Разрушение

Я звонила Курту три раза. После прочтения записки вышла на улицу. Помню, как бродила ночью рядом с парком и просила у редких прохожих мобильный. Мое лицо было такое зареванное...неудивительно, что первые шесть человек молча обогнули меня и ускорили шаг. Я их не осуждаю, ничуть. Мы же не в фильме, где всем есть дело до чужого состояния.

Остановилась одна девушка. Молодая, в красивом сером пальто, осенние сапоги с каблучком, выше меня на две головы. Мы сели на скамейку под мои отчаянные бормотания:

— Я не украду Ваш мобильный, клянусь, вот, возьмите мою сумку, без нее не убегу...

— Эй, прекрати, — нахмурилась она, нежно коснувшись локтя, — Я не боюсь. Выдохни, звони. Никуда не тороплюсь. Надеюсь, он ответит.

— Он? — всхлипнула я, оторвавшись от экрана.

Шатенка приподняла плечи и поджала губы.

— Так же пыталась своему набрать, когда заблокировал, — грусть и вина в голосе пронзили сердце, — Днем, правда. Никто помочь не хотел. Мы расстались уже давно. Больше я так ни за кем не ношусь.

Слезы покатались быстрее, я утирала их опять и опять, пока клацала по цифрам. Гудки. Этот долгий, разъедающий гул одиночества. Совершенно никакого ответа.

Та девушка сочувственно обняла меня и предложила купить кофе, но я отказалась и пошла домой.

Он забрал даже Стича. Моя истерика достигла апогея, я не могла подняться с пола. Сидела у порога и хныкала. Бесконечно хныкала.

Совсем не спала. Было страшно спать. Держала глок рядом и смотрела на дверь. Мне вдруг стало так жаль. Стало стыдно за то, как я обращалась с Куртом. У меня не было претензии к тому, что он ушел. Я его понимала. Но какая-то часть меня горела мыслью: у тебя с ним всегда все так, ничего неясно, все запутано.

Можно рассуждать о том, что я сама к этому подвела. А если глубже копнуть — то подвел к этому он. Можно разглагольствовать на тему того, что не оттолкни я его — он бы находился в квартире. А можно смотреть на это с другой стороны: почему он не сказал, что уходит, лично? К чему эти записки? К чему новая драма?

Я не злилась на Курта.

Я была разбита тем, что между нами все настолько неоднозначно.

Утром мне написал Билл. Я ответила, что в порядке. Но я не была в порядке, потому что слепо верила в то, что парень придет до начала рабочего дня. А потом проверила шкафы: в них не оказалось одежды для офиса. Меня затрясло вновь, и от перенапряжения организм вырубился на три часа. Проснувшись, опять пошла на улицу. Мне помог второй прохожий. Но Курт вновь не взял трубку.

Вечером повторила схему. И парень повторил ее тоже. Игнорирование.

Я не ела, плач не стихал. Те двадцать четыре часа были похожи на пекло ада. Билл норовил приехать. Я отказала, потому что не прекращала питать надежд, что Курт придет. Как бы он отреагировал, если бы встретил мужчину в гостиной? Это бы превратило ужасную ситуацию в неисправимую.

Группа поддержки отложилась на время воображаемой «болезни». Тем самым я не ходила туда уже вторую неделю. Центр действовал положительно, и отказаться от него, заковать себя в четырех стенах — было отвратительным выбором. Я скатилась в депрессию, меня захлестнуло непреодолимое горе, и ничто не утешало. Раньше бы помог хотя бы Стич. Но я была абсолютно одна.

У меня возникло желание простить Курта. Сблизиться с ним. Что-то внутри екнуло словом «любовь». Я не понимала как мне смириться с его проступком, однако на мгновение задумалась над тем, что свою вину он более чем искупил. Но дело то не в вине ведь. Все гораздо глубже и сложнее.

Я не скучала по Биллу. Я скучала по Курту. Ежесекундно. Я дышать не могла как сильно он мне был нужен. Я без него умирала. А он, похоже, не собирался приезжать.

Пересчитала оставленную еду. Ее хватало почти на четыре дня. Я подумала, что парень не бросит меня без пропитания, а потому успокаивала себя тем, что мы вскоре увидимся. Но часы тянулись, как нагретое до красно-оранжевого цвета стекло.

