Разрушение

Я не спала.

Билл улегся в десять вечера, а я, убедившись, что он видит сны, ушла в гостиную. Сидела над телефоном, смотрела на нашу переписку и ждала неведомо чего. Полагаю, хотя бы одного слова. Но Курт не дал о себе знать. Я роняла слезы, превратившись в уязвимой комок, и тупилась в свои согнутые ноги пустым взглядом. Поджала губы, дабы всхлипы не ронять, и пробыла в таком положении до утра.

Вчера Билл ругался. Ему не понравилось, что я была в слезах и ничего не объясняла первые пятнадцать минут. Потом я вывалила:

— Просто по Стичу истосковалась...

— Ты не поедешь к этой собаке вновь, — отрезал он, — Последняя встреча была. Считай, завязала. Я тебя вытаскиваю, а ты цепляешься: не пойдет так. Поняла?

Я тогда подумала: вот он, мой кошмар наяву. Курту я не нужна. Стича не увижу. Буду спать в постели, где вечно холодно: тело под боком горячее, но оно чужое, а потому не греет. Ничего уже не согреет.

Билл обязал меня готовить ужин, чтобы отвлечься от дурных мыслей. Я резала этот гребаный лук, мои руки опять пришли в тремор, отчего подушечка большого пальца серьезно пострадала. Глубокая рана, которую, к тому же, разъел луковый сок. Это было невероятно больно, но я даже не пискнула. Кровь сочилась на разделочную доску, зуб на зуб не попадал, сердце ныло. Билл заметил затишье. Подошел и вздохнул:

— Мышонок... Ну промывай, чего стоишь? Лук новый придется взять, не будем же мы куски тебя из супа доставать.

Я кивнула, выкинула все и начала счищать шелуху. Билл не предложил мне пластырь или что-то вроде него. Мне стало все ясно: я хорошего не заслужила. Он прав. Ласку не выдают за просто так, мне ее получать было не за что. Курт души во мне не чаял: подарок, которым я пренебрегла. Поэтому, отныне, так и проведу дни: в скупости чувств. Любовь безвозмездную тебе дают лишь однажды, и, если ты ее не сберег, обречен нести бремя одиночества. Я Курта оттолкнула. Это моя ноша. Справедливое наказание.

Я уверена, что потеряла себя в эту ночь. Вились последние нити жизни. До меня дошло в полной мере каково это: черстветь. Я поняла Курта. Мое сердце заросло ядовитым плющом: он окутывал жгутами, до болевого шока. Я держалась за грудь и под утро ощутила, что хранить там больше нечего. Люди ошибаются, когда описывают это неким окаменением. Сейчас я не чувствую тяжести. Я просто не чувствую себя. Меня нет. Эти терзания не сравнимы с чем-то грузным. Они сравнимы с язвами и нарывами, к которым ты привык. Они все так же мучают тебя, но ты знаешь, что от них не избавишься. Не придет чудесный доктор, как в повести Куприна. Никто и ничто тебя не вытащит в твой личный критический момент: таким образом ты принимаешь, что лекарства от болезни не найти, потому что его не существует.

Я подловила себя на том, что хочу выползти из собственной кожи, так как находиться в ней стало крайне мерзко.

Билл отказывается везти меня к Уилсонам. Словно одно упоминание фамилии для него нетерпимо. Дает деньги на автобус: туда и обратно. А еще запасной ключ от квартиры: на случай, если к вечеру он уедет по каким-то делам.

Я должна выглядеть хорошо ради Мии. Если кто-то заподозрит, что я не в порядке, праздник будет подпорчен. Надеваю белый укороченный свитер без узора и темно-синие джинсы. Заглядываю в зеркало с опаской. Иссохшие губы, бледная кожа, совсем потухшие глаза. Расчесываю свои волосы до плеч и пользуюсь кокосовым маслом Билла. Натираю им губы и лишь слегка щеки, заставляя кровь прилить к лицу. Как итог: жирная кожа, которую не отмывает никакое мыло. Сделала еще хуже, чем было. Торчу в ванной, бесконечно повторяя себе:

— Терпи, терпи, твою мать, терпи.

У меня получается избавиться от липкости. Из-за того, как старательно я оттиралась, на щеках все же появилась краска.

— Погоди, поцелую, — окликает мужчина, когда шурую к порогу.

Он без спроса склоняется ко лбу, совершая задуманное. Я сжимаю телефон в руках. У меня и сумки то с собой нет: я забрала из нашей с Куртом квартиры лишь рюкзак, в который спихала вещи. Придется ехать с набитыми карманами, как голодранка.

