Разрушение

Болезнь длится еще пять дней. За это время мы с Биллом виделись два раза: он приезжал, развевал мою тоску и...приносил цветы. По букетам Курт понимал, когда в нашей квартире были «гости».

Я не общалась с парнем, а он не общался со мной. Не уверена было ли это игнорированием, потому что атмосфера между нами ощущалась далеко немирной. Никакой злости: разочарование. Друг другом. Я почему-то откопала в себе подавляющее и сбивающее вихрем чувство: он больше не пытается бороться за нас. Да, это глупые мысли, и тем не менее они есть. Курт не предпринимает попыток диалога. Он мог хотя бы желать мне спокойной ночи, как прежде — но этого не происходило.

Я в курсе, что парень позволяет мне влюбиться в нового человека. Но он тот, кто вечно повторял, что не отдаст меня никому ни при каких условиях — и это тоже оказалось ложью. Хотя и я ему солгала. Получается, квиты?

Иногда, сидя на кухне, я думала о том, что хочу окунуть голову в бурлящий кипяток и мучительно умереть. Почему? Потому что все еще, изредка, считала себя предательницей. Мы расстались: обговорено сотню раз. Вот только...я предаю Курта не тем, что провожу время с Биллом. Я предаю тем, что сравниваю его с Биллом. Это некрасиво. Когда до меня дошла мерзость собственного поведения, клянусь, я была близка к тому, чтобы оборвать жизнь на месте.

Потому что...в конце то концов, я сама выбрала Курта тогда. Выбрала таким, каким он являлся. А сейчас появился кто-то лучше и...ну вот опять!

Мне совестно за то, что я вечно их противопоставляю. При этом я не испытываю стыда перед Биллом — странно. Я утопаю в вине исключительно перед Куртом. И мне, мягко выразиться, не нравится, что я вообще допустила чувствовать какую-либо вину перед тем, кто меня разрушил.

Поэтому я пытаюсь направить себя в другое русло: адекватное. Усиленно заставляю ненависть укрепляться. Не знаю получается ли. Трудно ненавидеть его, когда перед тобой всегда свежий завтрак/обед/ужин, чистое постельное белье, постиранные и отглаженные вещи. Но ведь не могу я так с собой поступить. Растрогаться от мелочей и простить — верх идиотизма. В моей жизни появился достойный человек. Нужно концентрироваться на нем — с Биллом мне легче и лучше, спокойнее, безопаснее. Все приятные слова — они о нем. Он заслужил всей моей теплоты, и отдаю я эту теплоту безмерно искренне. Курт подобного не заслуживает.

Я не люблю его.
Я его не люблю.
И не полюблю.

Об этом мы говорим с Китти прямо сейчас. Не про Билла, разумеется — о нем я молчу. Речи идут только о брате девушки.

— Он нехило изменился, — задумчиво тянет, — Конечно, он всегда тебя любил безмерно, но после всего этого...будто...ты знаешь, представим, что есть лестница чувств, и он уже ступил на последнюю ступень, а теперь...создал новые ступени и снова оказался на верхушке, куда никто не доходил.

Я втягиваю воздух, отводя глаза к окну. За дверьми и стенами, на заднем дворе, мистер Уилсон запекает рыбу на уличном гриле. Курт собирался уехать, но Иви его остановила и настояла остаться. Он посмотрел на меня, ища какое-то одобрение, и я незамедлительно кивнула, страдая от того, что ему нужно разрешение.

— Твои родители дошли до верхушки, — поправляю, — Понимаю, ты это так не воспринимаешь, ведь это мама и папа, у тебя другой на них взгляд. И тем не менее Норман любит Иви не меньше, если не больше — построив третью лестницу.

Китти почесывает затылок, болтаясь на компьютерном стуле, пока я сижу на кровати. На ней, как обычно, кроп-топ и свободные клетчатые штаны. Волнистые темные волосы, как у Курта — только намного длиннее. Они чертовски похожи: я замечала ранее. Просто не могу игнорировать этот факт.

— Ты права, — вздыхает, — Действительно не размышляла о таком. Ну а мой брат...ты ведь понимаешь: без разницы что он там испытывает, нужно думать о себе. И ты думай, пожалуйста.

— Поверь, Китти, я думаю, — грустно соглашаюсь, — Но к чему ты тогда говоришь про ступени?

Она ловко крутит карандаш между пальцев: какой-то трюк, подсмотренный на просторах интернета. Пообещала научить меня, когда буду совладать со своими конечностями: они все еще дрожат при контакте с чем-то маленьким или тонким.

— Не видела такого ни у кого, вот и отмечаю, — пожимает плечами и доказывает, — У меня все подруги в отношениях: там трындец. Измены на изменах, никто о них не заботится, поступают, как с тряпками помойными. А меня знаешь как бесит? Я же их люблю, — негодует с раздражением, — Твержу: брось ты дебила! А в ответ: ну он вот здесь то хороший, чего уж ты так!

— Так ты считаешь, что Курт все же хороший партнер? — все никак не могу понять ее верно.

Китти цокает.

— Нет. Я вот как считаю: он себя отдаст за любовь, но при этом не умеет эту любовь беречь. А такое даже хуже.

— Почему же хуже?

