Разрушение

— Дыши, пожалуйста, дыши, — просит Билл, держа одной рукой мою руку, а второй руль.

Я скрючиваюсь, припадая к своим ногам, и не верю в то, что все это было реальностью. Что все это происходило со мной на самом деле. Что это было? Разве не кошмарный сон? Разве может так быть в жизни?

Я хотела с ним помириться, я раздумывала об этом четыре гребаных дня, я скучала по нему, а он пришел и избил меня своими тайнами. За что?

— Мышонок, прошу, попытайся сконцентрироваться на моем голосе, — настаивает мужчина.

До меня доходит, что он говорит все время, не уставая, а слышу я лишь обрывки. Я попросту не способна улавливать речь, я сейчас никчемна. Курт сделал это со мной. Он сделал это в очередной раз.

Все, что у меня есть при себе — телефон. На мне даже нет обуви. Я в домашней одежде, состоящей из длинной футболки и штанов, которые облегают худые конечности. Мои руки действуют сами, я ими не управляю, когда тыкаю по экрану в поисках нужного контакта. Я без понятия что делаю и для чего, но та картина не покидает голову. Я до сих пор вижу, как Курт рыдает, и не могу избавиться от острой боли за него — чего он не заслуживает, не такие чувства я к нему должна проявлять. Я осознаю, что не желаю ему смерти, хотя казалось должно быть наоборот, а потому печатаю с ошибками.

Кому: Мэт.
«Приедь ксвоему другу. Ему хреново сейчасс. Будь там».

Последнее, что я бы хотела получить: известие о его суициде. А он выглядел как тот, кто крайне близок к подобному поступку. Мне плевать на этого урода, дело в том, что я не хочу жить с той мыслью, что он покончил с собой после нашего разговора — если это вообще можно назвать общением, ведь все состояло из криков, матов и истеричных слез.

Он извинялся за то, что не разобрал «истину». Не понял, что я его «не люблю». Меня тошнит от того, что он просил именно такое прощение. Он не пытался искупить вину за свою правду, почти не пытался: сказал о сожалении, да и только. Да, принёс извинения, после чего я рассекла его лицо, но их было мало. Чертовски мало. Он обязан был открывать свой рот правильным образом, а не скомканными ответами, как самая настоящая беспомощная скотина.

Мои колени вибрируют от СМС. Я замечаю, как Билл поглядывает за мной, когда судорожно заправляю висящие, спутанные волосы за уши.

От кого: Мэт.
«Я уже с ним. Я был неподалеку. Знал, как все кончится. Стич с Чейзом, за него не переживай».

Я не спрашивала про собаку, я люблю этого пса всем сердцем, однако сейчас меня раздражает все, любое лишнее слово. Мне нужно забрать щенка к себе, я ни черта не оставлю его Курту.

Новое послание, от которого я почти выкидываю телефон в приоткрытое окно машины.

От кого: Мэт.
«Бо, я его с пола поднять не могу. Я знаю, что у вас все очень сложно. Но ты возвращайся, Бо. Когда обдумаешь все, обязательно возвращайся. Мы тебя очень ждём. Курт будет ждать».

Молниеносно отвечаю, вдавливая палец в каждую букву.

Кому: Мэт.
«Мне насрать. Пошли вы все к чертовой матери. Не пиши мне больше».

Я не уверена, что способна пережить весь случившийся ужас. И все же сначала я размышляла о том, что этого не переживет Курт — и я готова взвыть от того, как пекусь о нем. Мне скажут, что не особо то я и пеклась в момент, когда разбивала его вдребезги. Справедливо. Но я допускаю сострадание к убийце — это главное. Отправляю Мэта, заботясь о том, чтобы парень не наложил на себя руки. Я конченая идиотка, я себя терпеть не в силах от такого сочувствия к монстру.

