Разрушение

— Мэт...

— Да я сейчас! Погоди! Еще минуту!

— У меня нет гребаной минуты, я опаздываю на работу! — ору басом, срываясь, — Ты издеваешься, твою мать?!

Мне нужно побриться, а он какого-то хрена проснулся ни свет ни заря и решил засесть в туалете. У него не дом, а помойка, но он называет это творческим беспорядком. Куча шмоток: разбросаны в каждом углу. И нахрена, спрашивается, такое количество, если ходит он все равно в одном и том же?
Я ненавижу здесь все. И я скучаю по Бо. Но так лучше.

Стич трется об ногу, довольный прогулкой. Ему Стелтон роднее, как бы абсурдно не звучало. Здесь он больше виляет хвостом, внюхивается во всю грязь, пачкая нос, резвится по этому чертовому одноэтажному дому: бегает туда сюда, из-за чего бьется мордой об косяки. Идиот.

Или дело в том, что Мэт играет с ним 24/7. Наверное в этом, да. Ему тут веселее. А мне тут паршиво. Добираться до работы намного дольше: я встаю на полтора часа раньше, чем вставал в Бридже. Соответсвенно уходит больше бензина, а у меня и без того кошелек не кишит деньгами. Но скоро это закончится. Скоро я вернусь. И, как бы мне не хотелось увидеть Бо, я оттягиваю этот момент до последнего.

— Сука, я дверь выломаю! — предупреждаю в крайний раз, почесывая шею от нервов.

Он наконец открывает, да так резко, что дерево чуть не прилетает мне в лицо. Я рычу, оттягивая друга за плечо, чтобы пройти.

— А повежливее?! — возмущается, — Я тебя приютил, мог бы и...

— Завали, нахрен, рот! — кричу и бью дверь пяткой, чтобы она захлопнулась.

Дергаю ручку крана и намазываю пену на лицо, пытаясь управиться со всем быстрее. Квадратное зеркало без рамки украшено плевками зубной пасты, а посередине вообще мутное непонятно от чего. Бегло протираю его полотенцем, которое сдернул с пластмассового зеленого крючка.

— Мне не нравится, когда ты такой грустный, — ворчит Мэт, и во мне бурлит лава.

Он реально не ушел?

Не отвечаю, промывая лезвия под водой скорым движением.

— Я придумал, как все наладить! — воодушевляется, а я шиплю, ведь поранил кожу, — Короче, план таков: я еду в этот долбаный центр помощи, проползаю к Биллу Картеру, — меня передергивает на имени, и полотенце летит в корзину для стирки, — Выманиваю его на улицу, а там мы пакуем его в багажник и увозим в лес. Он высокий? Поместится в твой Додж?

Я выхожу, и Мэт отшатывается, так как прилегал щекой к двери. Он трет ее, следуя за мной, на кухню, где на спинке стула висит моя рубашка.

— Кстати, ты знал один забавный факт? Разговор — это когда участвуют двое. Прикинь? Один начинает, другой продолжает, и так по кругу...

— Иди к черту, — выдавливаю сквозь зубы, залезая в одежду, топчась на плитке, где Стич разлил воду из миски — носки промокают, и я готов взорваться.

Снимаю их с психом и шагаю в гостиную, где сплю на узком диване. Достаю из спортивной сумки новую пару и поглядываю на металлические часы — Джимми подарил, в честь трудоустройства.

— Камооон, старик! — стонет он, — Ну хочешь, я тебе спляшу? Тут на телеке одни дамочки танцевали: я запомнил пару движений!

— Ты обкурился? — шумно выдыхаю, управляясь с галстуком — он не поддается.

— Хотелось бы, — плюхается на коричневое кресло, — Чейз вечером пригонит. Может взять с собой. Посидим, расслабимся. А, что думаешь?

— Думаю, что впридачу ко всему дерьму мне не хватало еще снаркоманиться.

Мэт вскидывает руками, идет по пятам, отталкиваясь от  потертой мебели.

— Ты из крайности в крайность! Погоди! — неожиданно хватается за предплечье, — Завтрак забыл!

— Какой завтрак?...