— Потому что ты даришь человеку мир, а затем все отнимаешь. Это жестоко. Парни моих подружек ничего им не дарят, не дают хорошее, а оттого и полагаться на них нельзя. А Курт убеждает, что полагаться можно, доказывает, что можно, а потом подводит. Это больнее.

Я усмехаюсь, прикусив губу. Идеальное описание. А следующее добивает:

— Он как книжный парень: все в себе собрал, что сердце покоряет. Отдаешься ты ему, а он тебя разрушает. Раз решил из книжки выползти, чего уж тогда не сделал хэппи энд? Мерзавец, тот еще мудак.

— Не говори так, — тяжело выдыхаю, — Ты сестра его младшая. Не надо.

— Бо, — рассержено заявляет, — Скажи: если человек плохо поступил, то всем надо в тряпочку деликатную промолчать?

Я поддерживаю ее посылы, да, но ракурс смещаю:

— Везде у тебя тряпочки сегодня. Минуту назад помойные, сейчас деликатные.

Девушка скрещивает руки на груди, щурясь:

— Умная ты слишком. И добрая. Первое — чудесно. А последнее — нет.

О, ты не в курсе, какова моя доброта, Китти. Недавно я чуть ли не материла твоего брата, пару дней назад ранила до душевной крови словами про Билла, а полтора месяца назад пыталась убить одного ублюдка отверткой.

—  Я не добрая, — тихо опровергаю, — И ума нет. Был бы — избегала бы Курта с самого начала. Пошли давай. Нас там, наверняка, ждут.

Она мнется, не торопясь встать со стула, в сидушку которого упирается ладонями. Я хмурюсь, не разбирая неожиданную робость, пока девушка не произносит:

— Могу поделиться? Некому больше. Маме стесняюсь.

— Конечно, не спрашивай, ты всегда можешь, — серьезно убеждаю.

Китти встает, перемещаясь ко мне и располагаясь рядом, ковыряя пуговку на пододеяльнике.

— Парень один нравится, — нелегко признается, а на моем лице появляется чувственная улыбка, и она шикает, — Дослушай. Нечему тут радоваться.

— Прости, — виновато отвечаю, стирая эмоцию.

— Это не совсем взаимно, отчасти, — почти мямлит, — Его привлекают...более слабые? Как-то так. Нежные. Чтобы носили белое, розовое. Нет, ты не спеши, он умный, женщин уважает, никого не осуждает: лишь предпочтения его таковы. Сам высокий, сильный, брюнет, — на ней отражается волнение при описании внешности, — А глаза...глаза голубые. Но он, как я понимаю, в близости властный: и хочет девушку, которая бы ему поддавалась, я так это понимаю...

У меня в горле першит. Мы обсуждаем с ней секс?...Она замечает реакцию и ворчит:

— Бо, я не ребенок, у нас разница то в три месяца. Мне восемнадцать в мае...

— Эй, я не обвиняла! — вскидываю руки в знак капитуляции, — Немного смущена, но ты продолжай, нет проблем, я готова к обсуждению, если понадобится.

— Понадобится, — кивает и объясняется дальше, — Короче...ну что мне делать? Я такая, какая есть. У меня еще не было ничего физического, но если представляю...меня отталкивает все грубое. Я бы предпочла что-то равноправное, чтобы и я активничала. По крайней мере когда книги читаю, фанфики, мне только это по душе приходится. А я слышала от других девушек, — ее скрючивает, и я прекрасно понимаю почему, — Они болтали, что ему подходит исключительно подчинение. Нет, он не бьет никого, доминирует в рамках разумного. И во мне видит, что я не из того типа. Мы общаемся, если в одной компании тусуемся. Он старше на три года. Двадцать один год, — девушка тут же спохватывается, — Папе только не говори! Прибьет сначала его, а потом меня! И Курту! О боже, он вообще с ума сойдет!

— Ни за что, — обещаю, — Все между нами.

Грудь Китти опускается в облегчении и благодарности.

— Так вот...у него есть тяга, я вижу, но он все равно сторонится, держится дружбы какой-то, хотя мы наедине пару раз оставались...и ему, будто...тяжело было? Не в плохом плане. В сторону просто смотрел, словно испытывает что-то, что ему несвойственно, к той, кто его, вроде как, не интересует. Что подскажешь? Мысли есть?

Рассказать-не рассказать? Ладно, она не чужая. Наоборот, ощущается родной, любимой. Мне неловко.

— Ты тоже никому, — предупреждаю и сразу получаю кивок, — Курт же тоже такой, как твой...а как его зовут?

Ее лицо краснеет от слова «твой». Да она по уши влюблена...

— Кит.

Я туплюсь в свои ноги, сложенные бабочкой, набирая побольше воздуха.

— Курт, как Кит в этом плане. Ему нравится четкое распределение ролей. Мне это тоже нравится — тут мы с тобой разные совсем. Однако...однажды...мы, эм, поменялись, — начинаю слабо задыхаться, — Понимаешь?

— А? — расширяет глаза, — Он позволил?

— Ммм. И ему, думаю, понравилось. Конечно, в конце он взял инициативу на себя, и все равно: это ему несвойственно было даже в малой форме. Я говорю к тому, что с любимым человеком, если вы друг для друга особенные, все меняется. Ты меняешься. Он перестроится — не даю гарантий, но мне так кажется. Вы еще ни к чему не пришли. За ним не бегай — если у него чувства есть,  сам прибежит...

