Разрушение

Сегодня среда

Мы с Куртом не видели друг друга уже шесть дней. Уже две ночи я сплю с Биллом в одной постели. Ровно столько же я чувствую себя в полной подавленности.

Или раздавленности.

По этой причине мы сидим у какого-то частного дома. Билл повез меня к психологу, беспокоясь за состояние. Я очень ему благодарна, он помогает мне, хотя вообще не должен.

Билл сказал, что здесь живет уникальный специалист. У него свои методы работы, но они крайне действенны, потому что слегка настойчивы и прямолинейны. У него «излечилось» много людей, и мне, по словам:

— Нужно просто набраться сил, как смелая мышка, и попробовать, не сбегать.

Я напугана. Я не смелая мышка. Я трусливая Бо. Из меня хотят сделать Бэтмена, а я никчемная серая норушка.

Медленно сжимаю сумку, не отрывая взгляд от коврика авто. Дом богатый, загородный, облагороженный: я понимаю, что если бы врач был плохим, то у него бы не нашлось денег на такую постройку. Наверное так это работает.

Мы опять встали раным рано. Занялись зарядкой: я пыталась, но получилось только головой повертеть, голеностопами, наклониться, десять раз присесть. Билл меня похвалил, поцеловал в щеку. Я соорудила завтрак. Яичница. Обожгла руку маслом: капелькой, но глубоко. Мужчина приступил к еде, восхищаясь вкусом, а затем замер и пробормотал:

— Ты же не ешь яйца, забыл. Вот идиот. Давай кашу тебе сделаем. Доставай молоко.

Я кивнула и полезла за кастрюлькой. Билл поставил передо мной овсянку, которую вытащил с верхней полки гарнитура, и... сел завтракать дальше. Я слегка потеряно сглотнула и перешла к варке.

Меня подталкивают к самостоятельности. Это верно. Никаких претензий нет. И обид тоже нет. Все правильно, Билл прав.

— Пойдем, — нежно зовет мужчина.

— Ты тоже там будешь? — вскидываю брови.

Он вынимает ключи зажигания, серьезно отвечая:

— Нет конечно. Отведу тебя, поздороваюсь с ним и подожду в гостиной.  Мы же в хороших отношениях. Будет некрасиво, если я не загляну.

— О, конечно, не подумала, — киваю, — Тогда...пошли.

Выползаю из авто и ступаю на щебенку. Она похрустывает под ногами, пока не сменяется каменной плиткой. Билл нажимает на звонок, прикреплённый к железным резным воротам. Раздается мелодия: стандартная, но я все равно подпрыгиваю от нервов. Билл жмет меня к своей груди и склоняет голову, тихо заверяя:

— Все хорошо. Все в порядке. Ты молодец уже тем, что стоишь здесь, мышонок.

Я не хочу быть жалкой, а потому выдавливаю, хоть и с трудом:

— Спасибо. Я со всем справлюсь.

Но у меня ощущение, что я провалюсь на первой минуте приема. Мне тут не нравится. Далеко от города, рядом с такими же пафосными домами. Все вылизанное, но безвкусное, одинокое. Взять, например, особняк Питера. У него дворецкий свой, чертово поле для гольфа — как в типичных фильмах про богатеньких детишек, но там душа приложена. Там изначально уютно, несмотря на соблюдение изысканности. А здесь я будто нахожусь в логове братьев Крегли.

К тому же погода мерзкая. Тепло, но тучно. Небо серое и низкое. Такое впечатление, что оно вот-вот придавит Билла. И я не скажу, что особо расстроюсь потере в данный момент.

Ворота отворяют себя, и Билл ведет меня за талию к черному зданию. Оно причудливое. Двухэтажное, но... это если бы дети играли в кубики не по возрасту. Стоит один прямоугольник, а выше него, сбоку, прикреплен второй. Минималистично. На участке не за что глазом зацепиться: идеальная пустота. Стеклянная раздвижная дверь показывает седого мужчину в брюках и белой рубашке. Он тянет створку и выглядывает с улыбкой.

— Билл, приятель, я тебя заждался, — посмеивается, приглашая внутрь, — Мира утку зажарила: по твоему любимому рецепту.

Любимый рецепт? Я полагала, что они просто знакомые, в чем-то даже коллеги. Наверное, опять все не так поняла... Ломаю пальцы, поднимаясь по низкой лестнице, под голос Билла, который не отпускает меня от себя, чтобы успокаивать.