Он несется на кухню и достает из холодильника контейнер, вмиг перемещаясь обратно в прихожую.

— Тут сэндвич! Ну как сэндвич...бутерброды! И не завтрак, а обед, наверное...короче поешь там, голодом то чего сидеть!

Я пялюсь в голубую пластмассу, хлопая глазами пару секунд.

— Ты сам это сделал?

Друг стряхивает с моего пиджака какие-то пылинки и инициативно кивает.

— Конечно. Мне нетрудно. Я бы раньше тоже так делал, но как-то все пропускал будильники, — грустно пожимает плечами.

Бормочу невнятное:

— Спасибо, — и выхожу на улицу, запихивая еду в портфель.

Это он так заботится? Зачем? Заняться нечем? Я же вечно ругаюсь. Почему ему все равно приспичило проявить такое...тепло?
Трясу головой и завожу машину, кидая сумку на соседнее место. Опять больше часа езды. Опять выслушивать претензии Боба — а они наверняка будут. За что? Да за все подряд. Наслаждается должностью начальника в полной мере. Убил бы, если бы мог, но не могу. Хотя...

По дороге, где округа состоит из пустырей, раздумываю о плане Мэта. Прикончить Билла Картера...повозиться придется, конечно, но оно того стоит. Единственная причина, по которой этого не сделаю — Бо расстроится. И то, что она правда расстроится, меня разрушает. Или давно разрушило? Полагаю, второе.

Я уже ничего не чувствую. Я больше не могу. Да, мне больно, бесконечно больно, но из-за того что это состояние длится больше двух месяцев, я привык. Привык, что все внутри вырвано, что сердце ноет и воет, что в горле ком. Это идет по умолчанию, без отдыха, так что в какой-то момент ты просто перестаешь знать что такое хорошо. Я уже не помню как ощущается «быть в порядке». Я забыл понятие «счастье». Я потерял любой покой.

Я не верю, что мы когда-нибудь будем вместе. Вернее...нет, надежда умирает последней. После того что я собираюсь сделать, я все равно не отпущу ту маленькую крупицу мечты. Мечты, что Бо передумает и вернется. Хотя, объективно, этого не произойдет.

Не знаю как вынести предстоящее. Не знаю как не уйти на войну. Я размышляю об этом уже пару недель, и единственное, что останавливает — моя девочка. Мысленно я все еще называю ее так, хоть и не произношу вслух. Это дает какое-то, пусть и секундное, облегчение. Я закрываю глаза перед сном, обнимаю подушку, что стыдно, представляю, что Бо лежит рядом со мной, и произношу в голове:

— Спокойной ночи, моя девочка.

Потом становится труднее. Потому что я не псих: прекрасно понимаю, что в моих руках не девушка, а всего-навсего наволочка с наполнителем. И это ощущение разъедающего одиночества не передать словами.

Накопить на образование Бо — вот в чем цель. Уйду воевать — есть вероятность подохнуть. Я был бы благодарен, вот только денег с моей смерти не хватит, чтобы полностью оплатить учебу. Серьезно, я проверял сколько выплачивает армия, когда солдат скончался. Той суммы недостаточно.

Мне вообще наплевать, что она не возьмет деньги. Что-нибудь сочиню — с изобретательностью проблем никогда не имелось. Конечно, вручать купюры с помощью чаевых, как я делал раньше — не проканает. Выкручусь. Соображу.
Например использую всеми любимого основателя центра помощи и заботы. Далеко не факт, что он станет заморачиваться по поводу финансовой «почвы» под ногами Бо, поэтому мои старания придутся кстати.

Я изучал Билла Картера достаточное количество времени. Пробивал по базам, наблюдал из машины, съездил до его квартиры. Внутрь, естественно, не заходил. Но дом приличный, так что и в самом жилище должно быть хорошо.

Я в адеквате, мне просто нужно было убедиться, что Бо попадет в надежные руки — каким бы странным выражением это не являлось. Я хочу, чтобы она больше не пострадала. Чтобы она была в безопасности, в комфорте. И Билл Картер — идеальный кандидат. Черт возьми, он правда идеальный. Первый мужчина, который не вызывает у меня подозрений и вопросов. Я даже не знаю что испытывать по этому поводу.