— Да не в жизнь, чтобы я за кем-то носилась! — прыскает, — Если не увижу шагов, то и не надо оно, не мое значит.

— Все верно. А так...вы подстроитесь, найдете свою волну. Да и тебе, возможно, понравится быть с ним «слабой», — она погружается в мини-хаос, отчего оправдываюсь, — Извини, я не сильна в подобном. У меня только Курт был, а полноценно близки мы были лишь месяц. Мы бы и не стали близки никогда, — осознание бьет под дых, — Я уговорила: он отпирался из-за возраста. Так что потяни еще...потом бы случилось то, что случилось, а прощать я его не стану, так что...мы бы так и не соединились.

От этого факта я чувствую себя донельзя несчастной. Те мгновения между нами были...их не описать, не откопать нигде верных формулировок. Я была там, куда можно пройти лишь с ним. Пусть это и больно — я не жалею. Он показал мне, какого быть обожаемой. Так жаль, что такого не повторится...

Потому что я не люблю его.

— И как ему это дать знать?

— Никак, к сожалению, — ответ расстраивает ее, но он правдивый, — Кит сам должен это должен понять. А если не поймет: потеряет чудеснейшую девушку Земли, — пытаюсь подбодрить, и получается, потому что Китти запрокидывает голову и смеется, — В мире миллионы парней. Встретишь подходящего.

Как же я надеюсь в своей правоте...

Китти медлит, прежде чем смущенно пробормотать:

— Это больно?

Господи помоги мне...

— У всех индивидуально. Если девушку подготовить хорошо, то, в целом, боли может и не быть.

— А тебе больно было? Или Курт справился?

Господи помоги мне помноженное на два...

— У меня...аллергия на латекс, как выяснилось, — щеки по цвету сродни помидору, — Поэтому все прошло непросто. Но он смог...сделать так...что я получила удовольствие, несмотря на нюансы. Довел меня до...Китти, все, пошли есть, я не могу! — тараторю, получая порцию хихиканья.

— Ты в курсе, что милая до очарования? — подтрунивает, подавая руку, чего и не требуется, но она желает контакта.

Я вкладываю ладонь, поднимаясь с постели.

— Слышала бы ты, как я говорю с Куртом — изменила бы мнение.

— Он заслужил, — фыркает, обнимая за талию, направляя к двери, — Пошли его матом: за меня. Мне не разрешают, а так хочется...

— Ты жестокая, — вздыхаю, — Тебе то он ничего не сделал. А за меня мстить не стоит.

— Стоит, — хмурится, — Выдумщица. Прекращу, когда свое получит в полной мере. Через месяцок. Уже выдохся, мне его жаль становится, что бесит...мужчин жалеть нельзя.

У них это семейное, верно?

Погода отличная. Мия заходит домой вместе с Иви, которая забрала дочь с кружка. Мы садимся на уличной веранде, за круглый, почти полностью накрытый стол.

Курту неуютно, но младшая исправляет ситуацию: залазит на его колени в порыве нежности, и он обнимает ее со всей любовью, трепетно, в нужде. Пока Норман вытаскивает главное блюдо дня, в моем кармане раздается вибрация. Я аккуратно достаю телефон, незаметно, встречаясь с:

От кого: Билл.
«Передай привет милой мышке».

Я поджимаю губы в полуулыбке.

Кому: Билл.
«У кого-то настроение прекрасное?».

Скатерть волнуется от ветра, проходясь по ногам ласковым движением.

От кого: Билл.
«Оно всегда прекрасное, когда с тобой общаюсь».

— Он хороший? — раздается голос Китти, сидящей впритык ко мне.

Я блокирую мобильный с замиранием органов, поворачивая к ней голову. Ни унции осуждения. Но...расстройство? Что-то смешанное.

Кутаюсь в ветровку, неровно шепча:

— Очень.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, раздосадовано смотря в свою тарелку, наполненную овощами.

— Не знаю почему...но я ревную. Не за себя. За Курта. Он, к слову, чертовски пристально пялился, и, похоже, убито...неважно. Что-то я лишнее сказанула, — тихо кается с искренним сожалением, — Прости. За тебя безумно рада, от всего сердца говорю. Так и нужно, я ополоумела, ведь этого тебе и желала — счастья без моего брата. Еще пять секунд назад желала...

Я хочу провалиться сквозь этот стул из светлого дерева. Поднимаю взгляд на парня. Его же взгляд не прикован ко мне в ответ. Я клянусь, что ощущаю себя так, будто меня топчет слон.

— Бо, тебе сок или воду? — отвлекает Иви.

Хлопаю ресницами, старательно выходя из этого состояния, заставляя себя покинуть комнату, где бушует шквал тревоги.

— Воду, пожалуйста. Вам помочь? Чего я сижу то...

— Не надо, прекрати, — улыбается, — А вот Китти могла бы и посодействовать, — безвредно ругает.

Девушка застряла в раздумьях, но послушно встает, шагая по каменной плитке, в дом, за приборами.

Я не плачу, хотя ком застревает поперек горла с непреодолимым давлением. Не имею ни малейшего представления, что заставило меня наполниться этой ужасной болью.