— Отлично. Будет чем заняться, пока девушку жду, — улыбается, сжимая меня покрепче довольным жестом, — Бо, это мистер Слим. Проводник в будущее.

Меня подталкивают в проем, и я оказываюсь внутри дома. Вытянутое пространство. Диваны глупые: то-ли в форме затвердевшей волны, то-ли формы в них и вовсе нет, одна несуразность. Мебель серая, а оттого холодно. Никаких разграничений для «под-пространств». Я почти уверена, что если крикнуть «Ау», то оно отсучит по блеклым стенам. Одна только гигантская утка на вытянутом, низком столе вдалеке вносит сюда хоть какие-то краски. На кухне, которую и кухней то назвать трудно из-за не выделенной для нее зоны, стоит девушка в фартуке. Домработница. Та самая Мира. Потупилась в пол и губу кусает. Может, нам с Биллом ее спасать нужно?

— Бо, поздоровайся с врачом, — ворчит Билл на ухо.

Я опоминаюсь и ежусь от своей нетактичности, переводя глаза на высокого, худощавого мужчину. В теории я могу его убить, если придется. Он несилен так, как Дэвис. У меня хватит выносливости. Я сделаю все, чтобы хватило.

— Здравствуйте, меня зовут Бо, — прочищаю горло, — Спасибо, что приняли меня.

Он мягко кивает, оглядывая меня с головы до пят. Я смотрю на Билла. Он не снимает ботинки: проходит прямо в них и меня за собой тащит. Ладно, значит тут так принято.

— Здравствуй, Бо, — мягко отзывается, — Это ты у нас мышка, да? — мое брови сводятся, внутрь селится новая порция тревоги, и я вновь обращаю к Биллу потерянный взгляд, который он игнорирует, — Какое неподходящее описание для настолько чудесной девочки.

Я хочу домой. Желудок сворачивается. Курту можно меня так называть, но не другим. Никому нельзя, кроме него.

— Ну чего же ты ее смущаешь, — посмеивается Билл и, наконец, замечает меня, — Посиди немного. Мы переговорим, и пойдешь на прием. Хорошо?

Слим шагает к прозрачной лестнице с частыми ступенями, чтобы скрыться из моей видимости. Я цепляюсь за предплечье Билла и шепчу ломким тоном:

— Давай уедем. Пожалуйста. Мне тут плохо. Пожалуйста, Билл.

Он вздыхает и поворачивается, ласково касаясь щеки, не менее нежно поглаживая по спине. Я себя накрутила, я в курсе. Ловлю панику на ровном месте который день подряд. Это моя вина, но я готова взять еще больше стыда, если это цена того, чтобы отсюда убраться. Я лучше буду просить у Билла прощения пятьсот раз, чем останусь со Слимом наедине.

— Мы обсуждали, — притирается носом к виску, дотрагиваясь губами кожи, — Непростая сессия, но она поможет. Ты же хочешь прекратить страдать?

Я крепко держусь за чужое худи и заикаюсь:

— Да, я хочу, очень хочу.

Он берет мою ладонь и целует ее тыльную сторону, выдавая просьбу:

— Я тоже этого хочу. Чтобы все у тебя было замечательно. Ты мне дорога. Прошу тебя, выдохни. Двигаться непросто, но я рядом, я всегда с тобой, мышка. После приема поедем куда захочешь.

— Я хочу к Стичу, — сглатываю, тихо тараторю, — Ты меня к нему отвезешь? Пожалуйста.

На мужчине выражается секундное потемнение. Я ежусь, когда он берет мою ладонь и прикладывает ее к своему лицу. В нем столько терпения: не счесть. Я его проблема минимум два дня. Мы мало знакомы, так что Билл мог бы послать меня на все четыре стороны, а он сдаваться не собирается. Холит и лелеет, чем доказывает свое отношение. С ним надежно: было, есть и будет. Мне следует прислушиваться хотя бы потому, что он имеет здравый мозг. Билл соображает что происходит, а я совсем нет. Если он говорит, что что-то является верным, значит оно таковым и является на самом деле. Он держит центр, имеет небольшое психологическое образование, эмоционально стабилен. Я — хаос. Я — недоразумение. Я априори думаю ошибочно. Билл направит, подскажет.

— Посиди, хорошо? — заботливо повторяет, — Скоро тебя позовем.

