Разрушение

Я застыла в магазине, перечитывая одно СМС три минуты.

От кого: Китти.
«Кошечка, привет. Тут такое дело: Мию бросила лучшая подруга. Она плачет постоянно. Родители решили устроить дома сходку всех других ее друзей, чтобы она чувствовала себя лучше. Попросили ее составить список гостей. Ты в нем на первой позиции. Пройдёт завтра. Приходи, пожалуйста. Знаю, что вы с Куртом расстались окончательно. Его не будет. Он в списке есть: сразу после тебя. Но он работает, так что приедет только вечером. А ты днем к нам заходи. Не пересечетесь. Отказы не принимаю. Моя сестра в соплях 24/7. А еще я по тебе соскучилась!».

Мои бездыханные органы снова работают. Так хорошо от этих слов. Не от всех, но от большинства. Я была высохшим растением, а сейчас меня полили водой. Я от этого уже не расцвету, но корни впитали влагу и сказали: «спасибо». Разовая акция, мы потом навряд ли увидимся: разве что на день рождения чей-то меня, возможно, пригласят. Хотя с чего бы? Отношения с Куртом разорваны, семья Уилсонов отдалится. Даже маленькая Мия когда-то про меня забудет. У меня от этого все ноет.

Мы с Биллом приехали в Мария-Бенд, чтобы закупиться мелочевкой в центр помощи и заботы. Печенье, чай, одноразовая посуда, мыло. Встреча с психологом была позавчера. Итого я не видела Курта целых восемь дней. Сегодня он мне снился. Прекрасный сон. Мы не целовались, не занимались ничем таким. Просто лежали рядом, в обнимку, и о чем-то болтали. Это было так спокойно, так необходимо. Однако, проснувшись, я встретилась с моей новой реальностью. Билл спал впритык, тихо посапывая. В меня будто нож всадили. Я так сильно хотела, чтобы вплотную находился не он.

После неоднозначного приема и скандала с Биллом на улице, я пролежала в постели целые сутки. Встала для того, чтобы поехать к Стичу, но Билл сослался на то, что у него много работы, и отвезти меня у него нет времени. Я замялась и сказала:

— Тогда я сама съезжу.

Билл нахмурил брови, оторвавшись от компьютера.

— Каким это образом?

Мои плечи приподнялись в стыде, а глаза потупились в сторону плотных штор.

— Ну... ты мог бы... дать мне один доллар на автобус... вернее два, чтобы я назад добралась...

Он посмеялся и почесал шею, будто я говорю что-то бредовое.

— Иди покушать сделай, мышонок. Не дури, пожалуйста.

Я решила, что потерплю несколько часов. Он сказал, что отвезёт меня сегодня, но после всех дел. Мы ходим здесь уже долго, а впереди еще посещение центра, чтобы сортировать купленное и не только. Но я дождусь, он же пообещал.

— Бо, — зовет Билл из начала ряда, останавливаясь там с тележкой.

Я убираю телефон в задний карман джинсов и робко следую к мужчине мимо товаров для животных. Он удивленно таращится на запакованную косточку в моей руке. Она игрушечная, громкая: Стич такое любит. Я для ничего ничего не делаю. Появляюсь раз в пару дней. А еще Билл сказал, что собаки все чувствуют. И теперь я думаю: он ведь столько времени из-за меня страдает. Мое горе — его горе. Я всех подвожу, всем причиняю вред.

— Мышка нашла что-то интересное, — посмеивается, — Кому же этот подарок?

Я покачиваюсь на пятках, игнорируя глупый вопрос.

— Мы можем взять ее, пожалуйста?

Билл берет игрушку и опирается локтем на ручку огромной тележки. Находит глазами бумажку на обороте и приглашает под свое «крыло». Я подлажу, прижимаясь к боку, и озадаченно замираю при следующих словах:

— Мышонок, у нее состав ужасный. Стич отравится, ты чего? Правда собралась притащить ему этот яд?

Первая реакций — страх. Вторая — сомнения.

— Ты в этом разбираешься? — недоверчиво уточняю, — Откуда тебе известно?

Билл вздыхает в недовольстве и тыкает пальцем руки, которая перекинута через мои плечи, на какое-то слово, написанное мелким шрифтом.