Чуток склоняю голову, пытаясь словить с Куртом какую-то связь, а он не откликается. И я разбиваюсь: связи нет, давно потеряна. И не будет уже. Раньше стояли громкие крики, ссоры заполняли каждый уголок пространства, за этим следовали извинения, признания, поцелуи, обезумевшие касания, мы бормотали и бормотали:

— Не могу без тебя.

— Не смогу без тебя.

— Не кончится ничего.

— Никогда не кончится.

Выцеловывали дюймы кожи, растворялись в страсти, напропалую клялись в любви:

— Больше всех, одну тебя, только ты, одна ты.

— Один ты. Ненавижу тебя. Так нужен, так сильно нужен.

— Ближе, я хочу тебя ближе, Беатрис.

Мы падали и поднималась: по кругу. Ад и небеса, но я была самой живой из всех живых. Это было так чертовски неправильно, все психологи мира обозвали бы нас больными — деликатными, прикрытыми аккуратными терминами речами. И плевать было, безумие вешало вуаль, застилало здравый смысл.

— Заткнись, прекрати говорить это дерьмо, — шепчет около рта, втягивая нижнюю губу в зубы, сжимая талию крепче, судорожно толкая меня к кровати.

— Ты раздражаешь, — упираюсь в сильную грудь, — Ранишь, потому что знаешь, что прощу. Нервы свои срываешь, как последний...

— Заткнись, — повторяет и валит на матрас, подминает под себя, — Я стараюсь, я читаю статьи, я очень стараюсь, иногда я проигрываю, и мне жаль. Думаешь, мне приносит удовольствие тебя расстраивать?

— Да, я так думаю, — произношу с дрожью, чувствуя, как его бедра вдавливаются в мой центр.

— Ты самая невыносимая женщина в моей жизни, — шипит, резко спускаясь поцелуями к животу, задрав футболку — Не видишь, как люблю тебя, как мир ради тебя сожгу, если сжечь понадобится. Ни черта не видишь.

Мы работали над отношениями. Не заминали проблему после горячих касаний. Обговаривали до мелочей, по два часа на кухне. Он слушал так внимательно, что мог бы подробно повторить движения моего языка на небе при произношении букв. Та связь кружилась и вилась вокруг нас. Я начинала предложение, а Курт его заканчивал — так, как планировала закончить я. Понимал с полуслова — в обычных вещах, не касающихся чувств, чувства я разжевывала. Всегда оборачивался, если смотрела — а сейчас это пропало. Он общается с Мией, совсем не замечая, как я взываю к безмолвному диалогу, через глаза. Да и заметил бы он: смогли бы мы вновь вести такой диалог? Мы бы не истолковали, что хотим друг другу передать. Это изничтожено в пух и прах.

Столкновение понесло собой разрушение. 

— Ты мое сердце сжимаешь, как бумагу. Настолько тебе легко его сжать — и только тебе это удается, — шепчет он мне в шею, пока я устало дышу, оправляясь от часовой близости.

— Я тебе предана, — твержу то, в чем убеждала все время, которое он провел внутри меня, — Я люблю тебя, идиот.

— Но ты смотрела на него, — все еще ранимый голос, — И смеялась с его шутки.

— Ты теперь со мной ругаться будешь из-за взглядов и смеха?

— Я не ругаюсь, я же не скандалил, — оправдывается, — Просто взял тебя, — говорит чистейшую правду, ведь виноватой меня не выставлял.

— Почему тебя это так задело? — перебираю волосы, произнося вопрос, прижавшись лбом к его лбу, ближе к бровям, — Ну подошел он. Обычный боец. Поболтали минуту. Он был милым ко мне. И ты находился неподалеку.

— Поэтому, — расстроено подчеркивает парень, — Ты посчитала его милым и приятным, тебе понравилось то, что он говорит и как он говорит. Я так...не умею. Так легко. Тебе со мной сложно с первой встречи. Вдруг ты уйдешь, поймешь, что с другими проще, и уйдешь.

— Я знаю, что с другими проще, Курт, — отвечаю нежно, но он перестает дышать, — Но мне не нужно простое с другими, я хочу с тобой — такое, какое есть. Я так тебя люблю, а ты сомневаешься. Постоянно сомневаешься, мой мальчик.

— Ты не перестанешь? — поднимает голову, смотря в глаза, тихо-тихо переспрашивая, — Не перестанешь?

— Я обещаю, — такие же еле слышимые слова, — Ничто и никогда не отнимет меня у тебя.

Мои пальцы ломают друг друга под столом. Я сжимаю зубы. Чрезмерно много нахлынувших воспоминаний. Нужно уехать к Биллу вечером, чтобы это прошло. С ним я «просыпаюсь». С ним разум чистый и ясный. С ним я осознаю, что человек, сидящий напротив, — предатель и лжец. Между нами несколько тарелок, я их подсчитываю: всего четыре, немного, правда? Но это чушь. Потому что между нами сотни тысяч километров. И это не изменится. Я не изменю это, я не поступлю с собой таким образом.

Пишу Биллу короткое СМС:
«Не хочешь встретиться сегодня? Часов в восемь».

Девочкам завтра в школу раньше обычного: какой-то праздник в школе, а они обе участвуют в сценке. Организована репетиция. Мы закончим посиделки через полтора часа, как только поедим и наговоримся. Китти возвращается с приборами, раскладывая их на шести салфетках.