У меня нет шансов бороться за Бо. Она не вернется, что бы я не предпринял. И я буду эгоистом, если все-таки попытаюсь. Я не могу.

Я не могу.

Я уже ничего не могу.

Я очень хочу, чтобы она меня обняла.

И вот я снова на грани слез. Однако поддаваться эмоциям нельзя — виднеется здание офиса. Паркуюсь на стоянке и шагаю вдоль других автомобилей, старательно вбирая потоки холодного воздуха: снова и снова, чтобы полегчало — но не легчает.

У меня нет лишней минуты на перекур — а она, на самом деле, ни черта не лишняя. Я развалюсь без этой гребаной сигареты, но выслушивать ругань Боба — не то что я выберу. Не сегодня. Не тогда, когда я не видел девушку два дня и до смерти скучаю.

Это вообще не я. В костюмчике — аж тошнит. Попросил жалости — рвет до изнеможения. Отдаю свою любовь другому мужчине — те же описания, совместно. Немыслимо, что я правда опустился до такого унижения.
Прохожу через турникет, приложив белый пропуск. Охранник вылазит из газеты, внимательно следя за тем что я делаю и куда иду. Это ад.

Я вертелся в своем графике боев, зарабатывал хорошо и на том, в чем профи. Здесь зарплата меньше, здесь все не так. Естественно, было бы странно, если бы офис равнялся рингу. Мне в любом случае нужно было перейти на более достойный уровень, но я знаю, что адаптировался бы легче в иных условиях обстоятельств.

Сжимаю зубы и нажимаю на кнопку лифта. На панели сверху горят цифры: они сменяют друг друга по убыванию. Движение началось с пятого этажа — там сидит секретериат. Мне на шестой. Двери открываются, я пропускаю выходящих женщин, и уже почти было вдавливаю палец на нужную цифру, вот только знакомый голос:

— Подождите, пожалуйста! — заставляет попридержать двери.

Джимми запыхался. Влетает ко мне и расширяет глаза, по-доброму усмехаясь:

— Ну привет, мистер Уилсон.

— Ну привет, мистер Джонсон, — поглядываю на часы, — Мы опоздали на минуту.

Он облокачивается о стену и упирается ладонями в ноги, в попытках отдышаться. Постоянно винит себя за вес — не жалуется, но видно, что недоволен. У него нет такого уж избытка, я бы не сказал, что что-то не так: средняя комплекция, да и в купе с высоким ростом смотрится нормально. Но он показывал свои фотки: раньше был, как я, примерно. Потом встретил девушку, они счастливы и оба влюбились в идею валяться по вечерам, вкушая пиццу. Так ведь бывает, насколько мне известно. Встречаешь своего человека и немного полнеешь. Получается, если у нас с Бо так не случилось, наша любовь была неправильной? Я не понимаю. Она бы объяснила.

— Неправда. У нас еще тридцать секунд до восьми, — пожимает плечами.

— Ты оптимист, — бормочу, прикрыв глаза.

У него стрижка под тройку. Я бы тоже все к хренам обрезал. Осенью уже почти взялся за машинку, вот только потом встретился с Бо, а она постоянно обращала внимание на мои волосы — так казалось. И я решил, что ей нравится: потому и поддерживал прическу. Ненавидел это дерьмо. Укладывать долго. Но когда она закапывалась пальцами в длине, порой оттягивала...это ощущалось потрясающе. Постоянно повторяла, что очарована ими. Во мне все паршивое, так что убирать то немногое, от чего она в восторге — ужасно. Она бы меня разлюбила сразу же. А я этого очень боялся.

Ничего. Уже завтра все сбрею. Бо уйдет навсегда.

— Знаешь ведь, какой из меня весельчак, — подчеркивает в сарказме, — Грустнее меня на всем свете один ты.

— Не из-за чего тебе грустить.

— Согласен. Но разве так это работает? Я не грущу рядом с Барбарой, а без нее...тут же в перманентное состояние — и нет этому причины.

— Есть, — сглатываю, — Она тебя счастливой делает. Любовь...дает. Когда она с тобой, забываешь, какой мир гнилой. Или не забываешь: он просто гнилым перестает быть.