Я больно закусываю губу, до малого железа на языке, и рушусь на твердый диван. Билл гладит меня по голове, дает пару утешений и поднимается на второй этаж. Поворачиваюсь, чтобы найти Миру для какой-то поддержки, но ее и след простыл. Я просто обнимаю себя руками и жмурюсь. Вытаскиваю из себя резерв тепла. Мне же нужно за что-то держаться.

«— Невкусно? — уточняет Курт, наблюдая за тем, как мое блюдо не уменьшается.

Я скромно приподнимаю плечи. Это ресторан итальянской еды. Дервинг. Мы приехали сюда после шоппинга.

Заказала равиоли с грибами и есть стесняюсь. Я ела с Куртом прежде, но сейчас словила навязчивые мысли. На него так девушки пялятся... хихикают и даже заигрывают. А он смотрит только на меня, либо в еду. Не может такого быть, чтобы не уловил повышенное внимание. Притворяется. Наверняка меня обидеть боится, поэтому и пропускает все мимо. Внутри то точно хочет им ответить. Они очень стройные, выточенные, высокие, в платьях. Не то что я...

— Вкусно, — бормочу, — Я лишь... наверное, я уже достаточно ела сегодня.

Меж его бровей образовывается сосредоточенная складка. Курт пробегается по мне глазами, в которых пылают смешанные чувства, после чего отводит их к стакану на столе. Он касается своей нижней губы пальцами, обдумывая что-то, словно подбирая слова.

— Ты мне очень нравишься, — хрипит, спустя несколько секунд молчания, — Но суть не в этом. Даже если бы ты мне не нравилась... это невозможно, и все равно: даже если бы ты мне не нравилась, то ты все равно красивая, — толкует немного нервно из-за того, что не может найти необходимые ему буквы, — Не надо так к себе относиться. Ты самая прекрасная девочка, Бо.

Я краснею, теребя салфетку. Сердце бешено бьется. Он говорил неуверенно и уверенно одновременно. Первое — потому что не понимает, как передать что-либо через речь. Второе — потому что искренен в каждом слоге.

— Если дело в равиоли, то закажи другое. Что хочешь заказывай, главное ешь, — продолжает, — И не смей про деньги начинать. Раздражаешь, когда так делаешь.

Я хихикаю, неумело дразня:

— Дак ты все же считаешь меня прекрасной или я тебя раздражаю?

Он грузно выдыхает и разрезает цыпленка-пармезан ножом.

— Бо, если ты продолжишь играть в голодовку, то я закажу здесь все позиции, закину тебя на плечо, увезу в номер и запихну по кусочку всего насильно. Займи рот этими гребаными пельменями, ты бесишь».

Он меня тоже заставлял себя беречь. Грубовато, конечно, и тем не менее я не чувствовала дискомфорта. Все из него так рьяно лилось: от всего сердца. И однозначно: если бы проблема состояла в отвратительном вкусе, Курт бы без вопросов увез меня в другое кафе. У него всегда так было: хоть что-то для меня не так где-то — сразу забирает.

Они с Биллом совсем разные.

Я такая дура, что видела в них хоть какую-то схожесть.

— Мышка, — зовет Билл, высовываясь с пролета лестницы в наклоне, — Пойдем, скорее.

Я поднимаюсь на уставших ногах и скриплю подошвой. Второй этаж на пару процентов теплее первого. Тут есть несколько дверей, что создает малую нормальность. Билл переплетает наши руки, стоя у одной из таких. Заправляет волосы, а я примыкаю к нему обессиленным движением. Зарядка, завтрак, мой депрессивный эпизод, длительный путь в машине — это измотало меня до максимума. Я хочу лечь спать, а еще плакать.

Я хочу домой.

— Посмотри на меня, — улыбчиво шепчет.

Передо мной серо-голубые глаза, а я думаю о карих. Так в груди ноет: почти доводит до рыданий.

— Ты зайдешь туда, сядешь, не станешь перебивать, выслушаешь, ответишь, когда ответ подразумевается. Поняла? — инструктирует.

— Мне это поможет? — разбито умоляю.

Билл примыкает своим лбом к моему, обещая без заминок:

— Поможет. Ты главное прими то, что дают. Веди себя хорошо.

Он дожидается кивка, чтобы открыть тяжелую дверь и направить меня внутрь. Вокруг много монохромных картин. Слим сидит на кресле и смотрит на второе такое же, предполагая, что я в него сяду. Оборачиваюсь от звука закрытия: Билл ушел.

