Разрушение

Китти и Иви расширяют глаза, смотря на нас, как на приведений. Мы оба кошмарно мокрые от слез. Курт крепко держит мою руку в своей, переплетая пальцы, но закрывая мой большой своим. Я жмусь к его боку, утыкая туда нос. Наши дыхания до сих пор сбиты. Курт нес меня на руках по улице, мы все шептали что-то неразборчивое, выделяя лишь то, как скучали и как любим. На пороге парень поставил меня на ноги: я попросила. И вот мы здесь: всего три секунды назад зашли.

— Помирились что-ли? — в надежде бормочет Иви.

Курт переводит на меня взволнованный взгляд, и я киваю без заминок:

— Да, точно да.

Китти выдыхает полной грудью, откладывая полотенце, которым протирала тарелки, что мыла мать.

— Я снова верю в Бога, — выпаливает бездумно, с порывом чувств, а следом идет к нам и тыкает пальцем в грудь парня, — Не смей напортачить. Больше не смей!

Иви улыбается и глядит то на меня, то на сына с теплом и облегчением. Словно ей все про нас ясно, хотя мы оба ни черта не понимаем.

Я собиралась умереть. Курт меня спас. Мы теперь вместе.

И все это за полчаса.

— Ни за что, — обещает, похоже, для всех, а затем шатко обращается к сестре, — Ты не злишься? Ты... перестанешь меня ненавидеть когда-нибудь? Я тебя... люблю, Китти.

Я вижу, как она смыкает зубы. Большие глаза блестят. Ее ранит то, как потеряно говорит ее родной человек. В ней... пробегает стыд. Она приподнимает плечи и шепчет:

— Я тебя люблю. Извини за то поведение. Я тебя не могу ненавидеть, ты же моя семья, Курт.

У него с плеч падает еще один камень. И у меня он тоже падает, потому что тот холод семьи к нему был душераздирающим. Я и врагу такого не пожелаю. Как бы я прежде не относилась к парню, у меня не возникало мысли, что он заслужил тех жестоких слов Китти, того гнева Нормана, той отстраненности Иви. Я ему очень сочувствовала. У мистера Уилсона, полагаю, злость еще не отляжет некоторое время: но это поправимо. Он отойдет со временем, Норман добрый человек, хоть и строгий отец.

Иви разряжает обстановку, дразня:

— Уж не знаю что там у вас за сцена драматичная была, но вам обоим нужно умыться и отдохнуть. Сходите в душ, а потом поспите часик в любой свободной комнате. И мозги друг другу не морочьте сегодня, позже обсудите, итак выдохлись.

Курт сглатывает и склоняет ко мне голову, шепча в макушку:

— Как тебе план? Мне нравится. Но если тебе нет, то мы поступим иначе.

Со мной советуются... ему интересно мое мнение. Я только от этого хочу заплакать вновь.

— Мне очень нравится, — искренне отзываюсь, — Я очень хочу с тобой в постель.

Услышанное разливает по нему счастье, которое отражается в ломкой улыбке. Он судорожно сглатывает и присаживается, чтобы...снять мою обувь. В нем мой дом. Он и есть мой дом. Он и Стич.

— Курт, я сама могу уже... — неловко произношу.

Хорошо, что Иви и Китти перешли к прежнему занятию, проявив тактичность.

— Я знаю, — кладет мою ладонь на свое плечо, после чего поднимает одну из ног и стягивает кроссовок, — Я всегда делал это не потому, что ты не справишься: не по этой причине. Я просто люблю и хочу быть тебе опорой.

Я вспоминаю, как наслаждалась каждой секундой с ним прежде, потому что это чувство вернулось. У меня сердце оживает и трепещет.

Я не скажу, что происходящее — ново для нас. Вовсе нет. Это похоже на возрождение. Мы не забывали те счастливые моменты. Они в нашей памяти хранились и береглись. Суть в том, что они исчезли на три месяца, а сейчас вернулись.

Курт тоже снимает обувь, а когда встает, из его кармана выпадают провода наушников. Мы были так поглощены бурлением чувств, что телефон остался брошенным на земле, пока мы оба не вернулись за ним через полминуты. Подходить к водохранилищу вдруг оказалось тревожно: я начала осознавать, что именно могла натворить, и по коже прошелся мороз. Курт помотал головой, сжав меня крепче и выдавив:

— Идиотка, несносная, глупая девочка.

Я пожевала губу в вине и стыде, на что парень сразу добавил:

— Но я ее безумно люблю.

Я не верила в то, что взаправду слышу это, когда несколько дней была уверена в обратном. И до меня дошло, что Курт то был уверен в моей нелюбви намного дольше: еще с больницы. Я не выдержала полторы недели, а парень выдержал два месяца. Как он вообще справился?

Иви подсказала не копаться в подобном сегодня, и я с ней согласна. У нас...

В груди происходит взрыв от понимания, что я могу снова говорить:

У нас много времени.

Мы обсудим все сотни тысяч раз, а пока Курт снова берет меня за руку, ведя за собой. Сначала мы заходим в комнату Китти и достаем чистую одежду. Я немею, когда замечаю: стопка, предназначавшаяся для меня, до сих пор на месте, нетронута. Заходя в душ и скрываясь от всех глаз, я льну к сильному торсу, после закрытия двери. Парень прижимает меня за спину и зарывается носом в волосах. Мы оба сбито дышим, тихо, неровно. Трепещем против друг друга, желая слиться в одно тело: нам не нужно два разных, мы хотим быть чем-то целым. Я запутана, плохо разбираюсь во всем, но я знаю, что в Курте много страхов и сомнений. Когда-то я чинила его, потом чинил меня он, а теперь мы оба не способны чинить друг друга. Как будет дальше? Что мы предпримем? Нам обоим неясно.