— Гнили по горло, — выпрямляется, — Завтра помнишь что?

— Совещание, — киваю, закусив внутреннюю сторону щеки.

Я невероятно устал. Я хочу лечь к ней, прижаться и проспать в нежных объятиях целые сутки.

— Документы надо сегодня собрать, подготовить, доделать акт, закончить с...

— Помню, — протираю лицо, — Все помню.

Мы занимаемся этим без перерыва. Сидим в кабинете, наполненном еще тремя людьми — мужики толстой комплекции, без яиц, прогибающиеся перед начальством. Я вновь туплю, нервно бегая глазами по листу и примером верной формы. Открываю вспомогательные бумаги, не обращаясь за помощью. Лучший совет, который мне дал отец:

— Если можешь сделать сам — делай сам, даже если трудно. Так быстрее освоишься, будешь увереннее. Коллектив тебя за самостоятельную единицу принимать начнет, а соответсвенно и относиться с уважением.

Я выдавил:

— Мне плевать на их отношение.

Отец помотал головой:

— Я в курсе. Но ты работаешь не один, и от того, как ты себя поставишь, зависит многое. Нельзя там прежним быть. Себя держи в руках, наперед думай.

И я думаю. Я прислушался. Раньше бы избил Боба, а сейчас, стоя перед ним, пропуская часы обеда, спокойно отвечаю:

— Понял. Выполню.

Он низкого роста, с залысиной и бородой. Меня отчитывает карлик, я, вашу мать, в другой реальности, не иначе. Утешаю себя тем, что бить слабых — некрасиво. Перенаправляю мысли агрессии в какую-то жалость. Ведь нет у него никого. Да и было ли? Какая нормальная женщина с ним сойдется?

Нет, я не стал размазней. Не туплюсь в пол, когда он говорит, не прячусь. Ровно, глаза в глаза, не выражая никакой уязвимости в душе. Слова твердые, однозначные, без заиканий — иначе и быть не могло, я, конечно, разбит из-за всего, но мальчишкой не стал.

В итоге завал превышает разумные и неразумные пределы, так что назад я еду с полным контейнером. Бутерброды не пригодились. И вот такая база: первый полноценный прием пищи лишь вечером. Утром, в Бридже, выпивал кофе и засовывал в себя пару кусков чего-либо. Но здесь, в Стелтоне, когда и без того вставать в шесть утра...у меня нет сил. Их правда нет.
Я планирую упасть на диван, который колит бока пружинами, погрузиться в сон, но у двух дебилов иные планы: дом пропах готовкой, играет музыка, везде стоит пиво.

Стрелять в своих друзей — невежливо. Стрелять в своих друзей — невежливо. Стрелять в своих друзей — невежливо.

— Чувак, — восклицает Чейз с хохотом, — Ничего себе приоделся! Ну жених! Ну повертись!

Я прикрываю лицо ладонью и повторяю в сотый раз: Нельзя стрелять в своих друзей.
Хотя, я сделаю им одолжение. Таких долбачей не должна носить Земля. Да, мы сейчас глобально отличаемся. На Чейзе черная футболка и джинсовые шорты — их Мэт дома носит. Это значит, что тот полудурок без штанов? Быть не может, я заработался, раз в голову лезут такие тупые предположения...

— Паста по-итальянски готова! — припевает Мэт, выныривая из кухни в трусах с волком.

Я хочу повеситься.

Молча разворачиваюсь, хватаясь за ручку двери, но Чейз тянет меня к себе и насильно снимает пиджак, пока Мэт отнимает портфель.

— Отвалите от меня, черт, я серьезно...

— Разбежался, — смеется Чейз, — Давай-давай, шуруй. Мы стол накрыли!

Они толкают меня к круглому столу в гостиной, а соскучившийся Стич принимается прыгать на ручки. Опускаю взгляд: на темно-синих брюках собачьи следы. Естественно, никто не удосужился помыть ему лапы. И, естественно, Стич доволен этим. Он ненавидит воду. Вытащили его с помойки, а он все равно остался помойным псом.