Я хочу домой.

— Бо, располагайся, — подгоняет психолог, — Наш прием начался.

Я перетаскиваю ноги к креслу и, когда сажусь, ковыряю кутикулу ногтями. Тут даже окон то особо нет. Как в бункере нахожусь. Элитном, но бункере. Навевает подвал, где света естественного не существовало. Мне больно.

— Мы с Биллом уже пообщались про тебя, — заявляет мужчина, заставляя смотреть на него, — Незачем тебе страдать и пересказывать те ужасные события, которые сложились не по твоей вине. Мы хотим тебя обезопасить, ты здесь в надежности.

Я сражаюсь со слезами и обнимаю себя, с горечью принимая, что резерв тепла иссяк. Кресло неудобное. Жесткое. Мне не остается ничего, кроме отвлечения на карандаш мужчины, резинка которого стучит об бумагу. Брендон Ленновски так себя не вел. Он размеренным был. Притчи рассказывал.

— Давай перейдем к сути, да?

— К сути? — ранимо переспрашиваю.

Слим раздвигает ноги, опираясь о них предплечьями. Он выпячивается, из-за чего расстояние между нами сокращается. Его достаточно, дистанция есть, два шага целых, но мне страшно.

Я хочу домой.

— Поразмышляем, — легко поясняет, — Что отличает человека целого от человека разбитого?

— Я... я не знаю... — мямлю, — Простите.

Он выдыхает так, будто ответ элементарен.

— Способность к анализу. Попробуем тебя собрать, ага? Ты не против?

— Не против, — тихо соглашаюсь.

— Ты хочешь вступить в новую жизнь, ведь так? В спокойную, где все хорошо.

У меня поджилки трясутся. Я ему не доверяю. Тут все не так. Так быть не должно. Я в бардаке, но я не идиотка. Или все так? Или это во мне неисправность? О чем тут разглагольствовать. Я постоянно дурю. Убила Курта высказываниями. Это все потому, что я больная. Меня раздавили, а Билл хочет все восстановить. Отвозит к дорогим специалистам. Не жалеет средств. Он гарантировал, что встречи со Слимом меня изменят. Я гарантировала, что выстою перед предубеждениями. Я обязана оправдать возложенные ожидания. Билл, наверняка, отвалил немало денег, чтобы мне помочь.

— Да, я... этого... хочу.

— Хорошо, молодец, — удовлетворенно поощряет, — Так значит, раз ты этого хочешь, ты распрощалась со своим прошлым? Полностью?

Меня душат. Я так это ощущаю.

— Что Вы имеете в виду?

— Ты не можешь убрать все мысли из головы, конечно. Но ты можешь перестать встречаться со своим прошлым. Ты встречаешься с ним? — непрерывно глядит на меня, что подавляет.

Шестеренки в черепе вертятся друг против друга, скрипя, не совпадая. Я пытаюсь зацепиться за что-то стабильное, что-то, на чем можно было бы задержаться. Но предметы вокруг плоские, серые и матовые. Была бы тут подставка для канцелярии: я бы сосчитала ручки, дабы сконцентрироваться на реальности, не уходить вглубь пугающего сознания. Курт учил, как предотвращать панические атаки. Здесь нет ничего для этого. И здесь нет Курта, который бы с любовью закрыл меня от бедствий.

Я вообще не понимаю чего от меня требуют.

— Я встречаюсь со своим щенком, но он — не мое прошлое. Это мое настоящее, — нервно отвечаю, дрожа каждой клеткой своего естества.

Слим поджимает губы в неодобрении.

— Ты встречаешься с ним в месте, которое является твоим прошлым. Понимаешь о чем я?

И меня разрывает. Образовывается ударная волна, которая сметает все на своем пути. Какой-то защитный инстинкт, словно моего пса сейчас обижают.

— Вы мне говорите прекратить видеться с собакой? — отрезаю с заиканием, — Это я должна понять?

Психолог почесывает лоб. Ему явно не угождает мое поведение.

— Ты должна выбрать себя, Бо. Если щенок находится там, где ты себя потеряла, то стоит делать выбор в свою пользу.

Я импульсивно встаю с кресла, ножки которого проезжаются по полу. Мотаю головой и смеюсь в истерике: глухо и отчаянно, прерывисто.