Все мое знание о Курте улетучилось. Я полагала, что мне известно, какой он человек. Неправда. Я ничего о нем не знала. Оказывается, он не тот добрый, ранимый парень. Он исчадье ада, для него нет рамок, нет морали, в нем нет и унции человеческого. Он чудовище, безжалостный, уродливый и мерзкий. Убил невинную женщину для мести. Наверняка довольствовался тем, как страдает Хосе — у меня нет сомнений, что он совершал тот ужас на его глазах, вот в чем был его смысл. Я умираю внутри от того, как ошиблась. Как была слепа. Как была добра к тому, кто с легкостью пойдет на пугающие вещи. А ведь были предпосылки. Курт нагнетал, подавлял меня, показывая шрамы. Прижал к стене, после перепалки с Джошем Маликом. Он не превратился в больного, он являлся больным с самого рождения, он отвратителен. А я его целовала, убаюкивала, любила, я в нем души ни чаяла. В психозе, не кончающимся уже около сорока минут, я еле удерживаю себя от того, чтобы выдергивать волосы, ударять себя по лицу, орать от едкой кислоты, разлившейся по всему телу.

— Мышонок, иди ко мне, — произносит Билл, появившийся сбоку из неоткуда.

Я вздрагиваю, так как не заметила, что мы приехали и мужчина вышел на улицу. Из приоткрытой двери веет промозглым ветром. Это сюр, но на улице идет мокрый снег. В середине гребаного апреля. Последний раз это случалось в моем детстве, лет в семь. Маршал тогда избил меня до одури, и я сидела у окна в своей спальне, пытаясь успокоить себя тем, как падают белые хлопья.

Но сегодня это не что-то размеренное. Рваные потоки, небо роняет влагу без остановки: она распластывается на асфальте с шумом. Температура либо нулевая, либо с малым минусом — и это тоже абсурд, так в это время года быть не должно.

Билл не дожидается ответа, промокая под месивом осадков, и вытаскивает меня сам. На нем тоже домашняя одежда. Он так торопился, что выбежал в черных трениках и помятой серой футболке, которая из светлого оттенка перелилась в темный, благодаря непогоде. Билл весь сырой, заносит меня в подъезд со скоростью света, пока я дрожу, как наркоман на отходах. Причиной всему служит холод или стресс — я не знаю. Я знаю только то, что разрушилась до конца. Ощущаю себя никчемным существом без надежды на исцеление. Я просто не понимаю почему жизнь выбрала именно меня в качестве игрушки для битья. Что я такого натворила, что меня так наказывают?

Подниматься недолго. Второй этаж. Дом приличный, пахнет свежестью. Квартира мужчины уютная — первое, что отмечаю. Небольшая, обжитая, чистая. Разве что на кухне небрежно лежит посуда и продукты: он готовил ужин, когда я выдернула его звонком.

Здесь пахнет им: приятно, безопасно. Справа от входа располагается обеденная зона, а слева стоит коричневый диван и средних размеров телевизор, куда подключены напольные светящиеся колонки. Явно поставлено на паузу. Билл просто проводил мирные часы отдыха, пока я не нарушила все своими проблемами.

Он несет меня в другую комнату. Тут ванная и туалет, не разделены. Я так отвыкла от ванн... в нашем с Куртом прошлом доме был душ, как и в новом. Стены белые, а место с ванной покрыто отделкой из серой плитки. Пол кафельный, с незамысловатыми узорами. Здесь свежо, здесь по-другому, не так, как с Куртом, даже приблизительно не похоже — и это счастье.

— Сейчас тебя переоденем, — ставит перед фактом, не мельтеша.

Я сижу на длинной деревянной столешнице с белой раковиной в виде чаши, у которой торчат борты. Билл открывает один из шкафов, рядом с моими ногами, и достает полотенце, а из другой полки свежую одежду. Я все пытаюсь отвлекаться на интерьер, на действия мужчины, да на что угодно, лишь бы уйти от боли.

Не получается, это не помогает. Я до сих пор едва ли дышу.