— Держи, на обратном пути купи домой фарш и перцы болгарские, ладно? Будешь моей прекрасной мышкой? — сует деньги и гладит талию с трепетом.

Я киваю, перенимая купюры. Тут достаточная сумма, значит взять нужно кило одного и пару кило второго. Магазин неподалеку от дома, так что справлюсь, донесу как-нибудь.

— Не засиживайся там, — наставляет, а я отхожу, чтобы залезть в обувь.

Мы коротко прощаемся до вечера, и я выхожу на свежий воздух. Сегодня тепло: я бы даже сказала, что в свитере жарковато. Но заявляться в другой одежде стыдно: она не очень вписывается в какое-либо торжество. Так хоть вид приличный.

Иду по тротуару, поглядывая на дорогу: там ездит много машин. А что, если...

Мотаю головой. Не сегодня. Мия расстроится: я ведь первая в ее списке. Это так ценно... последняя чистая любовь, и ее я лишусь через пару часов. Наверное, я просто объясню, что мне трудно с ними видеться из-за разрыва с Куртом. Меня не поймут. Это ужасно грубо с моей стороны. Но выбора нет. Я не стану травмировать девочек, а с точки зрения психологии я занимаюсь именно такой работой.

Остановка виднеется впереди. На ней стоят несколько человек. Я поворачиваюсь вправо, мельком, прикидывая местоположение продуктового магазина вновь, и... натаскаюсь на магазин с игрушками.

Приду без всего? Мия так меня любит, а я ничем ее не обрадую. Я итак ее раню тем, что дышу. Разве могу я ничего не дарить? Вернее, нет, не так: я очень хочу ей что-нибудь подарить. Прежде не делала этого, за что себя стыжу. Билл разозлится. Я в курсе, что поступаю некрасиво. Он не для мишек плюшевых мне деньги дал, я сильно его подведу. Но ничего: выслушаю его обоснованные претензии, извинюсь, как-нибудь искуплю вину. Допустим, предложу взять всю готовку на себя, а еще полную приборку квартиры. Я и без того должна быть хозяйственнее, однако этот шаг сбавит гнев мужчины. Если выбирать между: увидеть улыбку Мии или не выносить нравоучений Билла, — я однозначно выберу первое.

Нужный автобус проезжает мимо, а я шагаю к красивым витринам. Звенит колокольчик двери, меня приветствует консультантка. Навязывает помощь. Отказываюсь. Помещение небольшое, но наполненное. Я брожу по рядам в поисках чего-то подходящего. Мия уже не малышка, заканчивает первый класс. Хотя миленький, мягкий крольчонок будет приятен в любом возрасте, да? Я бы улыбнулась: вот только мне такое уже не подарят.

Игрушка качественная, и все равно: Мия заслужила большего. Подмечаю слаймы, отчего успокаиваюсь. Все дети их сейчас обожают. Два разноцветных, в прозрачных, вытянутых банках оказываются на кассе вместе с кроликом. Прошу красивый пакет, отдаю почти все деньги, и отправляюсь ждать следующий автобус.

Теперь мне страшно возвращаться в квартиру. Я бы не изменила решение, вовсе нет. Я лишь с трудом выношу давление, а Билл надавит.

Двенадцать остановок до частного сектора: время тянется, как проклятое. Я трачу его на фальшивую беззаботность. Стараюсь натянуть маску счастливой жизни. Меня ломает через несколько секунд. Я одержу победу в этой схватке дома у Уилсоном. Захлебнусь скрываемым горем, но выиграю. Не подведу их, не заставлю волноваться. Нельзя так с ними, они самые светлые люди. Я бы сейчас могла зайти туда без тревог, если бы не отказалась от Курта. Мы бы регулярно виделись. Я с ними семью обрела, которой и в помине не имелось. Есть те, кто разрушают свое светлое будущее, не хранят то, что им дано, а когда лишаются — плачут. Я из их числа.

Знакомый частный сектор. Родной. Идти до дома немного, остановка близко. Застываю перед дверью, подняв руку, не торопясь постучать. Я упускаю минуты с моей семьей, последние минуты с моей семьей, потому что лицо кривится в страдании. Потом пожалею обязательно, рыдать по этому буду, винить себя за никчемность.

Вдыхаю полной грудью, приподнимаю уголки губ, встряхиваюсь и стучу три размеренных раза. Раздаются шаги: меня встречает Норман. На нем вырисовывается что-то неподдельно доброе, а у меня органы кровоточат. Они с Куртом похожи: парень бы, через три десятка лет, стал таким же. Я этого никогда не увижу.