Слим откидывается на спинку, ничуть не смущенно указывая:

— Сядь.

Я вскидываю брови и выпаливаю:

— Ты перепутал что-то? — на нем вырисовывается гримаса злости, — Сам сиди. Мне не указывай что делать.

Сразу направляюсь к двери, внутренне сгорая от страха, что меня начнут преследовать. Я так хочу домой.

— Сядь и угомонись, — допытывается, — Обсудим твою реакцию болезненную.

— Ты свою реакцию обсуди сам с собой, псих поехавший! — выплевываю за секунду до выхода, колотясь в агонии чувств, — Я кого угодно брошу, но не Стича. Я как в секту попала.

Хлопаю дверью и бегу по лестнице, натыкаясь на Билла, который подорвался с кухни. Он ловит меня со стушевавшимся видом, и я кричу ему в лицо:

— Ты шутишь?! Ты к кому меня привез?! Он мне что за хрень городит, а?! Стича я бросить должна?! — Билл плотно смыкает челюсть, удерживая меня на месте, — Ты недоволен, что я в свою квартиру езжу, и мне решил бошку промыть, так?!

Я Курта матом крыла, а он для меня всем был и не только был. Если Билл считал, что я к нему добренькой и невинной буду в любом случае, он заблуждался. Пойдет к чертовой матери, да мата получит похлеще Курта, я на это дерьмо не куплюсь.

И чего я не ожидаю, так это того, что он хватает меня за запястье и тащит к выходу с рассерженным лицом. Я за ним не поспеваю: сама отсюда убраться спешу, но он спешит еще быстрее. Меня выставляют на улицу, и я ощущаю себя безвольной куклой, руку которой вот-вот оторвут. Билл нажимает на кнопку ворот несколько агрессивных раз, и я оказываюсь за пределами территории дома. Вырываюсь, как когда-то учил Курт: с Дэвисом не сработало, но Билл не намерен был меня убить. Пячусь по асфальту, беспрерывно крутясь в истерике.

— Ты что творишь?! — кричу, потирая запястье, на котором точно запестрит синяк, — Ты мне больно сделал, — последнее звучит в неверии, — Билл, ты что творишь?!...

Он протирает лицо ладонью, запрокидывая голову в разочаровании. Это мной то он разочарован?

— Бо, а ты что творишь? — не кричит, но разрезает тоном, от которого я покрываюсь мурашками, — Ты меня зачем позоришь? Одно дело: уйти от перенапряжения, деликатно. Другое: вот так орать.

Я развожу руками с полнейшим шоком.

— Я тебя позорю? Ты сам себя опозорил в моих глазах, когда всерьез сунул меня в лапы какого-то психопата! Я о тебе самого лучшего мнения была, Билл! — мне не удается переварить случившееся, я давлюсь неразберихой, — Более того, ты еще и рассказал ему мою историю! Историю Курта! Нашу с ним историю! — мужчину передергивает, — Я тебе доверилась, ты знал, что я не собираюсь этим делиться...

— Бо, есть врачебная тайна, — почти рычит, — Ты думаешь, что кто-то пойдет в полицию с этим дерьмом?

— Я, твою мать, не знаю чего ожидать от того, кто уговаривает меня не видеться с домашним животным! А еще он мне приказал сесть! Он мне приказы выдавал! Курт бы его расчленил...

— Я не Курт, — резко перебивает, к счастью, не предпринимая попыток подойти, — Ты привыкла встречаться с маньяком, который убивает, если тебе слово сказали неугодное. Я таким не занимаюсь, Бо.

Я так много отдала на этот скандал, так чертовски много себя, когда и так в панике нахожусь.

Я хочу домой.

— Да, ты занимаешься тем, чтобы травмировать меня, — демонстрирую запястье, — Я с синяком ходить буду из-за тебя! Курт, может, и убивал, но с меня он пылинки сдувал!

Я хочу к Курту. Не ради защиты. Я и сама себя защитить в состоянии. Я хочу к нему, потому что...

— Я их тоже сдуваю, Бо, — сурово прерывает поток мысленного признания, — И побольше него. Синяка у тебя не будет, не драматизируй, я контролировал хват.

Я стискиваю стучащие зубы, тихо хныча, опять разрушаясь. Это мне за Курта? За то, что я его разрушила? Карма? Я же заслужила, я все это правда заслужила.