Но мы вместе. Мы с Куртом вместе. И, видимо, конкретно не доверяем этому. Все отношения нас преследовали конфликты и расставания. Неужели сейчас действительно до конца? Я хочу этого больше, чем когда-либо хотела. А он? Он хочет?

— Ты спала ночью? — нежно выведывает, ласкаясь об мой висок носом.

Я так благодарна, что он выбирает неглубокие темы, и охотно отвечаю тем же.

— Нет, мы оба не спали. Я ждала твоего СМС, — сглатываю и поднимаю взгляд к любимым карим глазам, — Этот Гугл... Курт, я запрещу тебе пользоваться мобильным.

Он заправляет беспорядочные волосы за уши, кажется, не в силах налюбоваться моим некрасивым лицом. Но от того, как именно он на меня смотрит, я уже не так самокритична. У него был и есть талант: измельчать комплексы в порошок.

— А как я буду тебе звонить? — продолжает тихо-тихо, чувственно, слабо улыбаясь.

Его тон пропитан сыростью и дрожью — мой тоже. Он будет звонить? Я от него звонки получать начну? Мы буквально на грани от того, что у нас есть эта простая вещь.

— Я дам тебе кнопочный, — часто хлопаю ресницами, дабы сдержать слезы, — Вобью туда один контакт: так я буду знать, что у тебя два варианта вдали от дома. Играть в змейку или говорить со мной.

— Я выберу говорить, ты же в курсе. Даже если бы там было много игр, — кусает нижнюю губу, не переставая невесомо обводить лицо подушечками пальцев.

Я припадаю к нему в десятый раз, а он в десятый раз обвивает меня предплечьями покрепче. Все наши порывы отчаянны, но это лучшее отчаяние, которое я чувствовала.

Мы счастливы. Каждый из нас отвык быть счастливым. Этого не было с последних чисел января, а сегодня конец апреля. Безумие.

— Пожалуйста, давай скорее примем душ и ляжем в постель, — бормочу и, вопреки просьбе, делаю еще один микро-шаг, прибиваясь к нему вплотную.

Он быстро кивает в нужде.

— Иди, аккуратнее только, не поскользнись.

— Я вспоминала, как ты поймал меня, когда я поскользнулась в душе, — сжимаю зубы, почти хныча.

— Я тоже, — хрипло шепчет, — Я все вспоминал, девочка.

Я делаю выдох и отхожу от него через не хочу. Трудно отлипнуть, но мы должны хотя бы попытаться приблизиться к кровати.

— Я тебя жду. Ты... ты подумай еще. Если у тебя пропадет желание лежать вместе, то скажи, ладно?

— Не пропадет, — клянусь, — Я быстро, минут пять.

И через считанные секунды я снимаю с себя одежду, чтобы залезть под тёплые струи. Еще никогда не отмывалась с такой скоростью. С обильной пеной смывается вся липкость. Я даже успеваю воспользоваться шампунем, а потому выхожу из распаренной комнаты с влажными локонами, которые наспех просушиваю выданным полотенцем.

— Китти пустила нас в свою спальню, — тут же обнимает меня в коридоре, шепчет, — Ложись и засыпай, я к тебе присоединюсь скоро. Или на кухне посиди, или в гостиной, где ты хочешь, котенок.

У меня есть ощущение, что ему необходимо говорить все подряд, много, чтобы иметь со мной связь, получать отклик.

— В кровати. Ты только сразу приходи, я без тебя не стану спать.

Он трется о мою щеку своей щекой и скрывается за дверью. Я застываю: Курт ведь, наверняка, желает целовать меня легкими поцелуями. Но он так не делает. Ему...важно мое согласие, разрешение? Я не знаю, почему удивляюсь. Да и это не удивление, это лишь то, что я начала особенно ценить.

Я отдаю себе отчет в том, что скоро в нас спадет эйфория. Мы успокоимся, поймем, что все более-менее устаканилось, и примемся утопать в проблемах доверия, в страхах перед друг другом. Ведь я волшебным образом не прекратила бояться сидеть в квартире с пистолетом. И я не прекратила бояться того, что это оружие стало моей нормой в распорядке дня. А Курт не прекратил бояться того, что я заберу свои слова назад, что я не имела в виду то, что говорила — я думаю, что именно это в его голове. Тогда натыкаюсь на следующую проблему: я ведь, в общей сложности, сошлась с убийцей. И тут такое дело... да, меня это поражает, но это перестало быть поводом для разрыва. Однако пять смертей, включая мать ребенка... Заставляет по меньшей мере нервничать.

Когда и если мы справимся, нам должны вручить ордены за выдержку и упорную борьбу. Тут даже не работа. Тут борьба. Нам нужно бороться с самими собой, преодолевать предубеждения, принимать самые темные стороны друг друга.

И в нашем нынешнем состоянии мы определенно точно не бойцы.

Курт, переспрашивая, забирается в постель и укладывается со мной на одну подушку, хотя здесь есть вторая. На нем одежда Нормана: простые спальные черные брюки и темно-коричневая футболка. Я лежу чуть ниже, как было всю нашу совместную жизнь. Мы совершенно вымотано и, при этом, любовно смотрим друг другу в глаза. Я робко поднимаю руку и завожу ее к затылку, где длина волос составляет всего миллиметров пять-семь, как и на всей голове.

Я поражена тем, что вижу его не менее обожаемым и красивым. Мне никогда не нравились короткие волосы на мужчинах, мне и не понравятся, но я Курта меньше любить не стала.