— Проходи, — приглашает негромко, тепло, — Все по тебе скучали. Все очень ждали.

Я закусываю губу и миную порог, отвечая беспредельно искренне:

— Я по вам тоже. Сильно.

Здесь пахнет уютом, любовью. Мне совестно вносить сюда свое нелепое, убогое существо.

Мия поворачивается на шум, отвлекаясь от двух мальчиков, встает с ковра и бежит ко мне с рвением счастья. Я судорожно сглатываю и присаживаюсь, принимая ее в объятия. Она обвивает мою шею с щебетом:

— Я так тебе рада, Бо. Спасибо, что пришла, я тебя очень-очень ждала.

Я не знаю, как не срываюсь в слезы. Касаюсь ее косичек, внюхиваюсь в аромат персиков, утопаю в ласке и отзываюсь:

— Спасибо за приглашение, я тебе благодарна за то, что ты меня позвала.

Она хихикает и целует меня рядом с ухом. Я глажу ее по спине, через ткань желтого платья, прежде чем отдалиться и отдать пакет. Норман стоит рядом, и краем глаза я вижу Иви. Она ничего не произносит, позволяя дочери побыть со мной без вмешательств.

— Зачем? — смущенно бормочет, — У меня не день рождения, Бо. Ты совсем?

Я смеюсь, покачивая головой. Это поддельный и настоящий смех одновременно: не знаю как так вышло. Словно я себя обманываю: ведь смеяться то совсем не хочется, оно само из груди выходит.

— Там скромный подарок, не волнуйся, — утешаю, не прекращая гладить, потому что этого больше не повторится, — И ты заслуживаешь подарков не только на день рождения: сама знаешь.

— Знаю, мама и папа постоянно что-то покупают, — от твердых, заверяющих слов Норман смеется.

— Мия, открывай, — подгоняет, — Неприлично затягивать такое.

Она спохватывается и лезет внутрь. Я не опишу то, сколько восторга появляется в ее мимике. Девочка приоткрывает рот, доставая кролика, будто это восьмое чудо света. Я поднимаюсь на ноги и смыкаю зубы от того, как колени устали от корточек. Но это молниеносно прекращает беспокоить, так как Мия вытаскивает слаймы, будто не понимая за что ухватиться, ведь потрогать хочется все. Она часто дышит и улыбается во все тридцать два, рассматривая презенты. А через секунду, не выпуская предметы из рук, тыкается в меня, признательно тараторя:

— Бо! Спасибо! Спасибо тебе огромное! Я их разделю на половины, соединю, создам еще один цвет, а зайчика буду беречь, я тебе обещаю, Бо!

Это невозможно. Меня почти ломает вся ее отчаянная речь. Держусь что есть мочи, как бы не изнемогала. Ни в коем случае. Не перед ними.

Именно в этот момент я точно решаю, что закончу существовать в ближайшее время. Мне без этого голоса не жить, я не смогу. Я все оборву. Я мучилась три месяца, я за что-то там боролась, за что уже не помню. Это было так бессмысленно. Я такая глупая, что пыталась не умереть в подвале. Для чего устроила себе еще большие испытания? Я во всем виновата.

— Спасибо, Бо, — говорит Норман, — Мы очень признательны.

Я приподнимаю плечи в смущении, после чего вздрагиваю от голоса Китти:

— Ну в кой-то веке!

Она подлетает, втягивая меня в свои руки, и шепчет тягучее:

— Привет, маленькая. Куда же ты пропала.

Я держусь за нее слабыми руками и нелегко дышу в тонкое плечо. Сохранять беззаботный вид становится все сложнее.

— Не выпускаете Бо с порога, — беззлобно ворчит Иви, — Ей нужно перекусить, застолье только через час.

Китти отдаляется от меня, и я снимаю кроссовки дрожащим движением. Норман оглядывает меня в оценке необходимости помощи, но она не требуется, все получается.

— Вы очень добры, миссис Уилсон, — благодарю, проходя вперед, — Возможно, я могу Вам чем-то помочь?

Она касается моей спины, чтобы вести к кухне: Китти шурует впритык. Они как всегда одеты в расслабленную одежду, но очень приличную. Я дома в футболках больших ходила и хожу: они, к слову, не глаженные. Помню, как увидела спальные вещи Курта. Он поначалу ходил в одних штанах, без футболки: но штаны эти из раза в раз были свежими, «культурными». Не растянутые треники. Это ему семья привила. Да, театры Уилсоны не посещали: предполагаю, исходя из высказываний Курта в Дервинге. Но это не сказалось на уровне образования.

