. Сейчас поменяла мнение: неосознанно. Захотелось быть там, где теплее — и это неплохо, я не имею в виду, что Бо руководствовалась меркантильными помыслами, я о ней ни за что такое мнение не буду иметь. Но ведь она разломана, сама не понимает что делает. Бесконечно запутана. Поэтому она здесь? Потому что не разобралась в себе, а сердце рвалось туда, где с ним будут бережливы?

И она снова уйдёт? Через месяц-другой? Когда восстановится и все обмозгует? Ведь так и будет. Начнет сторониться после каждого приема у Ленновски. Я от начала знакомства считал, что вряд ли могу быть любим ей — и этот кошмар был явью.

Когда Бо высказала те гневные, искренние речи, я понял, что больше не разбираюсь в любви, все стало хуже в этом вопросе, чем до встречи с ней. Ведь если наша история — не любовь, — то что тогда такое любить? Если те ее живые глаза, утренние поцелуи, касания — означали жалость, — то есть ли любовь вообще?

Она разжевала мне про работу: почему у меня не получалось устроиться на новом месте. И в этом она точно права. Я не гожусь на что-то, кроме отстойника, но ведь я стараюсь... я на самом деле стараюсь.

Бо упрекнула тем, что вечно мне во всем помогала разбираться. Это сокрушило не меньше: я стеснялся спрашивать у нее что-то, боялся показаться идиотом. И боялся не зря. Мне так за многим хочется к ней обратиться, но я уже не смогу. Я ее достал своей тупой головой, она лишь делала вид, что рада рассказывать — опять же, проявляла жалость к брошенному мальчику. Меня рвет от того, что в ее глазах я никогда мужчиной не был. Но это моя вина. Я от нее не отвязывался, когда она того просила. Я все еще не отвязываюсь. Она мне нужна, я же ее люблю — это сильнее меня.

Мэт все последние дни скакал вокруг да около: подбадривал, брал на себя заботы со Стичем и глажкой моих вещей. Остальное на мне. Он стремился главенствовать в готовке, но мне нужно было занимать себя чем-то после работы, чтобы не закрываться в комнате и не впадать в истерику раньше назначенного. Он подбирал разные формулировки: порой нестандартные. Например, подбивал меня на идею завещания. Мол я выгляжу, как живой труп, а все еще ничего никому не отписал. Клянчил компенсацию за должность лучшего друга: дружить то со мной непросто. Это были шутки, конечно, он просто из кожи вон лез, чтобы я хотя бы раз улыбнулся. У него не вышло.

Когда Бо пришла за Стичем и позвонила в домофон, у меня сердце забилось бешено. Стоял там, в спальне, прижавшись к двери, и слушал ее голос. Меня потом не отпускало около двух часов. Мэт орал, что я идиот, раз не вышел. Я выйти хотел, но растерялся — мерзкое качество для мужчины, но я хотя бы честен. Пульс скакал, как проклятый, аж в висках долбило. Руки дрожали. Я не понимал. Я ничего не понимал. Я и сейчас мало понимаю.

Мэт убеждал:

— У нее к тебе любви вагон и сто маленьких тележек! Нет, сто тысяч! И не маленьких, а громадных!

Я молчал. Это было больно слышать.

— Встреться с ней! Поговори! Ты дебил реально! Она там плачет по тебе, о любви наконец заявляет, а ты тут стоишь, не дергаешься!

Он неправ. Я дергался. Меня нервные тики одолели, а рот я не разжимал, чтобы не разрыдаться.

— Сюрприз для него будет, — бормочет Бо, когда я торможу на парковке.

— Что? — часто моргаю.

— Мэт. Я ему не писала. Доставка час, а ехать тут недолго. Поэтому он, вероятно, удивится, когда нас вместе встретит, — тихо объясняет, — Не исключено, что полезет спать в нашу постель.

Она дразнит. Отвлекает нас. Я иду на это, как щенок, и мне не стыдно. Я скучал по тому, как она ворчит, я по всему в ней скучал.

— Мне придется вышвырнуть его, если он попытается. Его руки вечно пахнут чипсами.

— Так ты нюхаешь его руки? — отстегивает ремень и чуть щурится, — Давно? Хочешь поговорить об этом с мистером Ленновски?

Хамка. Любимая хамка. Ей всего-навсего стоит выкинуть что-то глупенькое, а у меня все пылать от любви и счастья начинает.

— Хочу поговорить об этом с полудурком, руки которого так воняют, что их и нюхать не надо, чтобы уловить, — уголки ее красивых губ приподнимаются на пару миллиметров от моих грубоватых выражений.