На третий день, ответив на звонок Билла, у меня не получилось скрыть дрожь в тоне. Он приехал молниеносно, и все, чего я попросила:

— Не задавай вопросов. Прошу. Не спрашивай, Билл. Побудь рядом, пожалуйста.

Он крепко обнял меня, уложил в постель и сидел на полу, держа за руку, поглаживая, лаская, молча, в тишине. Это было островком покоя, когда вокруг бушевал шторм. Как если бы Билл накрыл меня прозрачной колбой: он не пытался перетянуть одеяло на себя, я все еще оставалась в своих чувствах, но он хотел дать ощущение безопасности. И я действительно ему благодарна. Тот день нас сблизил, хоть мы и не проронили ни слова.

Я попрощалась с мужчиной без пятнадцати шесть, на случай появления Курта. Не появился.

Сегодня я торчу на кухне с самого утра, отсчитывая минуты до вечера. Мы можем обсудить ситуацию, мы можем к чему-то придти, я хочу...попробовать. С ним. Снова. Начать заново — не рабочая схема в нашем случае. А вот побороться за совместное будущее, преодолевая катастрофическое настоящее — это верный путь, наш путь, и мы поборемся, мы справимся.

Да, он оступился. И тем не менее не бросал меня. Искал, не сдаваясь. Выехал из дома незамедлительно, желал вытащить меня поскорее. Думал, что мертва, но все равно...он же все равно, полагаю, хотел найти мое...тело. Не стал бы Курт поступать иначе. Убит был, а ехал, без остановок ехал. Успел. И сейчас он ради меня одной горбатится, к Биллу отпускает, потому что решил, что потеряно все. Не потеряно. Вовсе нет. Я была сломлена тем, что он не забирал меня так кошмарно долго, я сломлена до сих пор, однако ему не было известно куда Джейк меня увез. Поэтому путь затянулся. Только поэтому. Он меня там не бросал. Это Курт. Я его знаю: он бы меня не бросил.

Я не буду брать на себя роль виновной. Я выживала так, как умела. В голове каша настоящая, нескончаемая боль, тревога, страх — попробуй с этим управиться. Билл помогает, да, он хороший и мне с ним хорошо, но Курт...у нас с ним есть шанс. Я устала убеждать себя, что чувства к парню иссякли. Это ложь: при ином раскладе я бы не скучала по нему в такой безумной форме. Я далека от того, чтобы сказать ему те три слова о любви, я не утверждаю, что когда-нибудь стану близка — но я встану на эту дорогу. Пускай он вернется. Главное, чтобы он вернулся.

И он возвращается.

Замок щелкает, заставив меня подорваться со стула. Курт пересекает порог, одетый в костюм, и я, неожиданно для самой себя, добегаю до него и обнимаю за шею, прижимаясь, цепляясь, разрываясь от тоски. Он пахнет чем-то родным — это то, что требовалось все время разлуки. Парень ошарашено застывает, прирастая к полу, не шевелясь. Возможно он считал, что я его ненавижу, и это справедливо — именно так все выглядело в тот вечер около центра заботы. Тогда во мне не было ненависти: была путаница и внутренний скрежет. Я выпалила, что задолбалась его спасать — так и есть, ведь все наши отношения состояли из того, что я его прощала, принимала, сострадала, объясняла. Да, это был мой выбор, и все же нельзя исключать, что Курт, нередко, пренебрегал моей добротой. Но он изменился. Все давно изменилось.

— Бо... — бормочет парень, не веря в происходящее.

Мы не обнимались целую вечность. Да что там не обнимались: мы даже не касались друг друга особо. И Курт как минимум в шоке от того, что я впервые полезла к нему с такой нежностью. Он грубо выдыхает и обвивает меня предплечьями, судорожно склоняя голову. Его лицо утыкается в мое плечо, где я ощущаю тяжелое дыхание сквозь ткань длинной футболки.

— Ты пришел, — хнычу, — Я ждала, я тебя очень ждала, я ждала, Курт, куда ты ушел, нельзя так, совсем дурачок, — ломко тараторю и словно слышу, как бешено бьется сердце напротив, — Прости, что тебя ранила. Прости меня. Это было не с целью тебе навредить, я вела себя так, потому что нахожусь в хаосе, обещаю...

— Не извиняйся, хватит, — перебивает неровным голосом, — Ты правильно сказала, правду, так и есть. Я уехал не потому, что обижен.