— Я действительно хочу спать, — убито бормочу, практически умоляю, — Хватит. Пожалуйста. Мне нужно поспать. Завтра сложный день.

— А мы немного посидим, — уговаривает Мэт, насильно плюхая меня в кресло, — Часик. И затем баиньки.

— Твою мать, какие баиньки?! — рычу, скидывая его руки, — Вы что со мной общаетесь, как с пацаном? Забыли, с кем дело имеете? Вам напомнить?

— Воу, боец без правил, остынь! — отшатывается Чейз, — Я по морде не горю получить. Да и не за что. Я тебе салат приготовил. Вот, поешь, не злись!

Он пихает мне белую тарелку, и я смотрю на это месиво пустым взглядом.

— Дайте хоть в душ сходить, — обреченно выдыхаю и неаккуратно ставлю чашку на деревянный стол.

Перемещаю свое обессиленное тело вглубь дома, попутно захватив полотенце и домашние вещи из спортивной сумки. Дергаю шторку: колечки застревают на балке под низким потолком, из-за чего приходится быть более резким.

Пена смывает пот, но не внутренний зуд. На мгновение ловлю вспышку отчаяния и хочу рвануть в Бридж. Потом напоминаю себе: никому я там не нужен. Уезжал с надрывом, органы всмятку, лицо пылает от неконтролируемых слез. Я себя уничтожить желаю за то, сколько плачу. Так себя мужчины не ведут. Я не в норме. Никому не показываю, никто не в курсе — это послабляет стыд. Нет, я не реву каждый день. Раз в три-четыре. И это не то состояние, когда ты стоишь и вгоняешь себя в истерику. Это то состояние, когда боль в тебе крутит свои колючие жгуты, однажды веревка затягивается особенно туго — и слезы выступают сами. Я их утираю молниеносно, а они опять льются. Настоящий позор.

Выхожу, топчась на маленьком полотенце, чтобы убрать влагу со ступней и жмурюсь. В подобные мгновения я близок к тому, чтобы оторвать себе голову, дабы она прекратила нежданно-негаданно проигрывать воспоминания .

«— Все, поймал, тише, — бормочу, прижимая девушку, — Не торопись: постоянно повторяю.

Она хлопает ресницами и приводит дыхание в норму. Испугалась. Нам давно пора обзавестись ковриком или хотя бы кинуть что-то на пол во избежание опасных ситуаций.

Поправочка: опасных для этого милого котенка. Бо с координацией на дружит.

— Торопыга, — ласкаю, чтобы расслабить, — И трусишка.

Она посмеивается: чуток сконфужено. Неловко, что все еще раздета? Мы мылись пять секунд назад, а она стесняется.

— Теперь умираю от стыда, — тихо проговаривает, роняя лоб на мою голую грудь, — У тебя из головы не выйдет эта картина, как я распласталась.

— Ты просто поскользнулась, — поправляю, — И, знаешь, лишний повод сжать тебя покрепче — никогда не лишний».

Господи, помоги мне это пережить.

Опять оттираю зеркало. Что Мэт, сука, с ним делает? Дрочит на себя и кончает в отражение? Я бы не смотрел, но надо умыться нормально.

Выхожу, скрипя половицами, и слышу, как веселые переговоры стихают. Ладно, они уважали просьбу угомониться. Валюсь в то же кресло, беру тарелку с пастой и собираюсь есть вне беседы, но их этот расклад не устраивает.

— Вы помиритесь, — заявляет Мэт, — Ты не веришь, а я верю.

Проглатываю макароны, не отрываясь взглядом от пола. Да нечего мне ему сказать. Он бред несет. Тем более общаться с тем, на ком трусы с волком — какая-то идиотская затея. Где он их вообще достал? Кто в здравом уме это купит, а, что еще хуже, наденет?

Поэтому у него нет девушки. Теперь ясно.

— Она в Картере тебя ищет, — заявляет Чейз, — А когда мозги на место встанут, поймет это и вернется. Тебе подождать надо и себя успокоить тем, что наладится все.