— Нет, садись чай попей, — улыбается, — У тебя как с желудком? У меня шарлотка спеклась. Попробуешь?

Я сажусь за стол и молниеносно киваю. Последние дни приемы пищи сократились. Я нервничала, забывала.

— Да, спасибо большое, я очень хочу.

Китти располагается сбоку, перекидывая ногу на ногу резвым движением и ставя локоть на деревянную поверхность, накрытую белой скатертью. Она кладет подбородок на ладонь и принимается заваливать вопросами, пока Иви разрезает десерт.

— Как ты в целом? Что у тебя нового? Ходишь к психологу? Всем делись.

Иви ставит передо мной тарелку с кусочком шарлотки. Сверху пирога взбитые сливки. Она поручает Китти сделать мне чай, когда закипит чайник, и оставляет нас секретничать, уходя к детям. Мия показывает мальчикам слаймы, а они вежливо, под надзором Нормана, играют с ними. Мистер Уилсон определенно порвет за своих дочерей, при этом облюбовав их, что бы они не натворили.

— У меня все хорошо, — выдавливаю легкий тон, — Все налаживается.

Когда я выйду отсюда, то все закончу. Сегодня же. Я не вернусь к Биллу в квартиру, и дело даже не в нем: мне нет смысла жить. Я не вижу смысла. И жить мне невероятно больно. Я все думаю про маму: ей я тоже стала совсем не нужна. Она будто ждала момента, когда сможет избавиться от меня, и ликует тем, что момент настал. Я же всем и каждому лишняя, кроме Лии. Но подруга... с ней у нас особые отношения, что прекрасно заметно. Не общаемся 24/7, не созваниваемся, видимся раз в месяц. Мы любим друг друга: любовь у нас вот такая. И, к сожалению, любви друзей тебе бывает недостаточно. Это грубо звучит, я все понимаю — что доказывает, какой я ужасный человек. Я всем вред причиняю с точки зрения психологии. Стичу, сестрам Курта, Курту. Биллу тоже — он со мной настрадался уже. Я вечно в соплях, немощная и убитая: ему осточертело.

А еще есть Мэт. Он ведь тоже мой друг. И Чейз мой друг. Но они привязаны к Курту, у нас не выстроится продолжительное общение.

Я до сих пор живу кошмарами, кричу по ночам, не могу завязать шнурки, не могу не бояться: я сыта ужасом по горло. Поэтому я все сегодня закончу. Всем станет легче. Мне станет легче, потому что меня больше не будет.

Китти вздыхает и смотрит на пирог, размышляя о чем-то своем.

— Ты с ним живешь? С тем парнем? — уточняет.

— Курт рассказал?

— Нет, нет, сама догадалась, — спокойно объясняет, — Курт лишь сказал, что потерял тебя и ты не вернешься.

Тогда он хотел, чтобы я вернулась. Он меня ждал. Но прошли дни и все изменилось. Он разочарован, ему не хочется быть со мной связанным чем-либо. Надо ли говорить, как это ранит?

— Да, я живу с ним, — отвожу взгляд, — Но ты не подумай... у нас ничего нет такого... ну такого, ты поняла. Да, не как друзья, но и не как в отношениях.

Билл так не считает, разумеется.

— Понятно, — вяло жмет плечами, без пассивной агрессии, и накидывает с надеждой, — Ты останешься на ночь, может? Курт когда придет, мы с тобой уйдем в комнату мою, он не полезет. Сейчас мы за стол все сядем, а потом папа детей повезет в парк аттракционов. Мы тут посплетничаем, Мия вечером к нам ляжет, фильм посмотрим. Хорошо?

Я внутри рыдаю, а снаружи мягко улыбаюсь. Не намерена кричать о помощи, подавать кому-то сигналы. Я уже взвесила все «за» и «против».

— Прости, но мне через пару часов возвращаться, — проговариваю, незаметно заламывая себе пальцы под столом, — Правда не могу остаться. Извини, пожалуйста.

Она сжимается и тупит глаза, явно в обиде. Я ее отталкиваю, мне очень жаль. Ненависть к себе разрастается до космических размеров.

— Ладно... но в другой день то ты заночуешь?

На это я уже не могу ответить отказом, настоящая лгунья, что полный позор.

— Да, — бормочу, — Конечно...

— Курт! Ура! Курт! Смотри, что мне Бо подарила! — кричит Мия, и у нас с Китти сердца синхронно замирают.