— Все сделаем лучше, — бормочет в утешении, — Не бойся, ничего страшного, никто тут тебя не доведет до такого, никто тебя тут не обидит.

Я ломаю пальцы, пока он вытирает мои волосы, а затем включает воду. Он мочит то же полотенце под теплыми струями и вытирает лицо от слез. Я плаксиво тяну его за футболку, прислоняясь к груди лбом. Он выдыхает и прекращает двигаться, безвозмездно отдавая мне минуту понимания. Ничего не говорит, гладит по мокрой макушке, после чего прислоняет туда же губы. Нет, не целует, просто задерживает их с неровным дыханием.

Я так хочу прекратить быть человеком. Превратиться в психопата, у которого нет чувств. Я очень сильно этого хочу.

— Ты мне все расскажешь, — шепчет мягко, но с наставлением, — Я не буду в неведении после такого. Я заслужил объяснений.

— Заслужил, — сразу киваю, подрагивая, — Расскажу.

Он отдаляет меня за щеку и доходчиво смотрит своими серо-голубыми глазами. Я держусь за его запястье, соглашаясь на безмолвно отданную команду.

— Хорошо. Хорошо. Ты же выйдешь?

— Конечно, — хмурит брови, — Чего дуришь?

Я бы улыбнулась, но не могу. Забираю из его рук одежду и вижу, как широкая спина скрывается за дверью, которая издает плавный звук закрытия. Это белая футболка и шорты. Снимаю свои вещи, предварительно встав на ноги: они никак не восстановятся, с трудом выполняют свою функцию. Если с верхом проблем нет, то с низом дела обстоят плохо. Шорты спадают, и шнурок, который я затягиваю по-максимуму, не является спасением. Безнадежно гляжу вниз. Хорошо хоть ноги побриты, иначе я бы вышла в окно от стыда.

Билл мне не навредит. Да и ткань футболки длинная, без пяти сантиметров касается коленей. Лифчик заменялся майкой дома. И мне ее тоже снять приходится, ведь она замочит сухую одежду и все будет бессмысленно. Грудь у меня средних размеров, а Курт постоянно...

Меня вот-вот вырвет. Он меня касался, я его к себе подпускала так, как никого. Почему из миллиарда людей выбор пал на такое отребье? Я куда смотрела? Где были мои мозги? Чем я думала?

Я бы села в эту ванную, наполнила бы ее водой, придавила бы свое тощее тело ко дну и захлебнулась. Лучшее, что могу себе предложить, и это не драматизация. Для чего я вообще дышу? Живу? Ради чего? У меня никого нет. Нет обязательств перед родителями: я им не нужна. Нет родных. Я никому ничем не обязана. Для чего мне существовать? Из каких целей?

Лия оправится. Я могу сказать ей, что уезжаю в другую страну, потому что хочу начать с чистого листа. Она бы поверила. Лия добрая и чистая. Не глупая, конечно, но точно бы не сочла, что мой трюк был выкинут ради прикрытия суицида.

Я хочу умереть.

Мне либо нужно какое-то время на адаптацию, либо я сведу концы с концами. Так горько от того, что все мои дни состоят исключительно из привыкания к новым условиям. И ладно бы, если условия эти были хорошими. Но нет: из раза в раз меня сокрушает что-то новое. Я так жалею, что Курт отобрал у меня бритву в ту ночь.

— Бо, — Билл аккуратно стучит в дверь.

Я передвигаюсь медленными шагами и открываю дверь, робко свесив голову. Он тоже переоделся. Ведет меня к стойке, держа за талию. Хочу отвлечься на то, что шорты не подошли, но нам вообще не до этого.

Он садит меня в прежнее положение и берет за лицо двумя ладонями. В нем столько внутренней злости... я потрясена тем, что он может кишеть агрессией.