Провожу выше, пальцы покалывает от твердости концов бывших локонов. Курт волнительно закусывает внутреннюю сторону щеки, не тормозя действия. И я выдыхаю:

— Тебе не идет, дурацкая стрижка, я влюблена в то, как они слегка вились от влаги, а сейчас трогаю ежика.

— Я куплю масло или что там надо купить? — быстро отзывается, — Любое подходящее дерьмо. Они отрастут, я все верну.

Мне так не хватало этого его неприличного рта, который бесконечно выдает ругательства... я будто приняла постриг днями ранее: надо мной проводили обряд вступления в монашество, учили манерам.

Господи боже мой, я от тебя не отрекаюсь, но вот здесь, с этим чертовым парнем, мне, как в раю, пойми меня правильно.

Я кладу ладонь на щеку Курта, и он прикрывает глаза от выдаваемой нежности.

— Я не прекращу тебя любить из-за коротких волос, — шепчу, отчего длинные ресницы распахиваются в безмерной чувственности, — Если тебе так нравится самому...ты их хотел убрать, я знаю. Оставь, если нравится.

Он накрывает мою ладонь своей, прижимая к лицу более напористо.

— Я отращу, — повторяет, — Два-три месяца.

— Поцелую тебя в щеку только тогда, когда придешь с парикмахерской в прежнем виде, — скомкано дразню, разбавляя тревожность.

Его ничуть не расстраивает срок. Парень втягивает меня в свои руки и зарывается носом в любимом месте, а я закидываю на него ногу. Такие невинные действия, но от них сердце екает.

— Ты не уйдешь, если проснешься раньше меня? — еле разбиваемый хриплый тон.

— Нет, — отвечаю в горячую грудь, — А если соберусь встать, разбужу тебя.

— Разбуди, пожалуйста. Никуда от меня не уходи.

***

Я просыпаюсь от звонка. Курт сопит на моей шее, окольцовывая тело предплечьем. Это правда возвращение домой. Я с ним дома. Не верю, что всерьез открыла глаза в его руках.

И я бы наслаждалась этим дольше, вот только мобильный не затихает: вибрация за вибрацией. До меня вмиг доходит.

Билл.

Внутри возникает узел беспокойства, а в горле появляется тяжелый ком. Аккуратно выползаю из самых родных объятий и иду к столу. Аж дышать труднее: пять пропущенных, десять сообщений. Семь вечера. На улице уже потихоньку темнеет, все в серо-синих оттенках. На окне мелкие капли. Это безмерно уютно. Особенно то, как выглядит постель: нежный Курт, свежее клетчатое белье, теплота, пахнет мятным гелем для душа, в углу комнаты включен маленький торшер-фонарик. Оранжевый свет тускло согревает пространство. Я бы здесь проспала еще двенадцать часов, если бы не новая вибрация.

Я не стану отвечать. Понимаю, как это некрасиво, но... что я скажу? Точно не таким образом это делается. Билл ругаться будет. Нехотя открываю СМС.

От кого: Билл.
«Бо, домой езжай. Засиделась»
«Не забудь перцы и фарш»
«Ну и что ты молчишь?»
«Бо, что-то случилось? Телефон почему не снимаешь?
«Тебе домой надо. У тебя есть свои обязательства, а у нас есть договоренности. Некрасиво поступаешь. Серьезный разговор тебя ждёт, Бо. Очень серьезный. Руки в ноги и на автобус. Живее.»
«Бо, так себя хорошие мышки не ведут.»
«Я тебя повезу к тому же психологу. Он тебе поможет. Ты нездорова, Бо.»
«Сама рассуди: ты там всем надоела уже. Нельзя издеваться над кем-то. Тебя не оправдывает травма.»
«Мышонок, ты нужна только мне одному. Только я о тебе буду заботиться. Никто тебя не любит в том доме, они тебя жалеют, Бо. Пожалуйста, прекрати весь этот спектакль.»
«Бо, ты же всем вред причиняешь. Его семье и мне. Стичу тоже. Понимаю, что тебе сложно оставить прошлое, но ты должна. Только так у тебя будет что-то нормальное в жизни. Отрежь от себя все лишние.»

Я переминаюсь с ноги на ногу, закусив губу. А что, если он прав? Он занимается психологией, ему лучше известно. Я сегодня всех переполошила собой. Я всем врежу: почему-то забыла об этом на пару часов. Ко мне здесь милы и добры, но я этого не заслужила ничем. Билл говорит правду. Суровую и неприятную, но правду.

Позади возникает переполох. Странно отмечать это переполохом, ведь в таком случае я вроде как заявляю, что обычно то переполоха нет. А он между мной и Куртом долбаную вечность.

— Девочка, — рвано выдыхает, и я оборачиваюсь, наблюдая, как испугано дрожит его рука на моей стороне кровати.

Он мигом находит меня глазами и на красивом лице показывается облегчение, сменившее страх. Я виновато ступаю к постели и сажусь на край, не зная что чувствовать.

Мы словно оба разучились как себя вести друг с другом. Одна часть Курта хочет сократить расстояние между нами, а вторая услужливо талдычит, что он должен спросить разрешения. Я избавляю нас от нескладности хотя бы здесь и тяну его за край рукава, подзывая навстречу. Он сглатывает и поддается без промедлений, садясь и опираясь одной рукой на матрас.

Его рот мостится на моем плече, и я не выдерживаю этой муки, исходящей из всех его недр. Поджимаю губы и, мотнув головой, заползаю к нему ближе и примыкаю к торсу, где слышу быстрый стук сердца. Курт сразу убирает одеяло и жмет меня к себе, благодаря чему наша боль притупляется. Я не представлю места чудеснее, но я думаю, что моя ничтожность это самое прекрасное место портит. Я всем все порчу. Я хочу остаться с Куртом, я очень хочу, а ему не нужен такой ужасный человек. Без меня всем было бы спокойнее.