Мы поворачиваемся к входной двери, и я содрогаюсь, с горем пополам давя мычание. Я не верю в то, что вижу. Китти суетится, глядит то на меня, то на брата, готова упасть от того, как убиты мои глаза, как они слезятся.

А я теряюсь.

Курт на меня не смотрит. Стоит в профиль, берет кролика, ласкает Мию по голове. Напряжен, что пытается спрятать, но я все чувствую.

Его волосы. Где его чертовы волосы? Я с ума сошла? Он подстрижен коротко, нет тех локонов. Никто из семьи не удивлен: они его уже таким видели. Китти хватает меня за руку, сжимает, безудержно шепча:

— Я клянусь, что его тут быть не должно в это время, я тебе всем клянусь, что не знала, Бо, я клянусь...

Я пялюсь в шарлотку, не в силах больше пялиться на парня. Он такой любимый, но такой чужой. Давно не мой, а до растерзания хочется, чтобы моим был. Я по нему скучала. Я чертовски скучала. Я скучала. У меня истерика подступает.

Дышу рывками, часто моргаю, Китти тяжело сглатывает от слез, и мы обе наспех их стираем. Она ощущает, как похолодела моя ладонь, как меня трясет. Я впиваюсь в лакированный стул тупыми ногтями, повторяя себе:

— Держись, держись, держись.

Нельзя испоганить праздник. Мия расплачется, если люди, которые занимали первые два пункта в ее списке гостей, будут сидеть без лиц. Я свою часть должна отыграть хорошо. Я не буду к нему обращаться, не буду с ним держать зрительный контакт, я уйду в свой мир, натяну тот прежний мирный вид, а уже через два часа свершу задуманное, и больше не будет болеть. Я рассуждала, что лекарства нет. Оно есть. Смерть — мое лекарство. Она бедой является и одновременно все беды заканчивает.

— Красивый, — хрипит шатко, а я принимаю суровую правду.

Слышать его голос — новое издевательство.

— И слаймы еще! Вот какие слаймы! Бо замечательная!

В меня всаживают ножи от следующих тихих слов:

— Я знаю.

Нет, я не выношу. Я не могу. Меня вырвет от внутренного крика. Я вставляю в себя невидимый кляп, чтобы ничего не вырвалось.

Но я не уйду отсюда: даже в ванную. Я там расплачусь, а соотвественно вернусь за стол с опухшим лицом. Нет иных путей.

— Мне так жаль, Бо, — нервно лепечет Китти, — Мне ужасно жаль.

Я жмурюсь под шорохи: Курт снимает ботинки.

Потерпеть еще немного.

«— Я с тобой буду, что бы ты не сделала, — ранимо шепчет Курт в мои ключицы, — Но... если ты изменишь мне... тогда нет.

— Я тебе не изменю, — возмущаюсь, — Ни за что я тебя не предам».

И я ведь его не предала: с Биллом ничего не было. Или было? Делить одну постель, целоваться его один раз в плечо и один раз в челюсть — это измена? Позволять ему держать меня в свои руках, быть в его объятиях — это измена? Что из этого измена? Все? Я не знаю, правда не знаю. Разве я его обманула? Мы же расстались. Было ли это ножом в спину с моей стороны? Я и в этом ужасная? Да, так и есть. Все так и есть.

Высидеть два часа. Немного. Потерпеть немного.

— Китти, чайник давно вскипел, — напоминает Иви, — Брату тоже сделай.

Она держится за мое предплечье, поглаживая с максимальным сочувствием. Я прячусь за волосами и отрывисто шепчу:

— Все хорошо, прости меня, все хорошо.

Впиваюсь ногтем в рану на пальце, дабы отвлечься на физическую боль. Рука дергается, я возвращаю ее под стол и вдавливаю ноготь снова. Это помогает: совсем чуть-чуть. Я прикрываю глаза и утешаюсь мыслью о том, что скоро стану бездыханной. Мне страшно выжить. Прыгнуть и не умереть сразу. Вдруг меня спасут? Это ужасно. Я боюсь только этого. Нужно найти подходящую высоту, чтобы не ошибиться. Пятиэтажка не подойдет.

— Может за стол пораньше сядем? — Норман выдвигает идею, — Готово ведь все. Я голоден. А вы, ребятишки?

Все это мимо меня, кроме скрипа стула сбоку. Я думаю, что села Китти, но в нос просачивается любимый одеколон, и дрожь вновь пускается по плечам.

Господи, пожалуйста, хватит.