Я в курсе, что заплачу, как только разожму рот по теме. Я пыталась держаться последние десять минут, отвлекая себя на всякую ересь. Или меня отвлекала моя же психика — в качестве самозащиты. Что то, что это паршиво. Я не убегу от произошедшего. Это будет преследовать меня еще очень долго, ночные кошмары усугубятся. Курт взвалил на меня свою ношу, если говорить про убийство женщины. Он совершил проступок, а меня сделал к нему причастной. Наградил информацией о том, что пошел на зверства из-за потери. К чему мне было знать? Он просто сбросил груз на мои хрупкие плечи. Придавил меня гирей, когда я и без того раздавленное насекомое без сердцебиения.

— По порядку, все с самого начала, — произносит Билл, не разрешая отвести взгляд.

Он не подавляет меня, ко мне он заботлив, что читается во всем. Я не чувствую опасности с ним. Мне так тошно от того, что я была с Куртом, хотя боялась того, что его не адекватное поведение вернется. Переживала, что он вновь зажмет меня и размозжит своим гневом.

Что, черт возьми, мной руководило?

— Пообещай, что не поедешь его убивать, — шепчу и жмурюсь.

— Бо, — выдавливает мужчина, — Я тебя забираю все перепуганную, а ты его защищаешь?

Он абсолютно прав. Но если и у Билла возникнут проблемы — это за гранью. Хватит с меня побоев и убийств, это превышает все разумные и неразумные пределы.

— Я делюсь с тобой всем, полностью, — опять хнычу, ломаюсь, — Все тебе рассказываю. Но ты оставляешь это. Ты ничего с этим не будешь делать. Это моя история, которую я хочу завершить. Я устала от цепочки кромешного ада, не становись очередным звеном, будь для меня другим, не связанным с этим, я тебя прошу, Билл, — умоляю, и он прикусывает внутреннюю сторону щеки в борьбе, — Если ты тоже в это погрузишься, этого коснешься — я уже ничего не знаю. Не надо. Будь Биллом Картером, самым надежным для меня человеком, как всегда, самым светлым, самым лучшим — это то, что я о тебе думаю, — его грудная клетка опускается, а на лице выписывается отдаленная нежность, — Мне достаточно монстров. Не входи в их ряды.

Он грузно выдыхает и молчит пару секунд, обводя меня сосредоточенными глазами. Неприятная сделка, согласна. Немного нечестная. Однако я не признаюсь во всем при ином раскладе. Никаких новых жертв. Я не вынесу еще одну волну страха.

— Обещаю, — сдается, проходясь большим пальцем по щеке, — Я его не трону. Тем более то, как паршиво он звучал, означает облегчить его страдания. Пускай мучается и живет с тем, что с тобой сотворил сегодня.

Это его наказание. Самое жестокая пытка для Курта Уилсона — мучаться за содеянное десятилетиями. Билл снова прав. Это то, за что он мне понравился: размеренность, мудрость, спокойствие. Это то, за что я его когда-нибудь полюблю, возможно.

Набираю воздух в легкие и путаюсь. От какого дня стартовал тот ад? В какой день Курт Уилсон посадил зерно плодовитого, но ядовитого дерева?

Мне так необходима поддержка. Я переплетаю наши с Биллом руки, заглатывая кислород, приступая к тому, что раскроет все карты.

— Это долгая история, но, чтобы пересказать ее достоверно, нужно дать предысторию.

— Дай мне все, Бо, — соглашается Билл, заправляя мои волосы за уши, — Я тебя слушаю. Мне неважно сколько времени это займет.

Очередная капля мокрого снега, смешанного с дождем, разбивается об внутренности, обдавая их холодом, когда мой язык принимается скакать по небу, собирая буквы в определенной последовательности, чтобы сложить из них слезные слова.