— Вот. Всем ясно, что это очень вредный материал. Каждый знает, Бо.

Я щурюсь, хотя у меня отличное зрение. Пытаюсь понять на что именно указывает Билл, но он убирает игрушку, помещая ее на стеллаж с кормами, и целует меня в макушку.

— Пойдем на кассу, мышонок. Я взял все что нам нужно.

Я могла отравить Стича?...

В тележке уйма всякой всячины. Сначала выстаиваем очередь, потом выкладываем все на ленту, а затем я собираю в пакеты то, что отбил кассир. Огромный белый чек кладется в последнюю очередь, как бы довершая покупки вьющимся ботинком. Билл тащит их без труда. Утром он показывал мне свои тренировки: отжимания на руках от специальных стоек. Они находятся на полу, Билл полностью отрывает ноги, переваливая свой вес, и делает упражнения. Это было похоже на акробатику. Конечно, привлекательно, с учетом того, что он был без футболки, но я не засматривалась. Мне роднее зашарпанный ринг. Помню, как сидела на нем, рядом с Куртом, пока он качал пресс. А еще помню, как Курт отжимался, когда я прилипла к его спине, словно банный лист.

Я хочу домой.

— Бо, будь повнимательнее, — требует мужчина.

Я погрязла в размышлениях и встречный прохожий толкнул меня в плечо. Ничего не умею делать нормально. Даже ходить.

Мы попадаем на улицу, где светит солнце, грея огромную заасфальтированную парковку. Смотрю на часы мужчины, которые не спрятаны под худи. Два часа дня. Пальцы Билла белые из-за увесистых пакетов. Мои такого же цвета, потому что от них вся кровь отлила из-за нервов. Как ему сказать?

Мужчина открывает багажник и загружает в него пакеты, а я наконец пользуюсь своим гребаным ломким голосом.

— Завтра у сестры Курта будет мини-праздник. Меня пригласили, — Билл поворачивает голову, все еще не распрямляясь, так и застыв в наклоне, — Я пойду. Курта там не будет... он будет, но вечером, а я до вечера уеду.

Я смотрю в землю и подпрыгиваю от хлопка багажника. Билл опирается на него задом, скрещивая руки на груди в каких-то раздумьях. Он не рад, понятно, назовет это чем-то нездоровым, но мне плевать. Я хочу с ними увидеться, они мне очень нужны.

— Зачем тебе ходить в гости к его семьей, если вы расстались? — произносит с претензией, и я рот не успеваю открыть, как Билл уже добавляет, — Бо, так не работает. Надо все оставить позади.

Я вбираю воздух и отрицательно мотаю головой.

— Билл, я хочу с ними увидеться. Это мое решение.

Он усмехается и отводит подбородок в пренебрежительной форме.

— Решение? Так ты уже решила? И со мной советоваться не стоит, м?

Вокруг люди: они возятся рядом со своими авто. Я не хочу устраивать сцену. Но Билл серьезно заявляет, что я должна отпрашиваться у него? Быть грубой — не то, что я планирую. Я просто говорю факты, к тому же мягким тоном.

— Билл, прости, но мы даже не в отношениях, — на нем появляется пустое выражение лица, — Ты обещал, что мы ничего не делаем с твоей влюбленностью, а сейчас ведешь себя так, будто мы долго вместе, и я обязана разделять с тобой абсолютно все. Меня пригласили, — жмурюсь, — И я люблю его сестер: нравится тебе это или нет.

Он молчит некоторое время. К счастью, не спорит. Подходит ближе и касается щеки, чтобы поднять мой взгляд. В его глазах прежняя сердитость, но она не обливает меня кипятком с головы до пят.

— Ты права, мышка, — бормочет и притягивает к себе, — Но давай уточним: после этой встречи не состоятся новые? Ты не поедешь снова?

Я ежусь, потому что эта мысль сокрушает меня в щепки.

— Я не уверена...

— Сделай так, чтобы это встреча стала прощальной, — наставляет, поглаживая по затылку, — Не нужны эти люди в твоей новой счастливой жизни... Кстати, ты говорила, что они хорошие, так?

Я отзываюсь в замешательстве:

— Да, они прекрасные.