Телефон доносит следующее:
«Хочу. Тебя забрать?»

Отправляю:
«Курт довезет: только скажи куда».

Ответ:
«В центр. Мог бы предложить ко мне, но темно уже, можешь занервничать. Поэтому давай в центре заботы».

Успеваю послать текст и заблокировать телефон за секунду до того, как Китти сядет рядом.

«Тогда до встречи. Спасибо».

Ужин протекает быстро. Я активничаю так, как позволяет переутомленный мозг. Мы общаемся всей семьей. Ужасно паршиво: они совсем скоро исчезнут из моей жизни. Вернее, я исчезну из их жизней. Без Китти. Без Мии, которая облюбовала меня за последние полчаса, а я облюбовала ее в ответ, с непомерной взаимностью. Без Иви, которая заботливо накладывала мне еду. Без мистера Уилсона, который приготовил для меня отдельную рыбу, менее жирную. Без Курта...

Но я не буду из того типа людей, которые боятся менять направление, прижившись в укромном местечке и не смея вылезти оттуда. Я верю, что счастливым можно стать, лишь освободившись от оков — даже если освобождаться от них означает поранить кожу до мяса. Эти оковы могут ощущаться комфортом, но в глубине души ты не прекратишь задаваться вопросом: «Что я здесь делаю, если знаю, что предаю себя, не шагая вперед?».

Семья Курта — не оковы. Но они по умолчанию идут «впридачу» с Куртом. Поэтому выбора нет, нельзя усидеть на двух стульях. Суровая реальность.

Когда мы с Куртом попадаем в машину, в абсолютной тишине, как и предшествующие пять дней, я ломаю воздух:

— Отвези меня, пожалуйста, в центр помощи и заботы.

Он уже не застывает, что является прямым доказательством: окончательно свыкся с тем, что мы отныне чужие. Смотрит в руль пустым, безжизненным взглядом и молча кивает.

Тело обдает теплыми потоками, как только парень проворачивает ключи зажигания. Ночной Бридж невероятно красив: намного привлекательнее Стелтона. Я изучаю город, пока выдается возможность, ведь по сути, все, что я тут знаю: дорога до группы поддержки и до дома Уилсонов. Сейчас маршрут чуток поменялся.

Мы доезжаем примерно за двадцать пять минут. Я так и не услышала чего-либо, а потому, немедля, открываю дверь, но замираю, когда мое предплечье обвивается нежным касанием. С неверием пялюсь в ладонь, лежащую поверх курточки, а затем поднимаю глаза. Хочу отшатнуться. Он еле сдерживает слезы. Нет, не заплачет, да и любой незнакомец не заподозрил бы, что что-то не так. Однако я выучила Курта слишком хорошо, чтобы утверждать: внутренне он борется за то, чтобы держать себя.

— Не уходи к нему, — проговаривает тихо и громоздко, — Я тебя отвезу хоть на край света, куда захочешь, Бо. Поехали со мной. Не в квартиру, ты там устала. Я заткнусь, не скажу ничего, если тебя это раздражает. Но, прошу. Не.  Выходи. Из. Машины, — под конец хриплый голос подрагивает, звучит отрывисто.

Я была уверена, что он свыкся с тем, что мы расстались, меньше получаса назад. Ошибка. Глобальная ошибка. Он замалчивает, бесконечно терпит, и это так пугает. Пугает то, что он на обрыве, а ноги переломаны, свалится в пропасть.

Не жалеть мужчин.
Не жалеть мужчин.
Ни в коем случае не жалеть мужчин. Это обернется тебе боком.

— Если не выйду, это будет жалостью, — выдавливаю с дрожью.

Курт сканирует меня пронзительным взглядом, не моргая для того, чтобы не проронить слезы. Я точно запомню этот момент до конца своих дней. Темнота, которую развевает один белый уличный фонарь, запах наших духов, создавших особую смесь, малое пространство, которое сотрясается и горит.

— Меня устраивает жалость, — кое-как отвечает, в напряжении.

Я закусываю губу, резко мотая головой и бросая по-злому, импульсивно, горестно:

— Но меня она не устраивает, Курт, прости, я задолбалась тебя спасать и жалеть.

Он отрывает руку, как если бы я превратилась во вспыхнувшую током электрическую вышку, и мои ноги тут же вылетают из авто. Обнимаю себя, мчась к дверям, спеша туда за утешением, за спокойствием, за безопасностью.

Картинки прошлого атакуют меня ядерными боеголовками, заставая врасплох, параллельно рассуждениям о реальности.

— Скажи еше раз. Что ты моя.

Не знаю показалось ли мне, но я услышала заглушенное мычание разрывающей боли за стеклом Доджа.

— Я твоя. Всегда твоя, — не сомневаюсь, желая первой близости.

Показалось.

— Моя. Моя девочка.

Я буду считать, что показалось. Я не смогу иначе.

Билл встречает меня в холле, рядом с ресепшн, и хмурится, когда видит состояние.

— Бо...

Я падаю в его руки, прижимаясь, плача, мои плечи ходуном, я просто молюсь умереть, потому что это невыносимо, это перестает быть чем-то, что я способна преодолеть. Всхлипы заполняют помещение, освещаемое лишь светом от коридора и лампой около компьютера Джил.