Билл оглядывает меня и медленно идет навстречу, а я тут же от него, спотыкаясь об собственные ноги и пошатываясь. Он тормозит и произносит нежнее:

— Мышонок, это называется «шоковая терапия». Тебя сразу погружают и направляют, — оправдывается.

Я несогласно выкрикиваю на последнем издыхании, прекрасно отдавая себе отчет в том, что уже рассыпалась и вот-вот зарыдаю.

— Это называется: хрен с горы мне указывает что делать и чувствовать! Я, по твоему, мало шока перенесла?!

Он сочувственно мотает подбородком.

— Бо, ты как раз таки настрадалась, и я хотел, чтобы ты чувствовала себя лучше в кротчайшие сроки, — обещает, все продолжая сближаться, — Тебе так трудно, мышка. Иногда лучше сделать мощный рывок, чтобы прошлое оторвалось, понимаешь?

Нет, я не понимаю, я не буду это понимать.

— У тебя тоже шоковая терапия наметилась нежданно-негаданно, — выпаливаю, — В задницу иди, Картер. Это все ненормально. Я не верю что это мог устроить такой человек, как ты!

Он застывает от грубости, а я поворачиваюсь на пятках и иду по прямой. Дом Слима предпоследний на улице, дальше идет лес. Пространство более спокойное, я просто хочу сесть там и прореветься, у меня уже сейчас из глаз потоки льются. И я себе напоминаю: это мне за Курта. За то, как я с ним обошлась.

Билл не идет следом, что радует. У меня коленные чашечки вот-вот выпадут от того, с какой тяжестью и резвостью совершаются шаги. Наконец асфальт обрывается, и я ступаю на тропинку, где прохожу еще немного и падаю рядом с деревом, на сухую землю, закапываясь в волосах с гребаными слезливыми задыхающимися стонами.

«— Моя хорошая девочка, — шепчет парень, в перерывах между поцелуями в щеки, — Я тебя так люблю. Ты так хорошо расслабилась для меня, позволила о тебе позаботиться.

Я обвиваю его шею, наши голые груди прилегают друг к другу. У него определенно талант: делает меня самой счастливой девушкой на всем белом свете.

— Я тебя люблю, — сонно отзываюсь, — Я очень тебя люблю, Курт.

Он хихикает, донельзя самодовольный.

— Кажется, кому-то было слишком хорошо. Еще утро, а ты засыпаешь.

Я киваю и не спорю, прижимаясь к нему еще ближе, что просто нереально.

— Ты против?

— Ни за что, — целует в щеку, крепко держа в своих сильных руках, — Отдыхай, у нас все равно планов нет. А я буду рядом, когда проснешься».

Я хочу к нему. Я так хочу к нему. А меня там уже и не ждут особо. Я ему больно сделала, он меня ненавидит. Я полное ничтожество, я нечеловек. Я его монстром обозвала, а сама то кто? Он мне доверял так, как никому. Курт вообще никому не доверял. А я по нему проехалась, я его не то что застрелила, я его пытала. Мэт что угодно может говорить, но Курт меня теперь ни за что не примет обратно. Я приду к нему, после тех фраз, да к тому же от другого мужчины? Он скучает, но я ему не нужна. Он уже в целом идею любви презирает. Все сломано.

Я на него злюсь. Чертовски его ненавижу. Но я так хочу его простить. Я с ним хочу работать над тем, чтобы все наладить. Только Курт не готов. Он мне не поверит, если я ему объясню, что лгала в тот вечер. Ему без меня лучше.

И я не должна к нему хотеть. Я ведь не должна. Это слабость, банальное истощение — все пройдёт со временем.

Да и Билл... я запутана. Он говорит, что такая терапия мне подойдет. И синяка на руке ведь нет. Я перепугалась, было больно, но отметок он мне не оставил. И смею ли я полагать, что он не прав? Я ведь ошибаюсь. Он таких как я видел сотни раз, он знает что делает. Это я больная, это я не в себе, это я все испортила: я опять ужасная, и это моя вина. Я не хочу жить, я правда не хочу.

Я хочу умереть, потому что мне страшно существовать.

— Мышонок, — шепчет Билл, присаживаясь рядом со мной на корточки.

Я дергаюсь, а он оглядывает мой зареванный, убитый вид. В нем уйма сочувствия, и до меня доходит, что он действительно не желал мне зла. Билл хороший. Он обо мне постоянно заботился. Я дура, раз считаю, что он хотел мне навредить.