Курт хочет что-то сказать: так мне кажется. Но на кухню заходит Иви и командует Китти доставать блюда из холодильника. Они быстро управляются: тарелок мало. Два салата, один из которых... дамский. Меня тут любят, а я все потеряла. Я ведь их люблю больше жизни. Я думаю: пожертвовала бы я собой ради них тоже? Конечно пожертвовала. А ради Курта еще раз? Да, определенно, без заминок.

Мясо из духовки. Когда я сюда впервые приехала, то тоже мясо и дамский салат ела. Тепло тогда было, легко. Целовались с Куртом в машине. Смеялись. Любовь обливала каждый дюйм кожи. Все тогда было, как в раю. Потом надломилось что-то и с тех пор я не живу больше.

Все садятся за стол. Мия с мальчиками смеется. Я натягиваю ровное выражение, впихиваю еду. Китти, которая теперь сидит справа, гладит мою ногу под столом. А Курт рядом. Близко. Ест и смотрит на меня бесконечно. Я без понятия что в его глазах. Омерзение, полагаю. Что там еще быть может?

Эта пытка длится невероятно долго. Меня избили до смерти. Все язвы под кожей лопнули, гной въелся в покровы. Я киваю на невинные вопросы родителей. От меня не требуют общения, поэтому молчу. И все это время принуждаю себя не рыдать.

Он рядом, я его чувствую. Он рядом. Курт рядом. Я хочу в его руки. Я так скучаю по его рукам. Мне в них уже не побывать.

Застолье кончается. Норман выводит детей в гараж. Курт встает, чтобы помочь и, вероятно, покурить. Я кошмарно шумно выдыхаю, как только он выходит в пристройку дома. Иви застывает от звука, выключает воду в мойке и тараторит:

— Бо, милая, нет, нет, ты чего...

Китти пытается меня к себе утянуть. Я поднимаюсь и мычу расшатанным тоном:

— Мне сейчас очень стыдно перед вами всеми, я очень раскаиваюсь, но мне нужно уехать, простите меня, — всхлипы заполняют пространство, — Я умоляю, простите меня за мое поведение, поймите меня, я кое-как это вытерпела, я больше не могу, простите, прошу.

Они мне что-то бормочут, а я спешно твержу в плаче:

— Я не вынесу, мне нужно убраться, пока он не зашел, не останавливайте меня, простите меня, простите, мне очень стыдно.

Надеваю кроссовки и вылетаю на улицу. Машина Нормана, к счастью, скрывается за поворотом. На обочине припаркован Додж Курта. Его тут, к счастью, нет. Курит в гараже. Мне стоит поспешить.

Я достаю телефон трясущимися руками, открываю карты, в спешке тыкая по экрану. Ищу что-то подходящее: ноль. Частный сектор, нет здесь высоких зданий. Но... есть водохранилище. Оно неподалеку. По прямой минут пятнадцать, а потом завернуть: и на месте. Я срываюсь в правильном направлении. По телевизору когда-то рассказывали, как девушка покончила с собой таким образом. Там стоят фильтры, которые перемалывают тело на куски. Быстро, без шансов на спасение. Отлично, отлично, это отлично.

Мои ноги запинаются от скорости. Я обнимаю себя руками, содрогаюсь в плаче и вижу перед собой маленькую Бо. Она смотрит на меня со слезами. Той девочке хотелось обрести счастье. Я не оправдала возложенных ожиданий. Она горько плакала, претерпевая побои от отца. Пару раз выводила еду в туалете, после слов матери о толстой фигуре. Закапывалась в одеяло и хныкала, обращаясь к будущей себе с просьбами быть сильнее. Вот она я, спустя несколько лет. Только хуже стало.

Надеваю наушники, врубаю что-то наобум, рандомно. Играет наша с Куртом песня. «After dark». Я не верю в такую несправедливость. За что? Меня прорывает пуще прежнего от картинок. Наши танцы на обзорной площадке. Наши касания. Наши слова.

Я не передумываю. Преодолеваю расстояние и встречаюсь с поворотом. Лес начинается. Виднеется огромное пространство с сумасшедшим течением. Оно облагорожено. Нет людей. Высота достаточная, чтобы удариться об воду. Дальше захлебнусь, меня унесет к лезвиям, и конец. Восемнадцать лет: столько меня земля носила. Достаточно. История неприятной вышла. Жестокой. Мэт доказывал, что Курт — человек, который живет эту жизнь впервые. И я ее тоже впервые живу. Я ни в чем не смыслю.

«— Важно то, как ты эту вину искупаешь».

Курт искупал, у него возможность имелась. Мне ее не дали, потому что я не заслужила. Курт правильно сделал, что меня отверг. Я ему колоссальную боль принесла. Он тогда умер, в тот вечер я его погубила. Настала минута умереть за свои грехи.