— У меня был парень, Эрик. Немного старше. Он наркоман. Мы пробыли вместе долго, но я не хотела этого, сто раз собиралась расстаться, но моя мать не позволяла. Она считает меня отвратительно некрасивой, а потому решила, что никто, кроме Эрика, меня не полюбит. Сейчас я понимаю, что она к нему привязалась, потому что так ей было легче меня контролировать: Эрик ей все доносил, — отстукиваю, прижимаясь лицом к мужской ладони, — Он обожал бои без правил. Постоянно трепался об этом с друзьями. И тут выдалась возможность на них пойти. Он потащил меня с собой, чтобы не быть лузером, у которого нет подружки, а я была безвольной, согласилась. Бои без правил нелегальны. А Курт был бойцом. Он вышел на ринг, а соперником его оказался...Джейк Дэвис. Запомни это имя, пожалуйста, — сжимаю зубы, а Билл не перебивает, хотя пребывает в напряжении от услышанного, — Курт победил Джейка в ту ночь. Мне стало плохо, я вышла подышать на улицу, Эрик за мной не пошел. Там мы впервые встретились с Куртом лично: он вышел покурить. Дал свой номер на случай экстренных ситуаций. И такая произошла. Спустя несколько дней после встречи, Эрик нанюхался порошка на вечеринке. Мне было не уехать домой, друзей потеряла, а другие бы не помогли. Я набрала Курту. И тогда, наверное, началась наша история. У нас были сложные отношения. Он защищал меня ото всех, а потом крушил сам. Не знал чувств, и я ему все рассказывала. Бесконечно. Мы долго отрицали симпатию, но в конечном итоге все вырвалось наружу. Курт работал на одних мерзких людей: они держали бизнес боев, а еще занимались наркотиками и проституцией. Он им насолил, и они сказали, что навредят мне. Курт этого побоялся, поэтому увез меня в другой город, но не поделился случившимся. Потом узнал, что навредят все же ему, а потому мы вернулись. Его пытали всю ночь, изрезали все тело, шантажировали мной, предлагали поменяться со мной местами, но он не поменялся, даже на секунду не задумался о том, чтобы меня отдать вместо себя, — Билл обмозговывает информацию в скором режиме, и я благодарна, что у него получается, судя по виду, — Он вернулся под утро. Мне не хотел рассказывать почему выглядит убито, а потому солгал, что изменил и что принял вещества. Он был одет, поэтому я не видела ран, я поверила в то, что он меня предал. У нас все было очень плохо постоянно, Американские горки, так что логично, что я поверила в тот бред. Спустя время мы помирились, он сильно раскаивался. Я его простила, когда узнала правду, когда он шрамы показал. Было много всего между нами: в одну из ссор у меня прихватило сердце. Мы поехали в больницу и узнали, что это было предпосылкой к инфаркту. Мое сердце очень слабое, мне нельзя было волноваться. Под Новый год состоялась вечеринка в доме тех людей, на которых работал Курт. Мы туда поехали, потому что я настояла: там были друг Курта, а он... он хороший, я хотела увидеться, ведь мы виделись редко. Это особняк. Те уроды, оказалось, были там, и они нас выдернули к себе в кабинет. Там все очень криминальное и сложное, на них работает уйма людей. Курт чуть не подрался с одним из их громил, чтобы меня не тащить на встречу. Но ему пригрозили моей жизнью, и нам ничего другого не оставалось. Те твари сказали мне, что Курта не только пытали. Ему приказали убить человека. Сэма Дэвиса. Брата...

— Джейка Дэвиса, — заканчивает Билл, чтобы дать знать, что он все понимает.

Я кусаю губу, моя рука дрожит, сколько бы мужчина не сжимал ее в своей утешительным касанием. Глаза на грани плача, слезы польются уже совсем скоро, я не имею сомнений.

— Да. Я не знаю зачем им нужна была его смерть. Я до сих пор не знаю. Но Курт тогда сделал это, выстрелил в него. И он... не подумал о том, что Джейк пойдет мстить.

Билл не моргает, когда к нему поступает малое представление о дальнейшем, и я уверена, что он отчаянно желает, чтобы его мысли не оказались правдой. Вот только его мысли, по сравнению со случившимся, невинны.