— Прости меня, — бормочет и нерешительно касается щеки, кажется, расслабляясь от того, что я не отстраняюсь, — Не подошла тебе такая терапия, нестрашно. И схватил тебя, напугал: очень раскаиваюсь, — он тревожно оглядывает меня и отчаянно тараторит, — Пойдем ко мне. Иди сюда. Прости. Мне очень жаль, мышка.

Он поднимает меня на руки и гладит по спине, пока я не прекращаю хныкать и болезненно стонать. Невысокие деревья с листвой стоят без единого движения. У меня сегодня мир замер, а затем раскололся.

— Что он тебе там сказал? Приказал сесть? — уточняет.

— Да, — всхлипываю, — По-злому.

Билл напрягается, будто до него доходит суть произошедшего. Мне немного легче, что до него дошло.

— Разберусь с ним, посажу тебя в машину и разберусь, — выдавливает, — Конечно я тебя защищу, Бо, от всего.

Он сразу начинает вышагивать из леса, не выпуская меня из рук, и я кидаюсь в просьбы:

— Не надо. Не разбирайся. Давай отсюда просто уедем и не станем приезжать снова. Не разбирайся.

Билл останавливается. Соединяет наши глаза и молниеносно успокаивает:

— Хорошо. Как скажет мышонок. Поедем домой, там поспишь. Да?

Половина дороги проходит в тишине. Я утопаю все в том же омуте. Стараюсь анализировать. Билл толкает меня к самостоятельности, а потому я перегружаюсь и истерю без веских причин. А он это терпит как-то. Жалеет, входит в мое положение. И он мне, конечно, нравится. Он не может не нравиться. Это же Билл.

— Бо, я думаю, что не услышал твои извинения, — мягко говорит на светофоре, — Ты высказывалась на эмоциях, и все же... было неприятно. Я не хочу слышать подобное впредь.

Я вымотана. Я сейчас со всем соглашусь. Мне словно сделали лоботомию: извлекли часть мозга. Я не соображаю, я хочу в какое-то укрытие.

— Прости, пожалуйста, — шепчу сырой интонацией, — Я так не буду.

Он улыбается и кладет руку на мое колено, кивая.

— Вот и все. Мы закрыли конфликт. Они бывают на начальных стадиях отношений, у всех, но важно их решать, а не забрасывать.

Я лишь издаю неразборчивый, ничего не означающий звук. Мне нужно поспать и забыть этот день, как страшный сон. Биллу виднее что да как. Он разбирается. Я должна прекратить препираться. Я травмирована, забита, а он в здравом уме.

— Отдохни полноценно сегодня. Не надо ездить к Стичу, не в таком состоянии тебе там появляться, да?

Это каждый раз воспринимается мной так, будто я ребенок, у которого отнимают самое дорогое, что он имеет. Я шмыгаю носом и жмурюсь, меня не волнует ничего, кроме тяги к щенку. Мне к нему так нужно сегодня. Мне кошмарно нужно.

— А завтра можно?

— Завтра и обсудим, — утешает, — Приведем тебя в норму. Стичу будет грустно, если ты в слезах к нему зайдешь, Бо. Собаки все чувствуют.

Я и Стичу жизнь испорчу?

Почему я всем все порчу?

Что со мной не так?

В квартире Билла не приступаю к готовке обеда. Он немного расстроен тем, что я настолько размазана, поэтому прошу прощения раз пять, на которые он отвечает привычным:

— Не дури.

Лежу в постели, колотясь от боли. Пальцы зависают над диалогом с Куртом. Я не знаю что мной руководит, я идиотка, потому что отправляю:

Кому: Курт.
«Прости меня, пожалуйста. Если когда-нибудь сможешь простить, Курт».

Сообщение мигом читается. Я кусаю израненные губы, так отчаянно ожидая ответ. И, когда получаю, зажимаю рот рукой, чтобы не шуметь всхлипом.

От кого: Курт.
«Тебе не за что извиняться. Я тебя ни в чем не виню. Не беспокой свое сердце такими вещами».

Я блокирую мобильный, но тут же показывается вспышка, оповещающая о новом СМС.

От кого: Курт.
«Он о тебе заботится?».

Я пишу честное:

«Да».

Потому что Билл заботится. Я не буду лгать. Он мне поможет. Я буду в порядке.