Я держусь за него что есть мочи, боясь снова расстаться. И замечаю странную деталь: он с чем-то сражается. Жмурится, что отлично скрывает, и болезненно подрагивает. Окутывает меня своим теплом, вот только так...будто в последний раз. Переживает, что в потом мы сблизимся нескоро?

— Я тебя снова обниму, — выдаю напропалую, успокаиваю, отстраняясь на пару сантиметров, — Я хочу...я хочу попробовать...чтобы мы...попробовали, если ты хочешь, — он расширяет глаза, приостанавливая руки на моей спине, — Мы сейчас не в последний раз обнимаемся. Не надо так думать. Я по тебе так скучала, — еле сдерживаю поток слез, — Я тебе звонила три раза. На улицу ходила, брала телефоны, чтобы дозвониться. Ты не знал, что это я, конечно, поэтому и скидывал. Но я звонила. Я скучала, — тараторю и вижу, как в нем образовывается огромное страдание, — Я много размышляла. Ты меня не бросал там. Я злилась, так как ты бросил. Но ты не бросал. Ты меня вытащил так быстро, как мог. И я хочу, чтобы мы, чтобы были...вместе...

Его веки громоздко опускаются, он отшагивает назад, закрывая лицо руками. Грудная клетка совершает оборванные движения, пока я теряюсь в моменте. Я вижу сомкнутую челюсть, вижу зажатые мышцы, вижу горе, но не вижу ни капли радости. Ничего, что было бы хоть отдаленно похожим на облегчение.

— Я так мечтал это услышать от тебя, — тон чертовски шаткий, почти не разбираемый, — Я так мечтал, господи... почему ты это сказала... зачем... я так не смогу сейчас, не так... только не после таких твоих слов...

— Курт...

Рот затыкается при виде представшей картины: он отрывается от ладоней и запрокидывает затылок, чтобы...прекратить плакать. У него мокрое лицо и красные глаза, непередаваемое количество боли.

Я хлопаю ресницами, ком в горле давит до тошноты. Курт достает из сумки пачку сигарет: его пальцы трясутся. Он весь трясется. Я не знаю умолять парня заговорить или замолчать, потому что он звучит как тот, кто поведает мне страшную истину, а я и без того тону, у меня болотной тины полные легкие, захлебываюсь ежедневно.

— Пойдем со мной, пожалуйста, — тихо просит, скидывая ботинки, — Мне нужно рассказать тебе некоторые вещи.

Это заряжает мощную пощечину. Еще что-то? Есть то, что мне неизвестно? Нет, я решила встать на путь прощения, я только набралась духа для сочувствия. Я только оградила себя от желания быть с Биллом. Я только настроилась на то, чтобы дать Курту возможность все изменить.

Мир не способен быть более жестоким. Я не переживу, если услышу то, что проедется по мне бульдозером. Все итак в дерьме: куда больше? Курт что-то надумал, нет чего-то безжалостнее имеющегося или хотя бы на том же уровне.

Он проходит вглубь квартиры и берет меня за руку, ведя за собой. Я клянусь, что почти запинаюсь от величия неизвестности. Сажусь на диван, а парень решает расположиться на коленях, передо мной. Он все еще скрепляет наши руки и смотрит на них в острой нужде. Не уверена, что он замечает, как у него беспрерывно скатываются слезы, падая на синие брюки. Белая рубашка натянута в области плеч, словно вот-вот разорвется.

Я очень боюсь.

— Прежде всего, — хрипит и осознает, как разбито звучит.

Он второпях касается лица и вытирает влагу брезгливым движением, произнося тихое, стыдливое:

— Черт возьми, дерьмо, гребаное дерьмо...

Я касаюсь его щек, и это вырывает из него всхлип. Он мотает подбородком, хватается за мою ладонь и прижимает ее к своей коже в мольбе. У меня ноет сердце, я бегаю по нему глазами в беспомощности и отдаю то, что способна отдать: молчаливо спускаюсь к нему на согнутые колени, обвивая его свободной рукой за спину. Его рвет пуще прежнего, я слышу сдавленное:

— Бо, я тебя люблю. Я тебя очень люблю, Бо.