— Курт у меня был первым во всем, я ему доверяла беспрекословно, — мое дыхание перестает поддаваться контролю, становится сбитым, — Он повторял, что с ним безопасно. Твердил это чуть ли не каждый день. Познакомил меня со своей семьей: они прекрасные люди. Но в один день я заболела, у меня поднялась температура. Курт поехал за лекарствами. Я была дома одна, когда услышала, как сломался входной замок двери. Сначала ничего не поняла, опешила, а потом в спальню поднялся Джейк. Он был в спешке, разъяренный: начал вытаскивать меня из постели, действовал быстро, расчетливо, он следовал заготовленному плану. Я дралась с ним, пыталась отбиться, но не помогало. Он запихнул мне в рот какую-то тряпку, связал, кинул в багажник и сразу дал по газам. Привез меня в какой-то дом, наверное в свой, швырнул на пол, закрыл дверь на замок, а затем стал ждать звонка. Он взял мой телефон специально: я говорю, он разрабатывал план действий. Раздался звонок, это был Курт. Джейк поставил на громкую связь. Было много разговоров, но суть одна: мне дали выбор, — и меня накрывает горем, я горблюсь, роняя горячие слезы и произношу все последующее через рев, — Джейк сказал, чтобы я выбрала: либо он меня насилует в... в зад... либо он убьет Курта. Я себя выбрала. Конечно я выбрала себя, я ведь так его любила, я за него боялась. Курт все слышал. Джейк не скидывал звонок. Он умолял отдать ему, он рыдал, он меня упрашивал изменить решение, а я не поменяла. И потом я потеряла сознание от боли. От болевого шока, от стресса. А Джейк решил, что мое сердце остановилось, с паники не нашел пульс. Он сказал это Курту. Дальше я очнулась снова в багажнике. Дэвис хотел выкинуть мой труп по дороге, но когда открыл багажник, я на него накинулась с отверткой, у меня руки были развязаны, я уже могла чем-то пользоваться, что-то найти. У меня не получилось его убить. Он не знал что со мной делать, я только потом поняла, что он сошел с ума после смерти брата, только потом поняла. Мы ехали в товарном поезде на север. Там, в городе Аттис, у него был дом. А в нем подвал. Он кинул меня туда, приковал наручниками, раздел полностью, и не кормил, вообще не кормил, ни грамма, иногда поил, но в воде, как оказалось, были наркотики, переодически хотел изнасиловать в рот, но я не поддавалась. Он меня постоянно бил. У меня были ребра в трещинах, вся грудь в гематомах. Он делал со мной всякие извращения, он меня ни разу на улицу не вывел. Билл...

Я вцепляюсь в его футболку с рыданиями и хныканьями, переставая звучать членораздельно. Меня опять кошмарно колотит, я изрываюсь от боли, это никогда не заживет внутри меня, сколько бы раз я это не проговорила — легче не станет.

Я не смотрю на Билла, я без понятия какая на нем эмоция, но его тело каменное, мышцы рук выпячивают до покраснения. И этот его голос, этот низменный, выточенный из гравия голос, я ни за что не забуду.

— Сколько ты там была?

Я прислоняюсь к его пылающему телу щекой, гримасничая в истерике.