Подхожу к ограде, не вынимая наушники. Даже не мешкаю. Поскорее отмучиться.

Перелезаю через железный витой забор, который ровно в половину меня по высоте. Внизу все бурлит, несется. Держусь одной рукой, стоя на маленьком выступе. Извергаю гребаную влагу в припадке.

Секунда.

Отрываюсь, но меня тут же тянут обратно, тащат назад, наушники с телефоном падают к ногам, и я слышу отчаянное дыхание, безмерно грубое. Хватка на теле беспорядочная, до синяков на ребрах. Меня буквально дергают как можно дальше, и я осознаю, что борюсь.

— Дура полная, что ты творишь, идиотка, — рычит... Курт, — Какая же ты идиотка, что ты, черт возьми, делаешь, ты что удумала, ты безмозглая, я тебя зову, а ты в своих наушниках, — он поворачивает меня к себе рывком, прижимает к телу, не отдавая отчет в том, как больно сжимает от страха, сам трясется, у самого в глазах слезы стоят, хоть и не проливаются, — Я тебя задушить хочу. Если бы я не успел, чтоб ты тогда, что бы было, если бы на полминуты позже вышел из дома, ты хоть понимаешь, дерьмо, ты понимаешь?! — орет, трясет, — Что не так тебе?! На рыбалку ездишь, к психологу ходишь, что не так?! Я знаю, что плохо, но нельзя, сука, нельзя так делать! У тебя все налаживалось! Я тебя не понимаю! Ты меня не любила, а вчера обратное говоришь! — я болтаюсь в его ладонях, онемевшие конечности чудом держат на земле, — Зачем ты по мне страдаешь?! Я же монстр для тебя, какого хрена ты страдаешь?! Что в твоей тупой голове?! Ты умереть могла, ты бы утонула, Бо, ты бы утонула, ты бы, ты, ты, ты... — он срывается в плач, заикается, колотится от ужаса, — Каждый день ночью в слезах лежу, сон потерял, я скучаю, но тебя не тревожу, ничем не тревожу, от СМС твоих задыхаюсь, жду их, ответы подбираю, которые тебя не ранят сильно, ты если думаешь, что мне не нужна, то ты абсолютно тупая! Я все знаю, Мэт сказал, что ты знала, что я там был, я знаю, что ты это говорила и понимала, что я тебя услышу! Я с работы отпросился сегодня, чтобы с тобой поговорить, чтобы встретиться, я приехал, я ничего не понимал, я всю ночь не спал, но я приехал, ты плакала вчера, я не хочу, чтобы ты плакала когда-либо, потому что я тебя люблю, я тебя люблю! Я хотел написать сообщение, я почти сорвался, но полез в Гугл и увидел, что личная встреча лучше, что так ты видишь человека, что по СМС общаться, после неоднозначных вещей, токсично и абьюзивно! А я тебя люблю, я по тебе с ума схожу! — выпаливает в истерике, ударяя меня своей правдой, — Не смей так поступать, слышишь?! Не смей! Ни за что не смей! У тебя Стич, родители мои, Мэт, Чейз, Лия, да блять, ебаный Картер! Он о тебе заботится! Тебя все любят, тебя обожают все, потому что ты самая прекрасная девочка, невозможно тебя не любить! А ты что тут устроила?!

Реальность в тумане. До меня слабо доходит суть его криков. Я очень слабая. Я очень устала.

— Бо, пожалуйста, скажи хоть что-то! Бо, — хнычет он, дотрагиваясь щеки в тряске.

Другая его рука все еще окольцовывает меня невероятно крепко, а глаза судорожно носятся от лица к воде, которая шумит за моей спиной.

— Ответь мне, хоть слово, хоть что-то, Бо! — изрывается, шмыгает носом, — Ты поранилась? Ты об перила поранилась? Ноги... ты не подвернула ноги? Что-то болит у тебя? Дай мне тебя осмотреть, милая, разреши, котенок...

— Я в порядке, — шепчу измученным голосом.

Он вскидывает брови, бросаясь в агонию.

— Это не порядок! Почему ты так говоришь?! Ты умереть собиралась, да еще и без колебаний! Тебе если хреново, то почему на помощь не позовешь?! Я к тебе всегда сорвусь! Я тебе миллион раз повторял, что я тебя всю жизнь любить буду, что я к тебе всегда приду! Почему ты меня не позвала, если ты в таком состоянии душевном?! Если у тебя надрыв такой! А гребаный Картер?! Он куда смотрит, мать его?! Я его убью сегодня же, что это за забота такая?!