Сильные предплечья окольцовывают мою талию, а мокрый нос зарывается в изгибе шеи. Я без понятия что говорить, один факт того, что я сижу на нем — уже огромный жест. Я преодолела себя, чтобы это совершить. Преодолеваю сейчас: мне не по себе от того, что мы настолько близки.

Он примыкает ко мне, как щенок, который замерз под дождем и нашел укрытие. Я заставляю себя перебирать его короткие волосы на затылке в качестве поддержки. И все бы ничего, я бы могла балансировать на этом тонком канате, если бы он не достал таблетки для сердца из заднего кармана брюк.

Тогда я окончательно принимаю, что надвигается смерч. И даже не отнекиваюсь, когда Курт берет стакан воды с низкого прозрачного стола.

— Выпей, не упрямься, сделай как говорю, — негромко просит.

Я не собиралась упрямиться. Кладу маленькую таблетку на язык и проглатываю ее, спустя несколько попыток: горло выталкивало ее наружу. Курт слабо кивает, как-то обреченно, и убирает все в сторону, прежде чем поцеловать меня в плечо легким касанием.

— Я не хочу тебя терять, — надломленно шепчет.

— Сначала скажи мне, — кое-как отвечаю, — Я ничего не понимаю.

Он выдыхает с горечью и садит меня обратно, хотя отпускать — последнее, чего он хотел. Ему кошмарно сложно разорвать контакт, и я по меньшей мере убита тем, что творится.

Курт протирает лицо опять и опять, принуждая себя вернуться в норму. Его так колотит...мелко, но истошно. Как если бы он точно знал наперед, что я уйду после его речи, что больше мы друг друга никогда не увидим.

И я начинаю сомневаться в том, что останусь.

— Прежде всего, — повторяет, теперь тупясь в пол, — Я скажу, что если бы можно было все исправить: я бы исправил. Мне нет оправдания. Я раскаиваюсь, я себя виню, и я проведу в этом чувстве всю жизнь, я себя ни за что не прощу.

Парень делает паузу, пока я сжимаюсь, пытаясь подготовить себя ко второй части. Но то, что я слышу... к этому бы я не подготовилась и за тысячу лет. Это вытаскивает из меня органы, нещадно долбит сердце всмятку, лишает любой способности к чем-то здравому, я бы предпочла закрыть уши и сбежать, если бы заранее знала итог, если бы можно было уйти раньше — я бы ушла, я не рассчитывала на такую сокрушительную волну.

— Я убил трех человек, — обрывистое признание, которое бы не повлияло на меня без продолжения, — Яго, Хосе и... девушку Хосе. У нее был маленький ребенок. Его я не убивал.

Моя челюсть отвисает, а желудок скрючивается, как при ударах Джейка. Я даже не могу обмозговать этот ад, как Курт вываливает следующее:

— И ты пробыла в подвале дольше на неделю, — кислород утерян, — Я ушел в запой. Позвонил отцу пьяный: он приехал и вытащил меня из того состояния. Если бы папа не приехал, я бы не успел тебя забрать. Тебя бы не было здесь. Вообще бы не было. Мне жаль. Мне ужасно жаль, Бо.

Первой реакцией служит звон в ушах. Как будто в мою грудь всадили пулю, и я на самом деле опускаю взгляд для проверки раны, не моргая. А потом накрывает дичайший ужас.

Я вырываю руку, совершенно по-глупому улыбаясь, отползая от монстра передо мной к спинке дивана, чтобы уйти левее и встать на подкашивающиеся ноги. Он закусывает губу и смотрит на свои ладони, где секунду назад хранились мои.

— М-м, — мычу в отрицании, закрывая рот, из которого исходят бездумные резкие выдохи и смех.

Спотыкаюсь об угол дивана, и парень тут же вздымается, но я отшатываюсь от него к стене, истерично создавая преграду из воздуха.

Я сейчас упаду. Я не могу дышать. У меня кружится голова. Меня тошнит. Я упаду. Я упаду. Упаду.

— Бо, мне жаль, — твердит зажатым низким голосом, — Мне очень жаль...

— Заткнись, — отстукиваю в агонии, — Блять, заткнись нахуй.

Он жмурится и сжимает кулаки, из его нижней губы сочится кровь. Я полагаю, что так сильно он пытался не закричать от страдания. А я не кричать не могу. Я ни разу его не материла, но я едва ли подбираю буквы, не то что слова.