Билл закусывает губу и смотрит в сторону: как-то грустно, с досадой. Я поначалу считаю, что он расстроен моей любовью к Уилсонам, но он говорит то, что бьет под дых.

— Так несправедливо... Вы с Куртом расстались, а его сестры мучаются. Они же хорошие девочки, а твои приезды... с точки зрения психологии это их очень травмирует... — я перестаю дышать, давясь комом в горле, и Билл замечает, тут же бросаясь в извинения, — Прости, мышонок, вырвалось, я не пытался тебя задеть, мне жаль.

Я убила Курта, я могла принести Стичу отраву, я заставляю Китти и Мию страдать. Почему-то в ушах сразу звучат слова матери о том, что я отвратительная. Зачем Курт убеждал меня, что она лгала? Это ведь правда. Мама была права. Я ужасная.

— Бо, — шепчет Билл, проходясь большим пальцем по щеке, — Не вини себя. Так бывает. Тем более завтра ты встретишься с ними в последний раз, все закончится, верно? Ты добрая мышка, ты бы не стала кому-либо вредить.

Я тяжело киваю, принуждая себя не плакать. Для чего я живу? Регулярно раню других. Курт, наверное, уже жалеет, что любил такую девушку. Он бы предпочел никогда меня не знать.

Я так хочу домой. Но меня там не примут.

— Залезай в машину, нам пора ехать, — утешает Билл.

Я послушно следую к пассажирскому и пристегиваюсь там. Эти духи Билла... я так устала от них. А мне их нюхать до конца дней. Мужчина обо мне заботится, любит меня, прощает мне все проступки, а еще с ним безопасно. Вчера он сказал, что ему все же было бы неприятно получить отказ, когда я оправлюсь. Он отметил, что мы многое проходим вместе, а те прошлые слова уже не актуальны, ведь сейчас мы живем в одной квартире, спим в одной постели — а это многое значит. Так и есть, наверное.

— Дай сюда ладошки, — произносит, вставляя ключи зажигания.

Я смущенно протягиваю руки, и он берет их в свои большие. У меня такая путаница в груди. Мне больно за очень многие вещи и нет ничего, за что мне было бы хорошо.

— Мышка, я тебе обещаю, что все с тобой вместе пройду, — произносит твердо, пока я хлопаю ресницами, — Со мной ты начнешь заново. Со мной у тебя все наладится. Оборвешь концы с прошлым — заживешь настоящим. И настоящее твое будет чудесным.

У меня раздвоение личности. Или галлюцинации. Я смотрю на наши руки, и меня отматывает во временной петле к машине Курта. Я вижу то, что происходило, и то, что происходит, поочередно. Как книжка, которую быстро листаешь и получаешь мультик. Поддеваешь подушечкой пальца уголок последней страницы и перед тобой мелькают картинки. Руки Курта были мозолистыми, но ощущались они, как нежность. Как теплое море в пасмурный день — вот кем был Курт Уилсон. Я прежде его сравнивала с чем-то буйным: ошибалась. Да, Курт являлся смерчем, но лишь поначалу. Потом все в нем поутихло, а если ветер и поднимался, то ненадолго. Он был для меня тем самым спасательным местом: ты закрываешь глаза после тяжелого дня и уходишь в придуманный мир, прежде чем провалиться в сон. Еще в четырнадцать лет я создала себе следующий пейзаж: скромное поле, окруженное густым еловым лесом. Небо затянуто тучами: я смотрю на него, лежа на невысокой темно-зеленой траве. Кожа в тепле. Тревоги уходят, благодаря шуму волн: океан находится дальше леса, неширокий пляж. Я знаю, как нелогично помещать в одно пространство лес и океан, но это мое воображение, я имею право. В том месте мне всегда было спокойно. Я была ограждена от зла деревьями, меня ласкало «одеяло» из свисающей осоки, мне давали помечтать замысловатые узоры на фиолетовых облаках. Я лишь сейчас осознаю, что Курт для меня — именно тот укромный мир. Без него я бежала от реальности. С ним я бежала от снов, чтобы не потерять ни одной минуты наедине. И все это растоптано. Я все растоптала. Он искупал вину, он старался изо всех сил. Да, я все еще хочу его избить за то, что он натворил, за то, что он пил неделю, за то, что он не предусмотрел месть Джейка. Да, я все еще немного его боюсь, ведь убить мать ребенка — невообразимое дерьмо. Да, я все еще безмерно обижена. Но есть одно чувство, которое перекрывает предыдущие. Оно сильнее прочих, потому что из-за него твое сердце пылает.