Это так красиво. Я не видел, как она улыбается, три месяца. Я говорю про полноценную улыбку. Но, даже сейчас, малый процент ее веселья, вкачивает в меня горячий раствор привязанности.

— Странно, ведь я не замечала, — слабо жмет плечом и открывает дверь.

Я вытаскиваю ключи, захватываю рюкзак и следую за ней, попутно нажимая на кнопку для блокировки Доджа, из-за чего машина позади пиликает.

— Он моет их, как только ты звонишь в домофон, — выдаю истину, ровняя свои широкие шаги с ее маленькими.

— Сейчас и проверим, — продолжает крайне утомленно, — Но если ты солгал, то спим мы в разных постелях.

Черт возьми, ему лучше хавать свои чипсы с крабом в данный момент, или я за себя не ручаюсь: запихну в глотку всю пачку за то, что подвел.

— Давай понесу, — аккуратно предлагаю, когда мы заходим в подъезд.

Она закусывает губу, разглядывая лестницы, которые в ее состоянии являются безмерным препятствием, особенно в эту секунду. Прошлые дни проходили не так насыщенно, у Бо были силы на подъем, но не сегодня. Я бы выбрал другую квартиру для съема, но в нашей просторнее и красивее, чем в прочих вариантах. И мне стоит покаяться: я надеялся, что так между нами будет больше контакта, что порой Бо «придется» брать на руки. Я хватался за все, жадно. Пожалуй, не прекращу хвататься. Мне всего с ней мало.

Девушка вдруг берет меня за руку, переплетая наши пальцы — не грубо, ласково, что превращает меня в труху от нежности.

— Мне нужно самой, — шепчет, — Но я буду благодарна, если ты дашь опору.

Я послушно и часто киваю. Выставляю предплечье, предлагая ей ухватиться за него, а не за ладонь, что она и делает. Медленно, но верно, без передышек, мы попадаем на четвертый этаж. Я еле держусь, чтобы не осыпать ее щеки поощряющими поцелуями, когда мы подходим к нашей двери, однако, вместо этого, тихо хвалю:

— Ты умница. Прекрасная, сильная девочка.

Она льнет к моему боку в каких-то теплых чувствах, и я готов умолять о том, чтобы это была любовь.

Проворачиваю ключ и мы заходим в квартиру, где Стич летит к нам со всех лап, а Мэт не отрывается от телека с футболом, бурча:

— Тащи сюда свои слезные глаза и все вываливай: увиделись или нет, пообщались ли, к чему пришли. Если не помирились, то я поеду закапывать Картера, меня достало, что вы оба ноете. И Бо тоже надаю, если свои слова о любви назад забрала.

Долбаная сука.

Моя грудь вздымается, я близок к тому, чтобы выбить из него всю дурь, но Бо прерывает мой запал легкой усмешкой:

— Что конкретно ты мне там надавать собрался?

Мэт ошарашено дергается и поворачивается к нам, роняя стеклянную тарелку с чипсами на пол: все рассыпается на ковре. Ладно, я его прощаю. Она будет спать со мной. Но вот картофель с пола ему придется сожрать.

— Вы че... че... вы че... — заикается, носясь по нам глазами в восторге, — Вы помирились?!?!

Я опять смотрю на Бо. Я не прекращу уточнять. Не верю. Верить хочу, но не верю, невозможно со мной такому счастью случиться.

— Помирились, — смущенно отвечает, — Не кричи ты так...

— Да вы же мои хорошие! — подрывается и подлетает за считанные секунды, бросаясь в совместные объятия, — О боже, да, господи, да! Хвала небесам! Ну а я о чем говорил! — отрывает голову, выпаливая это в наши застывшие лица, светясь экстазом, — Да какие же вы дебилы, но какие же вы дебилы хорошие, как я вас обожаю, как я вас ненавижу, все вместе! И задушить вас и целовать хочу! Вы думали, что друг другу нервы мотали?! Вы всем душу высосали своей драмой великой! Как я счастлив то, е-мае!

— Мэт, — выдавливаю через зубы, трепетно поглаживая талию девушки, — Твою мать, отлипни от нас. Отвали. Я не шучу.

Он отстраняется от меня, но не от Бо. Тараторит с придыханиям:

— Ты отсюда не уходи! Вот, посмотри!

Я ни хрена не догоняю что он творит. Поднимает Стича, жмет его к себе, тузом к девушке, тянет меня под бок и торжественно сообщает:

— Мы тебя любим! Нас четверо: Чейза не хватает. Почти все в ряд!