— Я не уходила никуда, — оправдываюсь, — Я бы разбудила, если бы собралась выйти из комнаты. Но я только к столу подошла, прости...

— Все в порядке, все нормально, — тихо отзывается не менее виноватым тоном, — Просто испугался, что мне приснилось...как ты хочешь быть вместе. Что этого не было.

Я молчу, снова запутанная до беспорядка. Наши невидимые нити, о которых мы говорили много раз, сплетаются в узелок. Правильно ли, что они сплетаются? Для меня — да. Но для Курта? Я же ему счастья желаю, а со мной он счастливым не будет.

— Бо, — робко произносит, — Ты не передумала?

Я отрываю голову и встречаюсь с обволакивающим любовью взглядом.

— Нет. А ты? — сжимаюсь, — Тебе стоит передумать.

На секунду он выглядит как тот, кого обижают мои слова, что издали забавно. Будто для него абсурд — не хотеть быть со мной. Из разряда: ты задала самый тупой вопрос, еще спроси, какого цвета небо.

— Конечно я не передумал, Бо, — озадаченно бормочет, — Ты мне нужна.

Я киваю, очень благодарная и очень потерянная. А Курт вдруг переводит тему: нахмуренно берет мою ладонь, которая покоилась на его предплечье. Мягко ухватывается за большой палец и приоткрывает рот от картины.

— Что это такое? — бормочет, чуть приближая, рассматривая рану внимательнее, — Не сегодня получено. Воспаление, совсем плохо, котенок. Откуда это?

Я ежусь и стыдливо поясняю:

— Нож соскользнул при готовке.

Складка между бровей Курта виднеется отчетливее.

— Почему ты готовила? Тебе нельзя в ручки нож брать, милая.

Я не согласна. Подбираю слова, а Курт серьезно сообщает, будто не в силах отложить свое рвение и на секунду:

— Жди здесь. Мазь принесу. Расскажешь, когда обрабатывать буду.

Мои глаза расширяются от того, что он взаправду быстро встает с постели и идет выполнять заявленное. Телефон вновь светится от сообщения, которое я не стремлюсь читать. Билл многое для меня сделал. Например показал то, что не показывал никто так достоверно: я действительно огромная проблема. Я поступаю ужасно по отношению к нему, но я не заставлю себя любить кого-то, кроме Курта Уилсона. Хотя проситься к парню — определенно эгоистично. Ему со мной опять страдать.

Так значит, если я люблю его, мне следует к нему не приближаться? Так он поймёт, что я действительно его люблю самой искренней любовью? Так я проявлю к Курту ту самую любовь? Не появляться — наилучший способ показать, что он для меня — весь мир?

Но я хочу с ним быть. Я хочу с ним спать. Я не смогу без него. Я не могу. Совсем не могу без Курта.

Парень закрывает за собой дверь и садится на пол, перед моими коленями, куда кладет тюбик крема от воспалений. Он берет руку, все еще негодуя:

— Нельзя запускать было. Рассказывай, как это случилось.

Он говорит без малейшего давления, но явно злясь, где-то там, внутри. Открывает крышечку и выдавливает мазь, трепетно распределяя ее по ране, совсем невесомо. Конечно, больно. Но если быть откровенной, то я бы ощущала такой подавляющий зуд хоть всю жизнь, если бы это означало, что только так я могу иметь с Куртом контакт.

— Билл сказал приготовить суп, — нервно сглатываю, — Я готовлю часто, чтобы не быть бесполезной. Вот и все.

Курт застывает с коробочкой обеззараживающих пластырей, медленно скользя по мне взглядом.

— Я что-то не понял, — напрягается, — Он тебе поручил готовить?

— Да, — шепчу, потупив глаза, и повторяю, — Чтобы не быть бесполезной. Он не называл меня бесполезной, нет, но... но с точки зрения психологии... мне нужна самостоятельность.

Курт немного путается, раскладывая мои слова в своей черепной коробке.

— Но ты пострадала, — строго подчеркивает, — Почему порез не обработан? Я вижу, что этим не занимались. Почему?

Меня накрывает приступ тревоги, я упускаю ровное дыхание. Курт заклеивает палец и настаивает:

— Девочка, ответь, пожалуйста. Объясни.

Он, скорее всего, не отступит, а потому не связано вываливаю:

— Я лук резала. Нож соскользнул. Билл увидел и сказал выкинуть ту луковицу и порезать новую, чтобы кровь в суп не попала. Сок разъел рану. С точки зрения психологии мне нужна самостоятельность. Это правильно. Пустяки, заживет, ничего такого...

— Погоди, — твердит в том же сосредоточении, — Он не обработал тебе порез и приказал дальше готовить?

Я мнусь и невпопад доношу до него истину:

— С точки зрения психологии...

— Бо, да что ты такое говоришь? — недовольно перебивает и аккуратно касается щеки, — Посмотри на меня, посмотри, подними глаза.

Я слушаюсь, и он впивается в меня взглядом: сначала рассерженным, потом сбитым с толку, а потом... Потом Курт будто приходит к какой-то шокирующей разгадке, отчего его кадык совершает тяжелый перекат. Он дает себе еще несколько секунд на анализ, пока я и примерно не представляю что он там анализирует.

— Ты считаешь, что это нормально с его стороны? — спрашивает намного нежнее.

Похоже, он осознал, что Билл прав. Я дергаю подбородком, абсолютно уверенная:

— Конечно. Я же... я всем все порчу.