И я с этим одна. У Курта ко мне этого чувства больше нет.

Я буду искать Курта в случайных лицах, чтобы рыдать от того, что нет его копий. Буду видеть его в самых идеальных снах, чтобы проснуться в самой жуткой истерике. Я буду перепроверять наш диалог по ночам, чтобы убиваться тем, что он онлайн не для меня. Я буду задирать голову к верху и смотреть на звезды, чтобы утешать себя мыслью, что он на них тоже смотрит. Я буду болеть им до смерти: от этого и умру.

А могло бы все сложиться другим путем, если бы не я и не моя гребаная ошибка. Или ошибки? Сколько раз я причинила ему боль? Не счесть. Меня тошнит от себя.

— Повтори это, Бо, — тихо просит мужчина, — Повтори, чтобы закрепить. «С тобой мое настоящее будет чудесным».

Билл не похож на Курта внешне. Они вообще разные. Никаких общих черт. Я нуждалась в Курте и навязала себе, что Билл — его копия. Потому что мне всегда был необходим парень, но он размазал меня в щи, поэтому я отчаянно хотела найти его в ком-то чужом. Встретить его, но без плохих поступков. Быть с его лучшей версией. Но, господи, это нереально. Ни один мужчина не будет с ним и рядом в моих глазах стоять. Курт всех превосходит. Нет ему равных, он прекраснее во всем. В смехе, улыбке, поцелуях, манере общения...

— Бо, повтори, — Билл чуть сжимает ладонь.

Я — монстр. Уничтожила того, кто отдавал любовь в гигантских объемах. Меня должны осуждать, а Билл этого не делает. Принимает меня со всей моей паршивостью. Он очень мил и проницателен. Заботится и бережет. Говорит, что быть с ним — правильно. А я давно потеряла нормальность. Так что его слова — истина.

— С тобой мое настоящее будет чудесным, — шепчу.

Он довольно ухмыляется и треплет меня по волосам, после чего отъезжает с парковки. Мария-Бенд остается позади. Дорога до центра помощи занимает сорок минут из-за пробок. Джил машет мне еще издали, а когда я толкаю стеклянную дверь, она щебечет:

— Привет! Скучали по тебе.

Она уже знает, что мы с Биллом «вместе». Джил вчера звонила мужчине, они болтали по телефону. В данный миг она, вроде как, намеревается стать со мной ближе, ведь Билл ее друг. Говорит более любовно, хотя в повседневности тон девушки ничуть не сквозит холодом.

— Привет, — улыбаюсь, — Да, немного пропала.

Билл превращается в кого-то очень нежного и обходительного. Чуток меняется в лице. Здоровается с подругой и посмеивается с ее слов: тогда то меня и настораживает одна деталь. Вот он, Билл Картер, который мне когда-то понравился. Светится одним добром. А тот Билл Картер, с которым я живу в квартире, отличается от нынешнего. Совсем капельку, но разница все же присутствует. Этот переход смылся, я не замечала прежде, однако сейчас все перед глазами: Билл менее ласков, чем был изначально.

Я пробую найти ответ на эту неразбериху все последующие два часа. Мы с Биллом заполняем дозаторы жидким мылом, фасуем сладости и чай по шкафам, заменяем непишущие маркеры на пишущие, готовим помещение для АН, а в моей голове прокручивается все наше общение. Я «очаровалась» им с первой встречи, хотела увидеться с ним, желала слышать его голос. Он был безопасным, комфортным. Билл такой и по сей день, да, разумеется, однако... что-то не так.

Я не стараюсь заговорить с Джил, когда Билл уходит вести занятия АН. Он посадил меня рядом с девушкой и сказал простое:

— Жди.

Блонди мне нравится, без сомнений, но я просто очень уставшая для бесед. И честно: Билла так много, он везде, в каждой секунде моего дня, так что я хочу побыть в том информационном поле, где он не присутствует. Сижу на диванчике, близко к стойке, за которой девушка крутится на стуле, решая какие-то вопросы по телефону. Я, пожалуй, кажусь ей недоброжелательной. Невежливо, соглашусь. Было бы культурно спросить у нее хотя бы:

— Как день твой проходит? Как себя чувствуешь?