Я без понятия за что ухватиться. За смерть женщины или за то, что он бросил меня на растерзание Джейку.

Он поджег меня, не предоставив огнетушитель.

— Что ты за человек такой? — льется в отчаянии, — Ты не человек, нет в тебе человеческого, ты чудовище...

Он прислоняется задом к спинке дивана, как будто ему нужна опора, и вновь говорит:

— Я...не...знал.

Меня пробирает хохот, я подхожу к нему, толкая со всей дури и выкрикивая:

— Что ты не знал?! Чего ты, твою сука мать, не знал?! — он принимает удар, не поднимая голову.

— Что ты жива, — шепчет трясущимся голосом.

Я отвешиваю ему пощечину: да так сильно, что ноготь раздирает кожу. Но мне плевать. Мне полностью плевать на то, что он там чувствует.

— Ты гребаный мудак, ты ни о чем не думал, кроме своей задницы! — выпаливаю в невероятных слезах, которые настигли меня внезапно, — Плохо тебе было и больно, да?! Это тебе то плохо было?!

— Бо, я не знал, прости меня, — повторяет тихо-тихо, не вытирая сочащуюся кровь с щеки.

— Простить тебя?! — смеюсь отрывками, задыхаясь в плаче.

Он молчит, неугомонно дрожа, скрещивая руки на груди.

— С хрена ли ты завалил свой рот, а?! Отвечай мне! — хнычу во все горло, толкая его снова и снова и, если бы не диван позади, он бы давно упал, — Отвечай! Отвечай, черт тебя подери!

— Если бы я знал, то приехал бы так скоро, как мог, — хрипит, не смотря в глаза, — Но я не знал.

А у меня что-то щелкает, лампочка в черепе разбивается от напряжения, впиваясь осколками в мозг. Я отхожу от него с расширенными глазами, не веря в ту правду, которая до меня дошла.

— Ты с той девушкой сделал то же самое, что сделал Джейк со мной? — меня вот-вот вырвет, — Ты ее изнасиловал перед тем, как убить?

Он ошарашено поднимает глаза, судорожно отнекиваясь:

— Нет, конечно нет, ты о чем...

— Ты поступил, как Дэвис! Ты такая же скотина! Ты пошел мстить и сделал это через невиновную женщину! Ты поступил, как он!

Курт приоткрывает рот, бессильно наблюдая за тем, как я прислоняюсь к стене. Он исчадье ада, и это читается в каждой унции моей мимики, без сомнений.

— Если бы я не убил ее, она бы пошла в полицию и меня бы закрыли в тюрьме...

— Но ты же нихрена не этим руководствовался! Ты убил ее, потому что желал сделать кому-то также больно, как сделали тебе!

И то, что он затихает, является окончательным признанием.

— Дак ты насиловал ее? — допытываюсь с горьким плачем, — Хватит с меня твоих секретов, говори мне блять все!

— Я бы ни за что на это не пошел, — убито шепчет, — Не так, только не думай про меня так...

— Я звоню Биллу, — соображаю и чувствую в этой идее свежее дыхание, — Иди ты нахуй, нахуй тебя, ты конченая мразь, Курт Уилсон, с кем я связалась, я вообще с кем связалась...

Он морщится и достает сигареты колотящимися пальцами, как только я иду за телефоном, в спальню. Мое тело пылает, я кашляю от изнеможения, не могу разблокировать телефон, фейс-айди не срабатывает, я забываю пароль, я все на свете забываю. Мне нужно ходить, чтобы на свалиться, если я остановлюсь, то мои ноги перестанут функционировать. Я прислоняю мобильный с гудками к мокрому лицу, удивляясь тому, как держу телефон, и молюсь на ответ как никогда ранее.

— Мышонок, привет...

— Билл, забери меня, — отстукиваю в шумных рыданиях, — Билл, забери меня от него, господи, умоляю...

Курт стряхивает пепел на пол, не принимая попыток предотвратить ситуацию, что послабляет страх.

— Ты в квартире? Бо, куда мне ехать? Я сейчас приеду, сейчас же приеду, — с тревогой и злобой отчеканивает мужчина.

— В квартире, — всхлипываю, — Прошу, увези меня отсюда, забери меня, Билл...