Парень не сводит с меня глаз, в которых мечется беспокойство. Я замечаю, как окаменели его мышцы, но искренне не ведаю что послужило этому причиной.

— Что ты портишь, милая? — ласковый голос.

— Жизнь, — поясняю через ком в горле, — Мие, Китти, Стичу.

Желваки на шее играют, в то время как тон по прежнему погружает в теплое и безопасное пространство. Конечно, он рассержен на меня. Наконец принимает, что я отвратительная. Билл нам всем помог это понять.

— Так он сказал, котенок?

Вероятно, он желает узнать все, дабы удостовериться в своих личных убеждениях. Курт ведь тоже считает меня плохой. Возможно, он запрещал себе думать об этом слишком много. Но сейчас, когда я расскажу ему, он успокоится тем, что мыслил верно. Я заслужила его ненависти.

— Наверное... я не знаю... — слезливо жму одним плечом, — Он говорил именно с точки зрения психологии... что я всех травмирую встречами... и еще это же самое сказал психолог. Мы ездили к психологу. Мистер Слим объяснил, что я должна прекратить видеться со Стичем, — тело подрагивает от болезненной темы, — Билл это тоже постоянно повторял. Ругался.

Курт обхватывает мои руки и прячет их в своих ладонях, прижимаясь губами к согнутым пальцам. Я готова поклясться на Библии: в нем мечется нечто настолько кошмарное, что ему приходится заложить немало труда на то, чтобы это спрятать. Он слабо кивает и выведывает, после серии легких поцелуев:

— Что за больница? Частная?

Слова психолога экспертные. Если я передам их Курту, он сможет на них полагаться.

— Загородный дом, — жмурюсь, — Мистер Слим — хороший знакомый Билла. Они там... переговорили о чем-то наедине, а затем меня посадили в комнату, где окон мало. И...он...он грубо общался...

— Психолог? — невинно переспрашивает, поощряя за то, что я всем с ним делюсь.

— Да. И Билл тоже, потому что я вспылила. Мистер Слим доказывал, что я должна отказаться от прошлого полностью, в том числе от Стича, — почти мычу, — И я сказала, что ни за что не брошу свою собаку. Назвала его психом, встала со стула, а он мне приказал: «Сядь». И я...

— Прости, пожалуйста, любимая, повтори, что он тебе велел сделать? — подавленный хрип и малая дрожь в области плеч, где футболка вот-вот порвется от натяжения, приводит в ступор.

— Сесть...

Курт нервно моргает и чуть крепче сжимает мои руки в своих ладонях.

— А ты что сделала? Села?

— Нет, — сконфужено признаюсь, — Я ему сказала: «Сам сиди».

Парень ни с того ни с сего хвалит:

— Хорошая девочка, настоящая умница, — кажется, он безмерно доволен мной, что странно, — Билл что потом сказал на это? Он узнал?

— Я вылетела из кабинета, побежала на первый этаж. Наткнулась на него, сама закричала, что он не имеет права лишать меня возможности видеться со Стичем, и он...он меня выдернул на улицу, а потом...

— Каким это образом он тебя выдернул?

Для чего ему требуются эти мелочи?... мы тут обсуждаем, что я — полное недоразумение человечества. Ради этого диалог ведем. К чему вдаваться в подробности?

— Взял за запястье и вытащил. Синяков не было, больно, но без синяков, я испугалась, хотя повода не имелось. Опять навыдумывала, драматизировала, — у меня есть подозрение, что он держит мои руки, чтобы я не прикрывала ими лицо, ему словно нужно смотреть за каждой моей эмоцией, — Это была шоковая терапия. Я ее не вынесла. Потому что глупая и слабая.

Курт все еще выглядит самым милым созданием, если не обращать внимание на мышцы тела. Это дает мне надежду на то, что он от меня не откажется. Я совершала ошибки, я и есть ошибка, но я могу попытаться все наладить, как-нибудь попытаться, я попытаюсь, чтобы быть с Куртом...

— Ты совсем не такая, Бо, — неожиданно заявляет, — Ты прекрасная девочка. Расскажешь мне еще моменты? Любые, какие запомнила, а желательно все.

Ладно. Буду честной до конца. Курт был со мной честен даже тогда, когда это шло ему в убыток. Вот и сейчас: мне хуже от того, что он узнает меня с такой темной стороны, однако получить долю его презрения — справедливо.

— Ты меня прости, — еще чуть-чуть и заплачу, — Я могла отравить Стича. Я не специально, Курт, ты же знаешь, я бы никогда, пойми меня...

— Как ты его могла отравить? — аккуратно прерывает панический поток оправданий.

— Я... я выбрала игрушечную косточку в магазине... и понесла Биллу, попросила купить. А он прочитал состав и сказал, что она из очень опасного материала, и я бы нашего щеночка этим отравила. Все знают, что материал опасный, а я одна не знаю. Я его чуть не убила...

— Что за материал? — вновь перебивает, не дозволяя рассыпаться в терзаниях.

— Мне неизвестно, — всхлипываю, — Я спросила, Билл ткнул пальцем и быстро убрал игрушку на стеллаж, увел меня оттуда, я не успела разобрать...

— Ладно, я понял, это обсудили. Расскажи другое, котенок. Что-то еще было? Что-то, где ты чувствовала себя виноватой? Плохим человеком?

— Да, было, — дышу чаще, — Сегодня.

У меня есть чувство, что ему безмерно больно за то, что я ощущала себя плохой или виноватой так часто.

— А что произошло сегодня?

Он выглядит как тот, кто разрабатывает какой-то план на задворках сознания. Вероятно, как избавиться от меня?

— Мне стыдно, мне перед тобой...