Но, как недавно выяснилось, я не очень то знаю манеры. Билл регулярно одергивает меня на чем-то таком. Я действительно начала чувствовать себя какой-то хабалкой, что добавляет внутреннюю неуверенность в каждом слове и действии. Мы с Куртом никогда не требовали извинений друг у друга. Просили прощения сами, интуитивно, без всяких напоминаний. Билл меня будто бы... учит?...

Курт меня тоже старше, но воспитанием не занимался. Ну, он ворчал нередко, что я ребенок, но папой мне не навязывался. Билл иногда занимается именно этим.

Мой мозговой штурм прерывают сразу два фактора: открытие входной двери и вздох Джил. Русоволосая девушка в незамысловатом, повседневном коричневом платье подходит к стойке с максимально напряженный физиономией. Я без шуток обнимаю себя руками и вжимаюсь в спинку дивана: это выглядит грозно, несмотря на ее вполне себе милое лицо.

— Не закатывай скандал, уходи, — шипит Джил, озираясь, дабы успокоиться тем, что свидетелей минимум.

Тут нет никого, кроме нас троих, но меня все игнорируют — и я очень этому рада.

— Я его машину видела, он здесь, — отрезает девушка, отчего хмурюсь, — Зови давай, я задолбалась от этой хрени собачьей. Номер он мой на днях заблокировал. Утырок полный.

Джил косится на меня, а я не прикидываюсь, что ничего не слышу. Зачем цирк развозить? Драма перед носом разворачивается, а я ушки затыкать начну?

— Анна, не лезь ты к нему со своими бедами. Просил он тебя сюда не приезжать, очень ведь просил.

Да вы прикалываетесь...

Оглядываю девушку внимательнее. Выше меня, худенькая, волосы в косе, на плече сумка перекинута бесформенная, белого цвета. Это его бывшая девушка? Та, которая ему изменила? Мэт бы притащил попкорн.

— А я просила его выплачивать алименты! — напористо ставит ладони на стойку, — И где, собственно, деньги моего ребенка?

Я кое-как ловлю свою отпавшую челюсть. Ребенка?

— Вот именно, что твоего ребенка, Анна, — отзывается Джил, пребывая в нервах от того, что я свидетель интересной беседы, — Ты ему изменила. Залетела от какого-то придурка, а всю вину на Картера.

— Это его ребенок, — шипит девушка, и ее глаза горят усталостью, злостью, разочарованием, — Зови или сама найду. Он не будет прятаться.

Я готова смеяться...

Попкорн быстро закончился, нужна вторая порция и чипсы с содовой...

— У нас здесь постояльцы, — юлит хостес, апеллируя мной, — А ты что устраиваешь? И нет его здесь. Машина сломалась, вот и торчит на парковке. Приходи потом, пересечетесь.

Анна сжимает кулаки. Она крайне нестабильна. Ее психическое состояние не в норме. Мне в какой-то степени даже жаль ее становится, хоть ничего и неясно пока что.

— Думает, что центр открыл, и весь хорошенький стал? Грехи отмыл? — шепчет разбито, с тряской.

— На это не покушайся, — осекает Джил, — Знаешь всю его историю и такое говоришь. Добрым делом занимается, за отца. Отпусти ты его из той жизни, расстались и расстались. Не тяни обратно нагулянным чадом.

Анна вытирает намокшие глаза и разворачивается, вылетая из центра так же быстро, как и вошла в него. Я не могу переварить случившееся. Хотя, нет, могу. Билл очень любил Анну, она ему изменила, забеременела и стала перекидывать ребенка на мужчину. Почему он мне не рассказал? Ответ приходит молниеносно: Анна подловила его здесь, когда он был с бывшей девушкой. Видимо она выдвигала такие же речи, а Билл не сумел убедить ту партнершу в своей честности. Он боялся, что я тоже ему не поверю? С чего бы мне ему не верить? Что за ересь?

Курт был со мной честен: пусть и с запозданием. А вот Билл явно не собирался распаковывать этот скелет из шкафа. Он надеялся, что я и не узнаю. Мол, к чему мне знать? Однако знать стоило, как минимум для того, чтобы вот такая ситуация воспринялась заранее спокойно.