Он любит? Курт меня любит? Я еще никогда не относилась к этим трем словам с такой рьяной нуждой. Но я не могу поверить. Он же просто меня спасает. И тем не менее скулю:

— Ты меня не простишь ни за что, но если, если ты... дай мне шанс. Я жалости твоей прошу, Курт, — он ошарашен так, как не был ни разу за время нашего знакомства, — Я не могу без тебя. Ты меня ненавидишь и презираешь... я попробую все искупить... дай мне какой-то маленький шанс... ты просил на коленях... и я тоже... я тоже могу... если это... хоть чуть-чуть... поможет... — я часто всхлипываю и стремлюсь к низу, но он шокировано дергает меня обратно за локоть.

— Зачем?! Ты о чем вообще?! Не вздумай такое делать перед мужчиной! — отстукивает, мотает головой в потерянности, — Ты не слышала что я тебе говорил?! Что тебе искупать нужно?! Ты ничего не сделала, ты не виновата ни в чем, я на тебя не злюсь, я же тебе даже писал, что не виню тебя ни в чем! Как я тебя могу презирать? Мне это противно произносить даже, я тебя люблю, Бо! Какие колени?! Что ты...что это такое?

Он выглядит как тот, у кого сердце рвется от одного только представления, что я стою перед ним на коленях в раскаянии. Как будто это одно из самых убивающих зрелищ.

— Так ты мне... дашь шанс? — всхлипываю, и он поднимает мой взгляд молниеносно.

Судорожно дышит и хнычет:

— Я тебя приму всегда, я тебя люблю, конечно я тебя приму, ты все для меня, но я, я не понимаю, не понимаю, ты же меня не любила, ты никогда не любила, ты жалела брошенного мальчика...я все эти дни анализировал все моменты между нами и искал подсказки, намеки, что ты не любила, что ты жалела, и я нашел, почти везде нашел...

Меня калечит то, чем он занимался. Где он там нашел нелюбовь? Я ему себя отдала, всю себя, целиком и без остатка.

— Я тебе лгала, я была в шоке, я тебе лгала, ты меня задушил тем, что ушел в запой, что убил мать ребенка, я все подряд говорила. Я тебя любила, естественно любила, и я, я сейчас, я тебя сейчас, Курт, я люблю тебя, — он перестает дышать, а мой лоб рушится к его вымокшей груди, я признаюсь не только ему, но и себе, и это окончательно истощает, превращает в ужасно израненное, рыдающее существо, — Я тебя очень люблю. Я тебя не прекращала любить. Я искала в Билле тебя с первой встречи. Я вас внешне сравнивала постоянно, видела в нем тебя, я к нему ушла, потому что считала его копией тебя, но хорошей, и это ужасно, но он не ты, он совсем не ты, я тебя люблю, Курт, умоляю, поверь, что я тебя люблю, я тебе докажу со временем, — он все еще не двигается, — Я до сих пор не знаю как тебя простить за то, что ты сделал, но я хочу простить и я прощу, нам лишь нужно работать над этим. Мне стыдно за то, что я делала. За все это стыдно. Я вас сравнивала когда, то тебя мысленно принижала перед ним, а это несправедливо, ты лучше всех, я тебя так люблю, как мне жаль, что я это поздно поняла, — я хватаюсь за его черную футболку и отчаянно лащусь щекой об каменное тело, — Я с ним спала в одной кровати, — меня почти рвет, я кашляю, но продолжаю, — Я его целовала один раз в грань челюсти и один раз в плечо. Я с ним обнималась. Но ничего большего не было у нас, вообще ничего, я клянусь всем на свете, я клянусь, что мне противно было даже от мысли о чем-то серьезнее, я не хотела ничего серьезнее, я и этого то не хотела, я не знаю почему так себя вела, я была запутана. Курт, я тебя люблю, я люблю тебя, я тебя люблю, ты мне так нужен, Курт, мне только ты нужен, я без тебя не могу, Курт, пожалуйста, поверь мне хоть чуть-чуть.

Он выдыхает в смеси чувств. Я поднимаю голову и вижу, как с янтарных глаз неустанно бегут слезы, вижу в нем непомерное облегчение, счастье и боль. Все это граничит между друг другом. Курт рассыпается, жмурится и кивает десятки раз, прежде чем поднять меня на руки и прошептать на ухо уверенным голосом:

— Пойдем домой, девочка. К нам домой, любимая. Нам пора домой.

«К нам домой»
— Б. К.