— Я тебя не поругаю, не накричу, ничего не сделаю такого, только обниму. Поделись со мной, я все приму, маленькая, — убеждает с заботой и трепетом.

Это не то, что я бы стала говорить, но мое состояние не подразумевает спор или уход от темы.

— Билл... он меня отказался сюда везти... потому что... ему неприятно, я думаю... он дал мне деньги на автобус...

— Ты сюда на автобусе приехала? И обратно также собиралась?

— Мм, — соглашаюсь, — И еще он дал деньги на продукты. Сказал купить фарш и перцы, когда к нему поеду.

До сих пор без понятия как отдавать ему потраченную сумму. Теперь, когда я сошлась с Куртом, это фактически воровство. Взяла купюры, вышла из квартиры, и доллары пропали.

— Самой пакеты тащить, да? Своими ручками?

— Да. Чтобы я отвлекалась на физический труд, я так думаю, чтобы не плакала вечно, не ныла — это с точки зрения психологии правильно. Но я... я шла мимо магазина игрушек... и... и...

— Мие купила подарок на те деньги, да? — догадывается, и я осторожно киваю, — Он бы тебя поругал за это? Как думаешь? Страшно было возвращаться?

— Страшно, — шепчу.

— Почему же ты тогда покупала подарок, раз знала, что поругают тебя? Зачем во вред себе?

— Чтобы Мию порадовать, я ее люблю. Я ее последний раз вижу, я так считала. Билл сказал, что я...

— Ее травмируешь. И Китти. И Стича. Всех-всех, верно? — подытоживает, сомкнув челюсть с последним словом.

Курт принял это. Курт принял, что я такая. Меня от этого током бьет, а по щекам бегут несколько слез. Парень бегло стирает их, теперь держа мои руки одной ладонью.

— Верно. Так и есть. Прости меня, мне стыдно, я просто, я ошибка, я всего этого не заслужила, вас не заслужила...

Курт чуть ли не рычит от таких высказываний, и я ошарашено затыкаюсь. Он резко выдыхает, собирая себя, и теперь допрашивает быстрее:

— Он тебя домогался?

Я напрочь не понимаю к чему клонит наш разговор. Всхлипываю и беспрекословно отвечаю на все.

— Нет, никогда.

— А он обнимал тебя, когда ты того не хотела?

— Да, бывало.

— Кто спать вместе предложил?

— Я, — жмурюсь, — Мне кошмары снились, я очень боялась, прости, прости...

— Все хорошо. Ничего плохого ты не сделала. Вы просто лежали в одной кровати, — наспех заверяет, прежде чем разрезать пространство своим выводом, — Значит он манипулировал тобой круглые сутки, не ценил тебя, не берег, промывал тебе мозги всяким дерьмом с утра до ночи, и ты считаешь, что он прав?

Мой рот приоткрывается, в комнате повисает короткая тишина. Курт ждёт хоть чего-то, и я выдаю:

— Он не манипулировал, он помогал...

Парень заставляет меня заткнуться тем, что встает на ноги и отходит к столу, протирая лицо грубым жестом. Его судорожный выдох разносится по комнате и заседает в моем сердце. Телефон на кровати опять вибрирует несколькими СМС, и Курт произносит сквозь зубы:

— Он пишет?

Молчание служит ему ответом. Я почти погружаюсь в тряску от представшей агрессии, от тотальной растерянности, но до ушей доносится тихое:

— Иди ко мне, пожалуйста. Если хочешь.

Мне не нужно повторять дважды, я сильно скучала, так что теперь не пропущу ни одно мгновение близости. Курт жмет меня к себе в неком защитном инстинкте, обнимает, ласкает щеку носом и шепчет то, чего я никак не ожидала:

— Я считаю тебя самой прекрасной. Ты заслуживаешь всего самого хорошего, Бо, я говорю это регулярно.

Кислород кончается. Я примыкаю к телу парня в отчаянии и говорю в уязвимости, заикаясь:

— Правда?

Он перебирает мои волосы, не отпуская от себя ни на дюйм.

— Правда. Ты попозже это поймешь, ты все поймешь, девочка. Я договорюсь с Брендоном Ленновски, помнишь его? — я тут же киваю, умоляя его поступить именно так, — Вот, ему я наберу. Вы онлайн созвонитесь, пообщаетесь. Ты все поймешь. А сейчас смотри как мы поступим: поедем к Биллу, зайдём в квартиру вместе, соберем твои вещи, а затем ты выйдешь и сядешь в машину, а я ненадолго останусь. Я к тебе быстро вернусь, маленькая, и мы поедем домой отдыхать. Хорошо?

Я суетливо отдаляю голову и тихо тараторю:

— Тебе его не за что бить, он только хорошее для меня делал...

В глазах парня творится черти что. Там смесь чувств: из них можно было бы изготовить взрывчатку, при желании. И этот взрыв разнес бы половину Земного шара, тогда как вторая половина тоже бы измельчилась из-за разрушения первой.

— Мы поболтаем просто, обсужу с ним психологию, — слабо улыбается, — Но ты в машине посидишь и ни за что обратно не зайдешь, хорошо? Послушаешься меня?

Обсудит психологию...да, это, вероятно, пойдет на пользу. Слава Богу, что Курт уже не считает Билла манипулятором. Он подвел ошибочные итоги, а теперь собирается взять пару...советов? Разве Билл их даст? Он будет зол...

— Послушаюсь, — не перечу и шатко добавляю, — Потом мы правда поедем домой? К нам домой? К Стичу? И мы там тоже вместе спать будем?