Мэт косится на пиво со всем желанием, чуть ли не облизываясь. Закадирован Чейзом, который, в свою очередь, это самое пиво лакает с удовольствием. Я бы тоже взял, но есть огромная вероятность, что потом не оторвусь. Я никогда не болел алкоголизмом, я и алкоголь то не любил: потому что ты не можешь отслеживать ситуацию, когда пьян. А мне всегда нужно было быть начеку. Но в нынешних обстоятельствах...я вымотан от сверхзадач, от всего вокруг. Мне нельзя подвести Бо снова. Никак нельзя.

Завтра все разрешится.

Завтра — последний день, когда я ее увижу.

Завтра — день, который меня добьет.

Я потеряю себя, чтобы она смогла себя найти. Я ведь обещал. Пусть хоть одно мое обещание не будет брошено на ветер.

— Я его страничку нашел в соц.сетях, — Мэт клацает в телефоне, — Ну делов...вы же совсем разные. А ее типаж — ты. Она тогда так влюбилась: и внешность к этому тоже причастна. Так что не нужен он ей станет. У вас ни одной черты схожей.

— Знаю, что разные, — наконец бормочу хоть что-то, — Но это и хорошо.

— Мне дай глянуть! — ворчит Чейз, вырывая мобильный, а затем, погодя пару секунд, цокает, — Реально разные. Не, чувак, это не ее вкус. Не парься.

— Вы тупые, — выдавливаю, откладывая еду, — Тут суть не в том кто из нас для нее красивее. Я поражаюсь вашему идиотизму — ему краев нет.

— Она ищет в нем тебя, — твердит Чейз в сотый раз, — Ты сам тупой. Не могла Бо влюбиться в кого-то. Да и не в ее состоянии, — неугомонно доказывает, а я беру пачку Мальборо со стола и закуриваю, — Она запуталась, хочет любви и тепла, защиты — а от тебя пока принимать это не может. Вот и мечется. Может там сравнивает вас...

— Дак пускай сравнивает! — восклицает Мэт, — Потом дойдет до нее, что нет в нем тебя ни капли. Пусть сейчас так кажется. Ничего, подождем, дождемся! На свадьбе вашей загуляем!

Чейз поддакивает, закидывая лодыжку на колено:

— Ага-ага! Я еще шафером буду, костюм на днях присмотрю!

— Чего? — фыркает Мэт, — Я буду его шафером. Мы с ним лучшие друзья. Ты к нему прибился недавно...

— Я ей завтра скажу, что ушел в запой на неделю, — негромко выдаю, пуская струю дыма, — И что убил мать ребенка.

В доме повисает гробовая тишина. Две пары глаз таращатся на меня в неверии. Я затягиваюсь снова и снова, до першения в горле — что должно быть нереальным, ведь мой организм привык потреблять лошадиную дозу никотина. Я курю по полторы пачки в день минимум. Иначе не получается терпеть.

— Ты больной? — ошарашено проговаривает Мэт.

— Ты серьезно? — тихо добавляет Чейз, — Зачем? Чтобы что? Ты же ее так потеряешь насовсем...

— Не надо ей рассказывать, — возмущается друг, оживившись, — Черт возьми, не все ей знать надо! Оставь это, похорони, она же от тебя отвернется! Ты не понимаешь?! Как на животное смотреть начнет!

— Ммм, — поджимаю губы, медленно кивая.

Я давно решил поступить так. Дело за малым было: дождаться, когда они с Картером достаточно сблизятся. Без понятия как это вынесу, как потеряю ее насовсем, но эта правда поможет ей перейти на новый этап жизни. Она проникнется Биллом больше, начнет все с чистого листа, возненавидит меня сильнее и даже не будет вспоминать. Так для нее лучше. Я же обещал, что все у нее наладится. Я обещал. Я выполню то, что пообещал.

— Курт, — Чейз трясет головой, — Она бы это ни от кого не узнала. Никто бы ей не рассказал: в Стелтон только возить нельзя, а в Бридже эта тайна навсегда бы осталась тайной. Что ты устраиваешь? Ты вам двоим больнее делаешь.

Стряхиваю пепел в черную пепельницу. Те цветы, букеты, которые регулярно появляются в нашей квартире — невыносимое дерьмо. Как она смотрит на него, когда их получает? С любовью? Меня снова тошнит. А ведь пройдут месяца — и они поцелуются. А потом...