Мужчина глубоко и грубо выдыхает, подхватывая меня на руки, прижимая к себе, не докапываясь. Держит крепко-крепко, вкладывая в это дозволение быть слабой столько, сколько потребуется.

— Билл, я устала, — всхлипываю, практически вою, — Билл, я так устала...

— Я знаю, мышонок, — шепчет на ухо, призывая к тому, чтобы я обвила его торс ногами для удобства, — Ты сейчас в безопасности.

Меня ломает пуще прежнего от этого высказывания. Безопасность. Ее нет. Нигде нет для меня, кроме его объятий. Мы впервые так близки, и это лучшее, что я могла предложить себе за последние месяцы.

— Я хочу безопасности, — отчаянно хнычу, цепляясь за широкие плечи, — Ты не представляешь как сильно, если бы ты только знал, если бы ты знал, Билл, — разрываюсь, а он гладит меня по голове, испуская рваный звук от моей боли.

— Расскажи мне, — бормочет, пытаясь быть нежным, хотя ему очевидно не нравится происходящее.

Конечно, ему нравится, что мы в таком положении. Но ему не нравится причина, по которой мы в нем оказались.

— Я никогда не смогу, — задыхаюсь в слезах, которые мочат его серое худи, — Мне нельзя рот открывать. Даже с психологами нельзя. Я ни за что не заговорю на эту тему: не потому что не хочу. Потому что запрещено.

Он сажает меня на стойку ресепшн, где закреплена ручка на резинке. Находится впритык, между расставленных коленей, держит лицо одной ладонью, смотря со строгостью.

— Кто тебе запретил?

Я мотаю головой, желая скрыться, но мужчина поднимает меня за щеку вновь, повторяя:

— Кто? Курт?

Я кусаю нижнюю губу, вырываясь, роняя лоб на его плечо, умоляя не продолжать, и он не предпринимает новых попыток вернуть мой взгляд. Прижимает к себе за затылок, будучи донельзя напряженным. Я впервые застаю его в таком виде. Неспокойный, злой — словно готов пойти убивать прямо сейчас. И тем не менее Билл не пугает меня, не вгоняет в стресс, которого итак предостаточно. Окутывает заботой и поддержкой, как бы сложно ему это не давалось.

— Назови причину, по которой тебе нужно молчать. Хотя бы причину, — выговаривает смешанным тоном, граничащим между лаской и агрессией.

— Я не могу, — шепчу с тряской.

— Тогда я буду перечислять, а ты сожми меня, если попаду, — продолжает, — Хорошо?

Я часто дышу, жмурюсь и, вместо ответа, сжимаю его локоть. Он кивает, вытирая мои слезы большими пальцами.

— Тебе кто-то угрожает?

Выжидающая пауза. Ничего с моей стороны. Грудная клетка Билла опускается в каком-то малом облегчении.

— Ты сделала что-то незаконное?

Я смыкаю зубы, чтобы не стучать истеричной челюстью. Снова ничего. А потом в сердце раздается залп.

— Кто-то сделал что-то незаконное, и ты вынуждена молчать, чтобы у этого человека не возникли проблемы?

Я замираю, поначалу игнорируя, и Билл уже собирается произнести следующий вариант, но я резко сжимаю его локоть в подтверждении. Он напрягается вновь, отводя меня от себя, заявляя подавляющим голосом:

— Курт тебя обидел? Он с тобой это дерьмо сотворил?

Я клянусь, что Билл вот-вот зарычит. Судорожно отнекиваюсь:

— Нет, нет, он не трогал меня так, я хожу сюда не из-за того, что так меня трогал он, я обещаю, обещаю!

— Бо, — бегает по мне рассерженным взглядом, — Если ты лжешь сейчас, то...

— Я не лгу! — рыдаю, — Он бы не посмел. Он самым заботливым был, ты его видел, он бы не посмел.

Мужчина замолкает, утихомиривая дыхание, которое наполнилось яростью пару мгновений назад. Думает, гоняет про себя, пока наконец не притягивает меня, сжимая крепкими руками.

— Он убил того, кто тебя обидел, и ты боишься, что кто-то пойдет в полицию, если узнает, — выдает каким-то незнакомым тоном.

На этот раз я не сжимаю руку. Шмыгаю носом, притираясь к Биллу, ища в нем опору, и нахожу, потому что хаос спадает: постепенно, но спадает.

— И сейчас он рядом с тобой, потому что чувствует вину из-за того, что ты пострадала. Из-за того, что он не оказался рядом, когда с тобой делали то, что делали. Или оказался, но позже. Не успел пресечь это сразу и тот кошмар все же произошел.

Двадцать дней, Билл. Двадцать дней.

Кажется, его успокаивает хоть какое-то знание. И чего я точно не ожидаю, так это:

— Правильно поступил. Таких мразей надо убивать, вырезать. Все верно сделал.

С опозданием на двадцать дней, Билл.

— Я не пойду в полицию, слышишь? — уверяет в область виска, — Я никуда не пойду. Я тебе свое мужское слово даю. Мне не за чем идти. Я его поддерживаю, я бы то же самое сделал, если бы мою любимую кто-то ранил.

Поверь, Билл, ты его ни черта не стал бы поддерживать.