Курт опускает губы в макушку, отвечая грузно, негромко:

— Вместе. Я тебя никуда от себя не отпущу больше, Бо, — мое сердце тонет в любви, — Давай переоденемся и поедем. Незачем затягивать.

Мы расходимся по разным комнатам и надеваем то, в чем пришли на праздник. Мия сопит на диване гостиной: Иви передает, что она была в восторге, когда подглядела за тем, как мы спим вместе. Китти перекидывается со мной словами, донельзя счастливая: радуется тому, что я теперь здесь снова буду появляться, зовет на ночевку, на что подбивает и миссис Уилсон. Курт стоит в коридоре, переговариваясь с отцом. Норман сначала ему кивнул и по плечу похлопал, а затем напрягся. Я заметила, как парень рассказывает что-то с рычанием. Их беседа ведется совсем уединенно, так что никто бы не мог услышать. Я лишь могу читать мимику. Норман, которого я вижу со спины, поворачивается и окидывает меня быстрым взглядом, после чего мотает головой в злобе. Он бегло наставляет Курта чему-то и, когда парень собирается направиться ко мне, тормозит его, чтобы... протянуть руку. Курт смотрит на предложенное рукопожатие в неверии, и Норман поджимает губы в жесте:

— Не делай это таким сложным. Я не простил тебя еще, но постепенно прощаю.

Он тянет свою в ответ, и его грудная клетка неровно опускается.

Я думаю о том, как счастлива за него, даже сейчас, сидя в машине. Додж. Мне не мерещится: я сижу в Додже Курта. Родное авто, еще одно небольшое пристанище воспоминаний. Я в курсе, что машины не живут вечно. Когда-нибудь ее придется продавать. Тот день станет моей личной утратой.

— Дашь посмотреть? — ненавязчиво просит парень, и я встряхиваюсь, помещая себя в реальность.

Мой телефон. Он опять сгорает от посланий, расстилая вибрацию по салону и щекоча ногу. Мы с Куртом ни разу не лезли в мобильные друг друга, не высказывали подобных стремлений. Я наскоро мысленно прокручиваю всю переписку с Биллом, боясь обнаружить там что-то, что ранит Курта, но нет, ничего подобного. Если кто и флиртовал — Билл. Да и то в легком формате.

— Да... да, держи, — неуверенно протягиваю предмет.

Он берет и тыкает по экрану, чтобы снять блокировку. Я не меняла пароль.

— Я тебе клянусь, что ни за что не попрошу такого снова, — хрипит, прежде чем открыть чат, — Этот случай — исключение. И я не буду ссориться с тобой, даже если увижу там что-то неприятное. Хорошо?

Его уверенный голос послабляет беспокойство. Авто согрелось и готово к движению, поэтому киваю, чтобы нас не задерживать. Парень не сидит в телефоне за рулем, я за ним такого не наблюдала. Смело предположу, что это воспитание Нормана.

Курт заходит в диалог и отматывает к самому первому СМС. Он смотрит, как мне кажется, преимущественно текст от Билла. Ему больно увидеть в моих ответах какую-то любовь, поэтому он избегает взглядом правую часть экрана.

— Читай все, ты не увидишь чего-то особенного, — чутко шепчу, надеясь донести суть.

— Все равно не буду, — вяло играется с губой свободными пальцами, не отрываясь от изучения, — Не хочу знать.

Я обнимаю себя в некоторой вине, хотя меня ни в чем и не винят. Переписка не длинная. Курт, наконец, доходит до того, что отправлено сегодня. Я первые секунды не разбираю его бормотания, однако, прислушавшись, вся сжимаюсь:

— ...нужна только мне одному. Только я о тебе буду заботиться. Никто тебя не любит в том доме, они тебя жалеют...ты же всем вред причиняешь...семье и мне. Стичу тоже...я голодный сижу, ни перцев, ни фарша, ни тебя...будешь у меня всю ночь готовить...договорился о встрече с психологом, завтра тебя увезу на долгий сеанс...либо приезжаешь сейчас, либо пеняй себя.

Курт проговаривал это абсолютно бездумно, от первого до последнего послания. И я вздрагиваю, когда он резко блокирует телефон и отдает его мне обратно, нажимая на педаль газа. От того, как крепко он сжимает руль, белеют костяшки. Я ничуть не боюсь, потому что на меня направлена исключительно нежность:

— Выбери что угодно из доставки, чтобы мы поужинали. Закажи и напиши Мэту, ладно?

— Он все съест, — пытаюсь дразнить, что получается тихо и неуклюже.

Но Курт все равно улыбается, отчего я чувствую себя не такой уж и глупой.

— Значит напиши ему, что еда для тебя. Он сочтет ее священной и не притронется. Слишком уж он тебя обожает.

Я смущенно пожимаю плечами. Это ведь совсем не так. Не понимаю, для чего парень это говорит. Я всех достала. Мэта в том числе. Он со мной тоже настрадался.

Курт постукивает пальцами по рулю, поглощенный чем-то своим. Мне ужасно страшно, что в какой-то момент он передумает. Через час уже не захочет делить со мной кровать. Да и Билл...Билл даст ему советы, если у них какой-то диалог склеится. Я нравилась Курту до всякой психологии, а буду ли я ему нравится после? Это слишком сложно, я чувствую себя полной дурой. Будто один из отделов моего мозга сломан намного фатальнее, чем другие.

Я вроде бы отображаю происходящее, а вроде бы не отображаю вовсе. Сегодня я устроила истерику перед Уилсонами, чуть не покончила с собой, мы помирились с Куртом, я вывалила ему кучу информации и мы едем к Биллу, где тоже будет эмоциональная сцена. Я ощущаю себя полностью истощенным, забитым комком. Мне безмерно хочется проспать пару суток: впритык к Стичу и Курту.