Я закуриваю вторую и жмурюсь, жалея о том, что в желудке есть пища. Она была моей нежной девочкой. Моей. Ничьей больше. Только моей. Я бы хотел, чтобы это не изменилось, но такой исход нереален. Я был у нее первым во всем. Писал в письме, что, как бы эгоистично это не звучало, надеюсь стать единственным. Я бы любил ее до конца жизни, если бы она позволила. Но она не позволяет. И не позволит. Справедливо, не спорю.

— Она должна быть счастлива, — тихо произношу, как мантру.

— С тобой, — взвинчино вылетает из Мэта.

Я весь напрягаюсь, смотря на него испепеляющим взглядом.

— Со мной? А без меня она несчастной быть должна?

— Я имею в виду, что вы должны быть вместе! — стоит на своем, — Курт, ты уже совсем башкой поехал! Она с другим мужиком будет навсегда? Че за бред то? Ты это как допускаешь?!

— Значит слушай меня сюда, — говорю гравием, опираясь предплечьями на колени, — Если бы сестрой она твоей была: ты бы мне то же самое говорил, м? — он сводит брови, — У нас были очень сложные отношения. Я ей клялся в том, что со мной она под защитой, клялся чуть ли не каждый божий день, и я ее подвел. А ты, — указываю тлеющей сигаретой, — Возомнил, что смеешь ее судить за то, что она с другим. Нет у нее со мной счастья. Что теперь сделать, м? Терзать ее?

Он трет лоб, валясь на спинку дивана с шумным выдохом. У Чейза, по виду, начинается мигрень. Зря они наготавливали. Ни у кого из нас уже нет настроения к застолью.

— Если ты не расскажешь про...

— Хватит это повторять, — осекаю, — Бо меня все равно не выбирает и без этой правды. И эту правду она знать обязана, я не буду ублюдком, который молчит, чтобы свою задницу прикрыть. Виноват — признать надо. Нечего тут обсуждать.

Они погружаются в молчаливый хаос. Я в таком живу ежесекундно. Завтра все закончится. Завтра я увижу ее в последний раз. Мне придется приложить уйму усилий для того, чтобы не умолять ее о прощении. Стисну зубы, вытерплю как-то, а потом, когда дверь захлопнется — вот тогда можно себе позволить сорваться. Я никак не смирюсь с тем, что это будет последняя возможность ее дотронуться. Пытаюсь смириться, но не получается.

Я бы сейчас все изменил: глупо об этом думать, да, и все же...в ту первую встречу: я был бы чутким. Вызвал бы девушке такси, не позволил тому уроду затащить ее в свою развалюху. Не грубил в ту ночь вечеринки. А на боях, куда она пришла и даже подралась с Чейзом — лишь бы меня увидеть, — я бы обнял ее в раздевалке покрепче. Не кидался бы обвинениями. Нежно предложил бы увидеться снова. Поблагодарил. Я ведь помню, что чувствовал благодарность и тепло — не разбирался как это называется, но чувствовал. При нашей близости, после театра...я бы затянул это на дольше. Все прошло идеально, однако теперь я жалею, что наслаждался ей меньше, чем мог. Никаких ссор, разбирался бы в конфликтах мирно, ласкал ее чаще, говорил о любви громче. Я бы многое изменил.

«— Пожалуйста, ложись. Позволь мне тебя обнять...».

Об этом она просила в Дервинге, когда мне приснился кошмар. Что я сделал? Оделся и вышел, проигнорировав слова. Почему я так себя повел? Да, перенервничал из-за кошмара о Крегли и предстоящих пытках — но, черт, это же всего-навсего кошмар. А Бо была прямо передо мной. Любовь ее была там же. И в тот миг я от всего отказался. Предпочел ходить по городу в одиночестве, хотя мог улечься в ее нежных руках и провести часы не на холоде, а в самом прекрасном месте. Вечно был ее путаницей. Как бы многое я отдал, чтобы все исправить.

«— Я не уеду. Ты будешь драться, я нужна тебе, нужна, поддержка, мы вместе, я нужна...

— Я тебе изначально говорил, что ты мне здесь нахрен не сдалась! Убирайся!».