— Я уже выхожу, я буду через десять минут, я постараюсь приехать как можно быстрее, — успокаивает и дает четкие инструкции, — Он тебя тронул? Если да, то выходи из квартиры, жди меня на улице, уходи от него, ты сможешь?

— Он не трогал, не бил, не прикасался, — мотаю головой, закапываясь в волосах опять и опять, проводя по ним истеричными движениями.

Кошусь на Курта и вижу, как он смыкает челюсть, мучаясь от того, что кто-то считает, что он бы посмел меня так обидеть.

— Он удерживает тебя там? — по звуку хлопает дверью авто.

— Нет, я могу выйти, я буду тебя ждать, тут ждать, там темно, — тараторю и скатываюсь по стене, чтобы сесть на пол, — Я скину звонок. Я не могу. Забери меня скорее.

Нажимаю на красную кнопку и утыкаюсь в ладони, поджав колени к подбородку. В комнате повисает гробовая тишина, за исключением моего хныканья и частого треска табака. Так продолжается несколько секунд, пока из меня не лезет зареванный вой:

— Он меня заставлял ему приятно делать ртом, я не сделала, и он меня избил, и так было два раза, он меня бил бесконечно, я умирала от голода и обезвоживания, я в туалет ни разу не ходила, потому что было нечем, мне было страшно и холодно, я не знала солнца, дня не знала, выживала в темноте, боролась за то, чтобы там не сдохнуть, тебя ждала, он мне говорил ноги разводить, чтобы на меня посмотреть голую, и он смотрел, я в муках была: и это могло закончиться на неделю раньше, — все ощущается, как паническая атака, но я не в состоянии понять она ли это, — Ты лишил ребенка матери. Вот какой ты настоящий: жестокий, уродливый, гнилой внутри. Ты как живешь то с этим? Тебя самого от себя не рвет?

— Рвет, — соглашается под очередную серию горьких всхлипов, — И свою расплату я получаю.

— Да? И как же? — язвлю.

Он тушит сигарету о пачку, кидая в нее же окурок, перед тем как достать новую.

— Бо, я как проклятый пашу на работе, чтобы...

— О, ну конечно, — смеюсь, — Рассказать тебе, почему ты так долго освоиться там не можешь, м? Ты же у нас, бедненький, не разбираешься ни в чем, все тебе надо вечно объяснять, — саркастично выплевываю, и парень поджимает губы в уязвимости, как будто я попала в ту точку, которая была для него стыдной темой, и я чертовски рада, что у меня получилось, — Так вот, слушай внимательно. У тебя там ничего не получается, потому что ты не способен на большее, чем работа в отстойнике по типу боев без правил. Ты недостойный и отвратительный, а потому и в обществе нормальном ужиться не можешь, ошибка ты, Курт, огромная ошибка. На боях же ты быстро сориентировался, а тут не выходит. Улавливаешь, а?

Его плечи приподнимаются, я вижу, как он обдумывает услышанное — точно также, как обдумывал и прошлые мои толкования. Скрупулезно, дотошно. И, наконец, все понимает, отчего на лице отражается полное одиночество и потерянность.

— Улавливаю, — искренний шепот, — Теперь понял. Спасибо.

Он доверял мне себя и открылся? Задавал те тысячи вопросов про чувства, потому что знал, что я его не осужу? Ну, классно, пусть он теперь подавится тем, как я с ним обошлась. Он всего самого злого заслужил.

— Еще с тобой поделиться кое-чем, м? — добиваю, уже не стараясь угомонить слезы.

Курт втягивает дым в горло, и я вижу, что он тоже плачет, просто беззвучно.

— Поделись. Я тебя хочу слушать, — робко кивает.

Я собираю все находу, порю очевидную ересь, лишь бы убить его этим так, как он убил меня.

— Я тебя никогда не любила, — его передергивает, — Сколько раз пыталась от тебя отмазаться? Ты за мной носился с этими своими соплями, на коленях стоял, я тебя просто жалела. Поэтому и сказала в машине, что задолбалась тебя спасать. Я уходила, а ты уговаривал вернуться, так что я просто сочувствовала несчастному мальчику, у которого никого нет. Ты на себя взгляни! Твой уровень — шлюхи с боев. Мне с тобой было стыдно находиться рядом, я стыдилась, что встречаюсь с таким отбросом, ты разве не замечал?

Курт растеряно обводит меня красными глазами, шмыгая носом, и переспрашивает с заиканием:

— Правда?