— Бо, — зовет хостес, — Ты... эм... ты выводов не делай преждевременных. Нет у Билла детей. Анна чокнулась из-за пагубного образа жизни, тот ее паренек свинтил из страны, а ребенка пристроить ей нужно. Деньги с кого-то качать.

Она так искренне оправдывает своего друга... я бы делала то же самое, касательно Лии, к примеру, если бы она нуждалась в оправданиях.

— Я не ожидала подобного, — робко поясняю, — Но это не повод что-то заканчивать. У меня больше вопросов к тому, почему он мне не рассказал, что все так.

— Каких вопросов? — бормочет Билл, появляясь из коридора, — Я дал АН задание. Вот к вам вышел передохнуть. Чем занимаетесь?

Джил таращится на него с сочувствием, а я... я просто таращусь. Билл вскидывает брови, опираясь локтем о ресепшен, предварительно отодвинув стойки для папок.

— Что случилось? — непонимающе давит, — От кого защитить вас надо? Чего вы перепуганные?

— Анна приходила, — вздыхает девушка, потирая лоб, — Старая песня. Бо все слышала.

Я клянусь, что увидела промелькнувший страх в его глазах. Он осматривает меня на признаки «я от тебя ухожу, ты лжец», но мое лицо крайне не читаемо.

Мужчина подходит и садится около ног. Его взгляд носится по мне в каком-то отчаянии, а рука осторожно кладется поверх моей. Я не отдаляюсь. У меня нет тяги сбежать или поссориться: я не вижу причины. Единственное, что пестрит в груди: неприязнь из-за недосказанности. Не должно было быть так.

— Я тебе клянусь, что это не мой ребенок, — негромко обещает Билл, глаза в глаза, — Я клянусь, Бо.

— Ты делал тест на отцовство? — вылетает из рта бездумно.

Билл смыкает челюсть и роняет голову на мои колени, слабо покачивая ей.

— Бо, мне не нужен тест, чтобы знать, что ребенок не мой. Есть средства контрацепции, которыми я не пренебрегал.

Я гляжу на его мягкие волосы, и у меня аж желудок скрючивается от того, что и в этот неподходящий момент я думаю о волосах Курта. Я хочу домой. Мне неинтересна чужая боль, как бы грубо это не звучало. Я ведь, в конце то концов, и не рефлексировала над историей Билла. Несколько месяцев назад, прочитав письмо Курта, я еще долго обмозговывала каждую строчку. Да что там: я до сих пор анализирую то, что он написал. А трагедия Билла... она для меня мимо прошла. Жаль, да, но не трогает.

— Разве не легче сделать его один раз, чтобы тебя не беспокоили вновь? — прочищаю горло.

Он гладит мою ногу и ладонь, когда возвращает взгляд. Я сглатываю от того, как много в нем волнения.

— Откуда я знаю, что она его не подделает? В какую клинику она пойдет? К какому врачу? Занесет ли она ему деньги? — доказывает, — Я знаю, что ребенок не мой. И я клянусь тебе снова, мышонок: никому я папой не являюсь.

— Билл, тебе возвращаться пора, — мягко зовет Джил, которая находится в метре от нас.

Она все слышала и слушала. Не скрывала. Переживает за Билла, что логично. Я приподнимаю плечи и киваю:

— Хорошо. Тебе стоило поделиться на озере: в этом мое недовольство. А так: проехали. Иди на занятие, тебя ждут.

Он приподнимается, чтобы поцеловать меня в щеку. Это малое облегчение, за которым все же следует уточнение:

— Ты не уйдешь? Я закончу через пятнадцать минут. Поедем к Стичу.

— Не уйду, — тут же отвечаю, — Буду тебя ждать.

Стич. Меня отвезут к Стичу. Мы и без того договаривались, но здесь Билл сам сказал, так что повторять просьбы не придется.

Так и происходит. Я удаляюсь в свободную комнату, чтобы не натыкаться на анонимных наркоманов. Билл забирает меня и весь путь кается во лжи. Мне пока трудно однозначно сказать, как я буду с этим мириться. Что если Анна начнет меня преследовать, когда вскроется, что Билл не одинок? Мне от этого не по себе, мороз по коже.