Вся дорога за окном размытая. Нет, вижу то я ее четко. Но я не фокусируюсь, пребывая в водовороте последних дней. Сплошные скачки: то горе, то счастье, то пустота. Я не перестала быть счастливой, но я больше не могу уцепиться за это прекрасное чувство, так как переутомленна.

На улице все еще дождик: Курт подъезжает к подъезду так близко, как предоставляется возможным. Перед выходом из авто я признаюсь:

— Я ему рассказала про то, что ты сделал. И нашу историю в общих чертах.

Курт вынимает ключи и сжато отвечает:

— Я и так знал. Понимал, что ты это сделала в тот вечер.

Он отстегивает мой ремень безопасности. Щелчок граничит с нашим непростым дыханием.

— Если бы я могла отмотать время, то ничего бы не рассказала, — говорю то, что бессмысленно.

Курт поджимает губы.

— Все нормально. Тебе нужно было разделить с кем-то. Я не злюсь, не накручивай.

— Он никуда не пойдет с этим, он дал мне слово...

Курт тихо цокает от того, как я верю в обещание.

— Если пойдет, то у него ничего нет, кроме сложной истории. Пальцем у виска покрутят и выставят за порог, — успокаивает меня, а не себя, — Пошли, закончим с этим. Я очень хочу тебя обнимать.

Мы выходим на улицу, где Курт переплетает наши руки. Я нажимаю на домофон и нерешительно веду парня по лестнице, на второй этаж. Я бы боялась открывать дверь, но Курт рядом, с ним мне нестрашно. Все будет в порядке. Проглочу порцию разочарования Билла и окажусь в теплом доме, с любимым Стичем, Куртом и Мэтом.

Проворачиваю ключи в скважине. Парень заходит первее меня, осматриваясь. Билла нет: такое создается впечатление. Но свет в ванной горит, а еще шумит вода. Я облегченно выдыхаю: нам не потребуется видеться, если управлюсь быстро.

Курт дотошно осматривает комнаты и не отходит от меня ни на шаг. В спальню — вместе со мной. Я достаю рюкзак из шкафа и скидываю туда привезенные вещи. Затем иду в гостиную, чтобы выдернуть зарядку, и Курт тормозит около столика. На нем лежит телефон. Я непонятливо гляжу на парня, и он произносит:

— Пароль знаешь? Хочу посмотреть, о чем он общался с тем психологом.

О, ну да, у него же день распаковки переписок...

Я закусываю губу, косясь на ванную. Лицо Курта превращается во что-то по типу:

— Да мне плевать, если он выйдет.

Проблема в том, что я пароль знаю. Билл вводил его при мне, перед сном, включая медитацию в наушниках.

Это невежливо.

Но я вдруг вспоминаю про Анну и ту неоднозначную перепалку в центре. Тогда я не была заинтересована, но сейчас, уходя от Билла Картера раз и навсегда...почему бы не узнать все целиком? Не оставить завесы тайн? Ведь его речи, насчет ребенка, звучали неубедительно. Отрывками подозрительно.

Я ввожу пароль, переживая за то, что от этого включится сигнализация. Или подастся импульс в мозг Билла. Он программист, мог всякое сочинить...

Листаю диалоги, и мы с Куртом заглядываем в контакт «Слим». Там ничего криминального. Оповещение о приемах, короткие переговоры, есть пара мемов. Курту от этого ни горячо, ни холодно: у него нет реакции. Подозрения в нем не спали, а возможно даже усилились: мол, в чате не договариваются о чем-то злом.

— У него есть бывшая, — неловко шепчу, забивая в строку поиска конкретное имя, — Там все непонятно...я просто бегло гляну.

Здесь только одна Анна. Указана с фамилией. Контакт заблокирован, но переписка есть. Я скроллю по экрану и обнаруживаю, что она совсем короткая. Трехлетней давности.

Кому: Анна Блоусом.
«Зачем ты все удалила? Ты изменила мне, а теперь все стираешь. Я не заслужил объяснений?» — 21:48.

От кого: Анна Блоуосом.
«Я не хочу, чтобы ты использовал те переписки против меня» — 21:49.

Кому: Анна Блоусом.
«Я, по твоему, пойду из мести сдавать тебя в полицию за употребление ксанекса? Я не собираюсь тебе вредить, я просто хочу поговорить! Почему ты мне изменила? Объясни» — 21:52.

От кого: Анна Блоусом.
«Билл, прости, так вышло. Все между нами кончено. Мне очень жаль» — 21:55.

Дальше переписка стартует от утра следующего дня.

Кому: Анна Блоусом.
«Анна, ответь на звонок» — 6:21.
«Анна, прости меня» — 6:21.
«Я был пьян, Анна» — 6:22.
«Мне очень жаль, мне очень жаль, что я могу для тебя сделать?» — 6:24.
«Я не знаю что на меня нашло, я такого никогда не делал, мне жаль» — 6:24.
«Пожалуйста, не ходи в полицию» — 6:25.
«Анна, ответь на звонок. Я был пьян. Я раскаиваюсь. Анна, умоляю» — 6:26.

От кого: Анна Блоусом.
«Не пиши мне.» — 6:27.

Кому: Анна Блоусом.
«Я тебя умоляю, прости меня» — 6:28.
«Я что угодно сделаю, что угодно, Анна. Что ты хочешь? Я могу, я не знаю, я могу купить тебе что-то. Все что попросишь» — 6:29.

После следующего смс телефон из моих рук падает на пол, а в ушах стоит звон.

От кого: Анна Блоусом.
«Ты изнасиловал меня, а теперь хочешь исправить все деньгами?» — 6:30.