— Двадцать дней, — он перестает дышать, и только при этом контрасте я замечаю, что еще секунду назад его грудь расправлялась от грузных вдохов, — Но мне казалось, что несколько месяцев. Все, что я делала: лежала там, закованная. Вокруг плесень и мрак. В конечном итоге я сдалась, мое сердце сдалось, я почувствовала боль внутри сильную и поняла, что все, что это инфаркт. А потом очнулась в больнице. Курт забрал меня. Он мне потом рассказал, что забрал вместе со своим отцом. Я ненавидела Курта, я злилась, ведь он меня подвел, он клялся, он мне слово свое давал, что с ним мне ничего не грозит, а в итоге не предусмотрел очевидное, наплевал на все это, — захлебываюсь кашлем, вою, сжимая ткань черной футболки, — Мы жили в Стелтоне до произошедшего, а сейчас туда вернуться не можем из-за страха новых последствий. У меня там дом есть, но я не могу там быть, я боюсь. Курт вышел на нормальную работу, снял дорогую квартиру для моего комфорта. И он хотел сочувствия. Я этого не давала. Мы расстались. Он страдал от того, что появился ты. Мы не общались дома. А в тот день, когда ты устроил свидание в центре, Курт меня умолял в машине к тебе не уходить, попросил его пожалеть, а я не пожалела. И я не отравилась, я тебе солгала, Билл. Мне стало противно от самой себя, что я с ним так грубо обошлась, меня вырвало от переизбытка чувств, потому что он никогда не просил жалости, он презирал это, а тут попросил, и я отказала. Ты меня домой отвез, а дома никого нет. Он уехал на четыре дня куда-то. Сегодня вернулся. И мне рассказал, что я...что я пробыла в подвале на неделю дольше, потому что он ушел в запой, а еще, еще он убил трех человек из мести, так как считал, что я мертва. Я этого не вынесла, я его хоть как-то могла терпеть, но после этого... это невозможно... Билл... скажи мне что-то, пожалуйста, спрячь меня, на чуть-чуть спрячь, Билл, я умираю сейчас, Билл, я тебя умоляю...

Он поднимает меня на руки, вжимая в свое тело, и несет куда-то. Я ничего не вижу. Я хвастаюсь за него в никчемности, в разрыве души, тыкаясь носом в плечо, заикаясь в приступах рвоты от громкого, истошного плача.

Мне с ним лучше. Мне только с ним одним лучше.

Я хочу, чтобы сейчас было лучше.

Он кладет меня на что-то мягкое, скорее всего на кровать, и сам забирается рядом, накрывает нас одеялом, закрывает меня почти с головой, жмет к себе, окутывает руками, сгребает в охапку и кладет подбородок на мою голову в полном молчании. Я держусь за его предплечья ногтями, не веря в то, что все высказала. А он не шевелится, пребывая в каком-то собственном бардаке, и мне так совестно, что я создала этот бардак. Он лишь изредка гладит меня, хотя я вся трясусь и хнычу — Билл бы точно успокоил словесно, но в данный момент он вообще не здесь.

В темной спальне нет ничего, кроме всхлипов и мужского сжатого дыхания. Мы находимся вплотную, я бы испугалась раньше, однако сейчас я бы испугалась, если бы он меня оттолкнул. Я так счастлива, что он поместил нас сюда, если в нынешнем положении разумно говорить о счастье.

Билл проживает уйму эмоций внутри, я буквально чувствую, как в нем переплетаются сотни мыслей, но за одну из них он ухватывается особо остро.

— Ты со мной будешь, — управленческий тон, — Здесь жить. Возражений не принимаю.

— Я не могу, — горько бормочу, — Я не могу так, Билл.

Он на самом деле старается говорить заботливо, но у него плохо выходит, поэтому голос воспринимается грузно.

— Послушай меня, как мужчину, который в тебя влюблен до невозможности, Бо, — мое сердце замирает, как и всхлипы, — Я хочу, чтобы ты была здесь. Рядом. К этой мразе ты в любом случае не вернешься. Не понравится со мной — решим что делать. Но пока ты здесь. Ясно?

Я притираюсь любом к его ключицам и слабо киваю в изнеможении. Он поощрительно стирает мои слезы и наконец приходит в какую-то норму, мотая головой.

— Я ему руку еще жал, жал руку тому, кто с тобой так обошелся, — рваная речь, — Гребаное обещание, Бо. Если бы не оно, я бы его убил. Я кое-как держусь, чтобы к нему не поехать. Кое-как держусь.

— Не надо, — умоляю снова, поднимая лицо, — Прошу, не обманывай меня, не подводи.

Меня встречает устрашающий взгляд. Я в шоке от того, что серо-голубые глаза способны потемнеть, на секунду даже думаю, что словила галлюцинации. Но нет. Его и впрямь поглощает невероятное количество агрессии, ненависти.