Но все плохое покидает разум, как только я слышу пиликание домофона и поднимаюсь на четвертый этаж. Мэт по привычке стоит в проеме, со скрещенными руками, но на этот раз, при виде меня, в нем что-то щелкает. И точно не в положительную сторону...

— Ты почему похудела? — выкидывает предельно строго.

Я застываю на пороге, а он закрывает дверь и обводит меня глазами опять и опять. Мы виделись пару дней назад. Он утрирует. Не могла я похудеть за такой срок.

Духи Курта в который раз ударяют в голову. Я пялюсь на его верхнюю одежду и ловлю себя на безумном стремлении: обнять эту чертову джинсовку и уткнуть в нее нос.

Я дома, но я все еще хочу домой.

Я хочу к Курту. Он мой дом. От этого резкого осознания меня кроет беспредельное отчаяние, и я пропускаю голос Мэта, отчего он повторяется громче:

— Бо, тебя не кормят? Ты еле набирала вес, а сейчас что? Что это такое? Он ахренел, черт возьми?

Стич бежит ко мне со всех ног, и я присаживаюсь, принимая его в свои объятия. Он истошно тыкается в мою щеку: это пробивает меня на всхлип. Я так скучала. Мои руки принимаются дрожать, а грудная клетка часто вздыматься. Я устала, и я очень скучала. И я буду в этом состоянии дальше. Оно не закончится. Стича не увезти к Биллу: у него аллергия. Мне сюда не вернуться: я Курту не нужна. Я хочу расшибиться об наш пол и умереть здесь же — это лучшее место, где мое сердце могло бы подать сигнал в последний раз.

— Кормят, не выдумывай, кажется тебе, — бормочу сырым голосом, а затем обращаюсь к неугомонному Стичу, — Я здесь, мой хороший, мой любимый, я здесь, все, тише.

Как мало нужно мне, оказывается: чтобы было кому ласковые слова говорить и чтобы говорились они от всей души. Любить или быть любимой? Я в эту секунду понимаю: первое. Да, раздирает, да, убивает, но быть любимой — еще хуже.

Слезы переходят в разряд горьких и частых. Я это не контролирую. Я так хочу здесь остаться, а потом смотрю на диван, у которого Курт рыдал, и вспоминаю, почему остаться не могу.

Нечаянно шмыгаю носом и замираю. Мэт отрывает меня с пола: поднимает на руки и прижимает к себе, подкладывая под зад предплечья. Я от этого пуще прежнего разрываюсь.

— Сюрпризик, — шепчет Мэт, что контрастирует моему шумному, такому кошмарно высокому всхлипу, — Все, сейчас мы с тобой пойдем на кухню, поболтаем, обо всем поболтаем, ты мне поделишься, мы все исправим, все наладим.

Я обвиваю его шею в острой нужде и пачкаю слезами плечо. Он гладит меня: и не перестает даже тогда, когда садит на стол. Я потеряно отстукиваю:

— А Стич? Я так с ним не смогу обниматься...

Мэт наклоняется и берет щенка, чтобы... поставить его на тот же стол, рядом со мной. Я расширяю глаза, заикаясь:

— Здесь нельзя, нельзя...

— Кому какая разница? — снова гладит, будучи тотально несогласным и обеспокоенным, — Мы что, на приеме у Королевы? Перед кем манеры блюсти?

Я трясусь. Стич забирается на колени и принимается успокаивать: своим покоем. Приводит себя в норму и мирно прижимает мордочку к ключицам. Собаки все чувствуют. Я ему плохо делаю тем, что здесь нахожусь. Я всем плохо делаю.

— Сердце не болит? — Мэт гладит щеку, по-родному.

— Нет, в порядке, — мотаю подбородком, с которого Стич начинает слизывать слезы.

— Хорошо. Сейчас выпей воды, — тянется к стакану на столешнице и наливает в него воду из фильтра, — Выдохни и расскажи мне, что творится.

Я делаю глоток, который застревает в горле болезненным комом, из-за чего приходится пропихивать его следующим. Мои пальцы дрожат на стекле. Наша сковородка наполнена едой. Мэт наверняка снова проголодался и достал, чтобы погреть. Так вкусно, я заведомо уверена, что это лучшее блюдо, которое я бы могла попробовать.