Бой с Джошем Малеком. Ее заикающийся тон. Мои крики. И без того напугана была, дрожала, как крохотный котенок на морозе, а я добавлял, нагнетал, добивал.

Мне кристально ясно, почему она выбирает Билла. Это правильно, а она всегда была именно такой девочкой: умной.

В ночь, когда я уехал, на телефон поступил звонок с незнакомого номера. Была ли это Бо? Не знаю, но я скинул. И утром скинул тоже. И вечером того же дня. Каждый раз цифры на экране менялись, так что это точно не девушка: не стала бы она ходить по улице и просить у людей мобильный. Не в ее положении это делать. Она с Биллом, все у нее чудесно — и это не сарказм. Я за нее рад, если ей лучше.

Я попросил жалости, после чего себя и мужчиной то называть сложно. Бо добрая, могла набрать и попросить вернуться: из сочувствия. А это отвратно. Я презираю то, до чего скатился. Презираю себя. Это в очередной раз подтвердило, что я не подхожу девушке. Вымогал сострадание, как какой-то сопляк.

— Что хотите говорите, — Чейз развевает тишину, — А я костюм на свадьбу пойду покупать. Вы поженитесь. И, учти, я запишу на камеру все до мельчайших деталей. Сниму свадебный фильм. Детям покажете.

Детям...наш свадебный фильм...

Я так мечтаю о детях с ней, боже, как я мечтаю. Мои глаза закрываются, а грудь замирает. Нельзя разныться прямо тут. Не перед Мэтом, у которого волк с понурым носом: к счастью, не выпячен, иначе у меня бы возникло ахренеть какое количество вопросов.

Недавно представлял семью с Бо. Как бы мы назвали ребенка? Мне нравится...София и Рой. Хорошие имена. А ей бы они понравились? Я никогда не узнаю.
Если бы она была беременна — я бы развалился от счастья немедля. Целовал, целовал, целовал — не прекращая целовал. Плакал бы? Нет, скрыл бы влагу, конечно скрыл: незачем ей видеть слабость мужа. Показал бы, что она с надежным человеком. А наедине с самим собой, полагаю, слезы бы все же пустил.

Брак с Бо. Полюби она меня вновь — я бы сел на колено без раздумий. Не уверен, что сделал бы это верно: мне требуется Гугл для выяснения некоторых нюансов. Так страшно, что у меня нет необходимости вбивать это в строку поиска.

Я вдруг понимаю, что взаправду не буду искать что-либо снова. Последний месяц зависал на разных психологических сайтах и был этим раздавлен. А лучше на них сидеть веками, чем не встречать Бо дома совсем. Совсем нигде ее не встречать: в случайных прохожих тоже, потому что нет на нее похожих девушек.

Наша связь: возможно, хоть она согреет. Это не испарится, я надеюсь, что нить не сгорит. Если Бо смотрит на меня — ощущаю и поворачиваюсь. Даже будь мы на расстоянии: я улавливаю запрос на контакт. Но суть в том, что уже битую неделю я ей не отвечаю. Мы сидели за общим столом, с родителями, я ластился с Мией, и взгляд Бо меня коснулся. Было так чертовски трудно делать вид, что я ничего не замечаю...

У нее нет сомнений в выборе Билла: я проделал свою часть работы вполне себе хорошо. Избегал, отдалялся, игнорировал. Порой срывался, как в машине: эмоции брали верх. Оправдываю себя тем, что я все же человек, а не робот. Хреновая отговорка. Мозгом заставляю себя исчезнуть из ее поля зрения, а сердце не слушается, к ней рвется бесконечно: поэтому я боюсь, что упаду завтра прямо перед девушкой. Я очень боюсь, что сломаюсь до ее ухода.

— Пораскинь еще, — выдыхает Мэт, — Пожалуйста. Не признавайся ей.

Меня вот-вот накроет сон. Голова раскалывается, типичный трудовой день. Нет ни в чем смысла. Совершенно ни в чем его нет, если Бо не рядом.

— Сто раз уже пораскинул, — бормочу, — Дайте мне поспать. Силы найти.

«Курт...вернись»
— Б.