Но говоря о другой поддержке...я хочу думать, что Курт сейчас с Мэтом. Что он не один. Ему больно. Он сам создал эту ситуацию, знал ведь, что выйду из машины — для чего уговаривал? Я не могла остаться. Мы отдаляемся, не коммуницируем, делаем всевозможное, чтобы не пересекаться по вечерам в квартире — делаем оба, совместно. Что в нем сегодня заклинило? Какого черта он решил устроить эту драму? Я злюсь. Так это не работает. Он идиот, если хоть на секунду считал, что я соглашусь на тот дебильный план.

— Хорошо, — тихо отзываюсь, — Прости меня, пожалуйста. Прости.

— Не дури, — четкий ответ, заставляющий меня ломко улыбнуться, незаметно, — Сейчас ты почему плачешь? Поссорились?

— Вроде того, — смачиваю губы сухие губы, — Ты хотел радостной встречи, а я тут...вот такая.

Билл раздосадован, ворчит негромкое:

— Не люблю когда ты так делаешь, а делаешь ты так всегда.

Его нос лежит в моих волосах, а тихие слова проникают бархатом в правое ухо. Аккуратные, но уверенные ладони ходят по спине, не прекращая утешать.

— Что именно?

— Прячешься, — недовольный ответ, пусть и без осуждения, — Скрываешь настоящие чувства, натягиваешь на себя эту маску отстраненности. Я же вижу что ты творишь, я вижу, мышонок.

— Не хочу быть проблемой, — признаюсь в уязвимости.

Билл вдруг поднимает меня, неся куда-то по коридору, в одну из комнат.

— Я уже говорил, что мне нужно все это. Я хочу. Ты не проблема. Ругать тебя готов за такие слова, но ругаться ненавижу.

Я обвиваю его шею, слепо доверяя маршруту. Без разницы куда он там меня тащит. Знаю, что не в плохое место — а остальное неважно. От него потрясающе пахнет, приятно, маняще. Почему мы не обнимались раньше? Шагали постепенно? Теперь мне нужно обниматься с ним постоянно, я ощущаю себя лучше в таком положении.

— Было бы интересно посмотреть на то, как ты ругаешься, — пытаюсь дразнить, хотя последствия слез неустанно преследуют через шмыганье.

— Уверен, этого не случится, — открывает какую-то дверь, — Я тебя обижать не стану: себя контролировать умею.

Отрываюсь от плеча, оглядываясь, и глаза выкатываются из орбит. Это комната, где проходят занятия девушек. И она кардинально отличается от привычной обстановки. На полу лежит огромный плед, куча подушек, а еще...сашими, как, на первый взгляд, думается, из лосося и тунца. Вокруг этого островка счастья стоят лампы в виде фонариков. На стену выведен проектор, где на паузе светится картинка Диснея: тот самый замок с голубыми тонами.

— Билл...

— Я не профи в таком, — нервно поясняет, — Я просто...за столом как-то официально и грустно...а так уютнее, теплее. Но если ты смущена в плохом плане, я все уберу...

Я робко прислоняюсь губами в его плечу, оставляя там поцелуй, и мужчина примерзает к полу, смотря на меня так, будто произошло что-то невероятное. Если честно, я сама в шоке.

— Знаешь, мышонок, — вздыхает он, — Полагаю, я буду устраивать подобные вечера чаще.

— Не дури, — бормочу, ловя его усмешку, — Ты на каждое наше свидание тратишь немерено денег.

Билл приподнимает брови, красиво улыбаясь, прежде чем уточнить:

— Дак у нас свидания?

Сжимаюсь, совершенно по-дурацки прикрывая рот рукой, что уже очевидно бессмысленно. С ума сошла, не иначе. Точно сошла с ним с ума.

В моменте думаю: а Курт там, очевидно, разбит. А затем другая мысль: должна ли из-за этого быть разбита я? Нет, не должна. Конечно же не должна. Мне нужно выбирать себя, свое счастье, свою жизнь. И мое счастье здесь и сейчас. С Биллом Картером, который ласково гладит меня по спине, держа на руках, а не с Куртом Уилсоном, который сделал то, что сделал. Он ошибся и просчитался, подвел. И я все понимаю: важно уметь прощать. Но не все можно простить. Не все прощать стоит.

— Поставь меня, — тонко прошу от смущения.

Билл проходится языком по нижней губе в игривой форме.

— Эта часть свидания тебя не устраивает? — дразнит.

Я пожимаю плечами, стараясь дразнить в ответ:

— Ну, вполне себе. Разве что умничаешь много: и такими темпами это свидание станет последним.

И все равно: как же тошно от происходящего. Как же неприятно от самой себя. Все делаю верно, а сердце кричит: «Что ты творишь? Разве это ты? Курт бы ни за что не поступил так с тобой, что бы ты не натворила».

— Тогда мне стоит учесть слова маленькой мышки, — усмехается мужчина, выпуская из хватки.

Меня мутит. Нет, не от Билла. Билл хороший. Он мне нравится. Дело в другом. Желудок вот-вот вывернется наружу. Я свожу брови и пытаюсь держать ровный тон:

— Отойду помыть руки, ладно?

— Конечно, — кивает, — Я тебя подожду.