Я огрызаюсь истерике:

— А мне тебе смысл врать сейчас? Мы когда в домике сидели с Лией, Питером и Филиппом — я оттуда убраться хотела. Ты в компанию не вписывался. Общаться не умеешь, ты там лишним был. Думал, что у тебя хорошо получилось?

— Я так думал, я старался, — произносит тихо и забито, — Старался, чтобы ты во мне не разочаровалась.

— Дак вот я разочаровалась еще больше, Курт. Ты меня вечно ставил в неловкое положение. Помнишь, играла песню? — он абсолютно разбито слушает все, что я ему выдаю, — Я на тебя смотрела? Нет. Потому что знала, что ты опять включишь этот свой дебильный взгляд нуждающегося котенка и опозоришь меня своими эмоциями перед всеми. Ты же не умеешь эмоции нормально показывать.

Меня так кошмарно трясет, я отрезаю каждое слово с презрением, а на языке кишит деготь.

— Почему ты меня спасала? — звучит как тот, у кого весь мир рассыпался, — Зачем?

Я не нахожу отговорки, я не знаю что придумать, тут не выкрутиться, поэтому съезжаю с темы.

— Ну вот опять! — усмехаюсь, вскидывая дрожащими руками, — Тебе и тут объяснять надо. Мне тебе всегда приходилось объяснять, потому что ты бесполезен! Сам додумайся, я не собираюсь тебе помогать снова!

Он часто сглатывает и вновь покорно кивает. По нашим лицам не прекращая бегут слезы. Я словно прохожу обряд экзорцизма внутри, меня выворачивает наизнанку.

— Прости, пожалуйста, — хрипит, затягиваясь посильнее, — Что за тобой носился. Я не понимал, что ты меня не... любила. Ты, наверное, как-то показывала, а я... я не разобрал... — смахивает слезы, и рукав белой рубашки пропитывается кровью с щеки, которая не засохла, благодаря влаге, — Я...  открою тебе счет в банке, чтобы ты... заплатила за обучение в университете... и жилье... эта квартира — она твоя... у меня пока нет денег снять другую, поэтому я сам уеду, а ты тут оставайся, я сюда не приду, не волнуйся...

— Да без тебя я разберусь, не сдались мне твои деньги! — выкрикиваю, — Я здесь не появлюсь, ни ноги моей здесь не будет, я сама справлюсь, без твоего поганого участия!

Ему нечего сказать, да он бы и не успел, входная дверь распахивается, и я вижу Билла, который изучает обстановку скорым взглядом, быстро подходя ко мне. Я чуть ли не бросаюсь к нему в руки, обнимая за шею, разражаясь новыми слезами от смеси облегчения и гадостей, которые я вылила минутами ранее. Он заправляет мои локоны за уши, бегло осматривая тело на наличие повреждений, пока отдает полу-нежную, полу-суровую команду:

— Потом все расскажешь. Сейчас со мной идешь.

Я послушно поддаюсь рукам, которые подхватывают меня. Билл держит так, будто я ничего не вешу, прижимая к своей груди, где быстро колотится сердце. Я утыкаю нос в его плечо, и он ласкает меня ладонью. А следом раздается низкий, несвойственный ему тон:

— Я сюда вернусь через час, когда она будет в порядке, — обещание, пускающее ток страха, — И я тебя убью.

Я не могу посмотреть на Курта, так как повернута в сторону двери. Билл утешительно перебирает мои волосы пальцами, и я застываю при следующих измученных, почти хныкающих словах:

— Убей, пожалуйста. Я не знаю как это вынести.

Билл меняет направление, злобно вышагивая из квартиры, и я понимаю, что вижу Курта в последний раз. Он закрыл лицо колотящейся ладонью, на самом деле рыдает без шума. И вот так мы прощаемся. Вот таким я вижу его перед тем, как расстаться навсегда. Перед тем, как дверь захлопывается, а я оказываюсь на лестничной площадке, в чужих руках.

И мне становится ясно. Разрушение — это не быстрый процесс. Столкновение — да. Ты влетаешь во что-то и ударяешься. С разрушением сложнее. Медленно, каждая крупица твоего существа разлагается на молекулы. Наше с Куртом разрушение длилось несколько месяцев.

И сейчас оно завершилось.

Мы разрушились до конца.