— Это манипуляция, — хрипит, отчего сжимаюсь, — Но я не подведу. Пообещал уже.

— Я не манипулирую...

— Манипулируешь, — стоит на своем, — Мол, если все же пойду его живьем закапывать, то для тебя превращусь в такое же животное. Ты ведешь себя так, потому что не знаешь как иначе. Откуда тебе знать, если ты всю себя тратила на спасение другого? На то, чтобы разжевывать детали? Это истощает. Ресурсы тратишь, а восполнять не успеваешь: с тебя все выкачивают.

Я сжимаю челюсть, так как зуб на зуб не попадает, и опускаю нос в уязвимости. Но Билл тянет за подбородок, как делал множество раз Курт, отчего кожу бьет током.

— Все нормально будет, — заверяет с серьезностью, глаза в глаза, — К психологу пойдешь, у меня есть хороший. Все наладится, мышонок. Потерпи еще чуть-чуть, мы тебя вытащим.

В ту ночь я поняла, что действительно важна Биллу Картеру. Он не выпускал меня из объятий еще полчаса, тратя минуты на предоставление комфорта. Потом отвел умыться, а следом посадил ужинать. Мне долго не спалось, я погрязла в боли и, когда вышла из спальни, застала следующую картину: мужчина стоял на балконе, который идет от гостиной, и курил, глядя вперед переполненным взглядом. Он меня не заметил.

Билл не имеет зависимостей. От него ни разу не пахло дымом. Я сообразила, что он, скорее всего, просто тихо вышел из дома в ближайший магазин, чтобы купить пачку.

И, проснувшись днем, я увидела, что в ней нет больше половины.

Этот факт сказал больше, чем любые слова.

В ту ночь я поняла и еще одну важную вещь: Курт Уилсон меня отпустил. Я сидела в нашей переписке и наблюдала, как он бесконечно печатает и стирает сообщения: это продолжалось несколько часов. Но ни одно из них он не отправил. Парень принял, что между нами все кончено.

А я была в полной потерянности.

Я думала о том, что до его признания решилась встать на путь прощения, осознала, что любовь к нему не прошла, а оттого вот такой разрыв ощущался больнее. Лучше бы я не анализировала свои чувства: тогда бы и не знала, что они к Курту есть. Даже во сне я видела его слезы и табачный дым, который застилает отчаянное лицо вуалью смога.

Все превратилось в сюрреализм. Я боялась Курта так, как не боялась самого Джейка Дэвиса. Потому что он был мне родным, а когда родной человек оказывается воплощением монстра — это страшнее любых ужасов. И тем не менее мою шею сдавливала железная проволока с шипами из-за нашего разрыва.

Я хотела от него избавиться, но не после того, как призналась себе в том, что скучала. Это фактически ощущалось так: я полюбила Курта снова на мгновение, а затем он выдал то, что заставит меня навсегда от него отвернуться.

«— Я боюсь, что когда-нибудь ты посмотришь на меня другими глазами, — шепчет парень, держа меня на своей груди.

Я поднимаю голову с непонятливым выражением.

— Что? Ты о чем?

Он робко жмет плечом, смотря за тем, как я провожу пальцем четкие линии по галочке внизу его голого торса.

— Сейчас ты влюблена. А потом поймешь, что я тебе не подхожу и все тепло в твоих красивых глазах исчезнет.

Я дую губы, подтягиваясь на руках, чтобы заползти на него. Он тяжело сглатывает, забывая тему разговора, как только мое обнаженное тело садится сверху его бедер.

— А кто сказал, что я влюблена? — дразню.

Курт сводит брови, проводя руками по моим ногам, ведя их к талии.

— Разве нет?

— Не знаю. Надо хорошенько подумать».

Уверена, он вспомнит тот диалог между нами еще много раз. И посчитает, что именно это было знаком о том, что я его никогда не любила.