Она стеснительно заводит руку, почесывая шею, пока я работаю над тем, чтобы не приколотить Мэта к полу за горло.

Еще и этот запах чипсов... я пополню личный список убийств.

— Я не уйду, Мэт, — негромко отвечает, и я вновь ощущаю волнительный зуд по всему телу, — Спасибо. Я вас тоже люблю. Очень.

Я забираю Стича, ставя его на лапы: он совершенно довольно висел в липких руках Мэта, к тому же высунув язык, ярко улыбаясь. Произношу один раз, без угрозы, но доходчиво, отводя придурка от девушки:

— Веди себя тише, Мэт. У Бо был тяжелый день. Понял?

Он замолкает в малом стыде и отзывается скромнее:

— Радуюсь же, как тут радость скрыть...

— Мы с Куртом поспорили, — переводит тему, почесывая щенка за ушком.

«Мы с Куртом». У меня заворот кишок, но в прекрасном плане.

— О чем? — вскидывает брови.

— Если твои руки в чипсах, то я и Курт спим в одной постели. А если нет, то в разных.

Мэт косится на жирные пальцы, а затем расплывается в ухмылке и подбивает мое плечо своим, самодовольно растягивая:

— Не благодари, дружище. Рад помочь.

Это скоро станет последней каплей в моем бокале агрессии.

— Смотри, черт подери, футбол.

Он пятится, щелкает пальцами и подмигивает, повторяя:

— Я самый лучший друг, я твой друг.

Последней каплей. Я выпру его на улицу с рассветом. Он тут больше не живет.

Бо снимает кеды, занята своим: осматривается, будто впервые в квартире. Мне сложно догадаться о чем она думает. Надеюсь не о том, что теперь желает сбежать. Мэт был навязчив. Что, если она передумала тут находиться?

— Я бы приняла быстрый душ, — шатко шепчет, — Можно?

— Тебе не нужно спрашивать, ты тут живешь, — мотаю головой, — Это твой дом, неизменно.

Она выдыхает, как мне кажется, в облегчении и проходит в свою спальню, чтобы взять домашние вещи. Я увижу ее в одной из громадных футболок. Я и по этому скучал. По всему скучал: не устану подчеркивать.

Вскоре из душевой доносятся звуки воды. Я плюхаюсь рядом с Мэтом и откидываю затылок на спинку дивана, пялясь в потолок. Если между нами случится еще что-то такое — это станет моей смертью. Я не стану ее сковывать в чем-либо, но мне страшно даже от одной мысли, что она куда-то пойдет гулять на полдня без меня. Может, нанять телохранителя?... хорошая услуга, я на нее заработаю...

— Расскажешь? — без давления произносит Мэт, сделав телек потише.

— Нет, — грузно выдыхаю, — Там кошмар как много всего. Голова кипит. Но... — мнусь, — Есть кое-что.

— Вперед, выкладывай, — поворачивает голову.

— Билл Картер оказался мудаком, — он открывает рот, но я выставляю палец, — Ты его таким и считал, да, но все хуже. Он манипулировал Бо, вливал в мозг всякую грязь, подавлял и, к тому же, как выяснилось, в прошлом он изнасиловал свою бывшую. Поэтому и открыл центр: душеньку свою мерзку утешить, — Мэт таращит глаза в шоке, а я вбираю кислород и морщусь, — Вдруг Бо вернулась, потому что там ей было плохо? Вернулась туда, где теплее и лучше? Я ведь ей не...

— Замолчи, — обрывает, так как песню о ее нелюбви он слышал десятки раз, — Во-первых, полный треш. Ты его побил? — я киваю, — Наконец-то. Но с этим ладно: кошмар, но прошло. А вот во-вторых, ты идиот.

— Что? — напрягаюсь.

Мэт оборачивается, дабы проверить наличие конкретных прекрасных ушек, а следом доносит:

— Послушай, ты Бо знаешь. Она ни в жизнь не останется с тем, кого не любит. Тебе вон каких лещей давала. И смотри на все с другой стороны.

— С какой? — поджимаю губы.

— Ты натворил лютую хрень, Старик. И ты все думал, что это ты ее любишь как не в себя, больше всех. Но тебе ее любить легко было, Курт, потому что ты виноват, а она пострадала, — я слушаю, не отрываясь, — А вот Бо любить тебя намного сложнее. И раз она сейчас стоит под тем душем, приняла тебя, спустя всего два месяца с больницы — значит это ахренеть какая любовь. Потому что простить такой проступок можно только если ты дышать без кого-то не можешь и даже больше. Вот, что твоя девочка к тебе чувствует, чувак. Не потеряй это вновь.