— Бо, рассказывай мне все, — настаивает, — Ты почему к Стичу не приезжаешь ежедневно? Почему похудела? Он тебя не возит? Не кормит? Что там у вас творится?

Я судорожно вытираю слезы и даю понять, что мне нужна минута на то, чтобы привести себя в малый порядок. Мэт тоже избавляет от влаги большими пальцами и терпеливо ждёт, хотя терпение у него на исходе. Я концентрируюсь на обстановке, дабы вернуться к чему-то здравому. Мелочи. Их немало. Вот стоит наша ваза, которую раньше занимали цветы от Билла. Вот стоит кружка, из которой обычно пьет Курт. В ней чайный пакетик. Вот лежат красные Мальборо и бензиновая зажигалка. А вот и ключи от Доджа...

Меня осеняет. Меня бьет током.

Мои губы дрожат, я замираю от ужаса и осознания. Веду взгляд к порогу. Обувь Курта тоже здесь.

Потому что он здесь.

Мэт встречается со мной глазами и поджимает губы, бесшумно, но тяжело вздыхая. Он понял, что я поняла. Я пялюсь на него, не моргая, и он медленно кивает. Мне стоило больших усилий на рассыпаться в рыданиях. Зажимаю рот ладонью и пялюсь на спальню Курта. Мэт протирает лицо и кивает вновь, теперь уже жмурясь.

Его не должно тут быть. Я к этому не готова. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я правда не знаю. Меня расщепляют на атомы. Меня бьют в живот. Что я должна испытывать? Где мое дыхание? Он здесь. Мы впервые так близко. Я не могу встретиться с его гневом или безразличием. Я этого не вынесу. Я не была так честна ни разу в жизни: если я столкнусь с без эмоциональным Куртом сегодня, то покончу с собой, как только мы разминемся. Я так к нему хочу. Я не справлюсь получить от него хотя бы один презрительный взгляд. Я не справлюсь. Мне так страшно.

— У меня была тяжелая сессия с психологом, — сочиняю на ходу, задыхаясь, — Я схуднула, потому что трачу много нервов у специалиста. Сюда не езжу так часто, как хочется, потому что сил нет. Меня кормят, — я кривлюсь в беззвучных страданиях, но добавляю поразительно стойко, специально для него, — Обо мне заботятся.

Мэт все мотает головой от недоразумения. Он полностью бессилен. Из меня не вытянуть подробностей, потому что я раскрыла происходящее. Они не специально. Я не предупреждала о визите. Приехала позже, чем приезжаю обычно. Идиотское стечение обстоятельств.

— Ты его любишь? — звучный вопрос.

Это вырывает из меня органы. Я таращусь на друга, а он стоит близко и безмолвно говорит глазами: «Только попробуй солгать. Не смей солгать». Сукин сын. Я прожигаю его разочарованием и отзываюсь:

— Нет, я его не люблю, — и, помедлив секунду, решаюсь на безрассудную вещь, — Я скучаю по Курту. С утра до вечера. Я жалею обо всем том, что ему сказала, — сжимаю зубы, опять хныча, это настолько слепая и пустая надежда, — Я говорила ложь. Я себя за это ненавижу. Я хочу к нему постоянно. Я без него не живу. Я вижу его во снах. Я говорила те слова в состоянии шока, Мэт, — всхлипываю, на самом деле обращаясь к Курту, — Я его всегда любила. Я все еще злюсь, но я хочу его простить. И мне очень жаль за все ту боль, которую я ему причинила. Мне очень жаль.

Он не выходит ко мне. Он и не выйдет. Я бесконечно роняю слезы и прижимаюсь поцелуем к Стичу.

— Мне очень плохо. Погуляю с щенком в другой раз. Прости за истерику, Мэт. Прости меня, — бормочу и выставляю руку, упираясь в грудь напротив.

Слажу со стола на подкашивающихся ногах и иду надевать кроссовки на липучках, которые Курт мне когда-то купил. Я все еще жду. Я так сильно жду и медлю. Но дверь спальни не отворяется.

Выхожу на лестничную площадку, миную ступени в беспредельном горе, а вскоре попадаю в машину Билла, где он заваливает меня вопросами.