Спокойно выхожу в коридор и, как только скрываюсь из поля зрения, ускоряюсь в ходьбе. К счастью, туалет близко. Открываю дверь, где находятся несколько цветных кабинок. Залетаю в одну из них и склоняюсь над унитазом. Весь ужин Уилсонов оказывается смыт. Я сижу на полу, прислоняясь спиной к стене кабинки, закапываясь в своих волосах, оттягивая их через слезы. Так хочется завыть, но приходится плотно сомкнуть губы. Я склоняю лоб к коленям, плечи дрожат, как и все тело. Изо рта пахнет рвотой.

«— Бо, — насмешливо цокает парень.

Я готова дуться, потому что мои попытки не увенчались успехом.

— Почему ты не вырываешься? — обиженно бросаю.

Курт любяще гладит меня по щеке, смотря со всем снисхождением в мире — и это бесит. За его спиной весь обзор на Стелтон. Я сижу на капоте авто. Мы приезжаем сюда уже третий раз: иногда танцуем, иногда молчим, а иногда, как сейчас, дурачимся. И это не наскучивает.

— Потому что я не боюсь щекотки.

— Все боятся щекотки! Что за чушь, а? Ты просто притворяешься, — скрещиваю предплечья на груди, — Типа...я скала, мне на все плевать, такой здоровяк, да-да...

Он закрывает меня своей джинсовкой, создавая больше тепла.

— Опять твое «типа», — щелкает языком, ворча.

— Тему не меняй!

— Тему...а у нас тема щекотки, да? Хорошо, давай я ее разовью... — он начинает щекотать мои бока, и я пищу, толкая его, разрываясь смехом, пока парень не соединяет наши губы в игривом поцелуе только для того, чтобы через пять секунд приняться за прежнее».

Как возможно, что с одним и тем же человеком тебе безмерно прекрасно, а через пару месяцев безмерно паршиво?
Курт любит меня и любил. Знал бы он как все обернется — ни за что бы не допустил такого исхода. И я сама взяла все на себя. Я выбрала себя тогда. Курт умолял отдать расплату ему, а я не послушала. Теперь злюсь. А за что? Его вина исключительно в том, что он не подумал наперед. И то, как он эту вину искупает — слишком. Мучает себя ежедневно. Все для меня одной, круглые сутки.

Я не готова его прощать. Я его прощать не собираюсь. Но не поступать же так жестоко. Не делать же ему больно. Что я за человек такой?

Меня рвет снова: остатки, за которыми следуют горькая желчь.

Да, нам было сложно. Но то, какую он проделал работу за время наших отношений — невероятно. Перелопачивал себя, чтобы быть со мной — потому что дышать без меня не мог, не мог представить, что меня потеряет. В итоге потерял. Прошлый Курт бы махнул на все, послал куда подальше, а нынешний Курт пашет без устали, кладет на себя болт. Покупает вкусную еду, хотя денег мало. Вызывает бизнес такси, чтобы я доехала в полном комфорте. Обхаживает меня с утра до вечера. А я его не щажу ни капельки. Я себя ненавижу. Я бы могла быть гуманнее, посочувствовать ему: по людски. Но нет, я кидаю его, несмотря на то, что он признает:

«Меня устраивает жалость».

Убит и выжжен. Опускается до унижения, лишь бы я осталась.

— Бо? — доносится голос Билла.

Я встряхиваюсь и поднимаюсь с пола. Прошло минут пятнадцать. Конечно он затревожился и пошел проверять.

— Эй, что такое? — обеспокоено тараторит, видя мое влажное лицо, когда открываю кабинку.

— Я, похоже, отравилась, — жмурюсь, — Мне ужасно жаль, но мне лучше поехать домой. Прости.

— Я тебя отвезу, разумеется, — соглашается без обвинения, — Пойдем, мышонок. Наберем тебе воду, чтобы пила в дороге. Никаких проблем.

Та серая машина, которую я видела в первый день посещение центра заботы, принадлежит Биллу. У него их две: пикап для вылазок на природу и Ауди для города. Я подсчитаю минуты до конца поездки, скомкано отвечаю на вопросы, а после прошу мужчину не заходить со мной в квартиру. Он понимает. Я извиняюсь вновь и вновь, прежде чем выйти из авто. Поднимаюсь по лестнице так быстро, как позволяют слабые ноги. Открываю своим ключом и...

Никого.

Пустота.

Часто дышу, обхаживая все комнаты, но не натыкаюсь на Курта. И не натыкаюсь на Стича, отчего сердце жалит. Меня трясет. Я не знаю что именно собиралась ему сказать, что именно хотела бы объяснить, но что-то бы придумала. Почему он не здесь?

Внутри все замирает при виде листа бумаги на столе. Это записка. Несколько предложений, выведенных его почерком. Предложений, от которых я прорыдала всю ночь.

«В морозилке стоит готовая еда из ресторана. Аккуратно разогревай ее в духовке. Завтрак, обед и ужин. Меня не будет несколько дней. Стича забрал с собой, чтобы ты не утруждала себя прогулками. Деньги на столе — для такси, пожертвований и прочего. Ты была права, Бо. Слишком многого я попросил. Заблокировал твой номер, чтобы ты не позвонила из жалости. Зови Билла, когда хочешь. Береги себя».

«Скоро все кончится, Бо»
— К.