Разрушение

Я не знаю, почему помню все детально, ведь я бы предпочла забыть, но те слова, которые я сказала парню — они не выветрились в процессе отрезвления. Я помню, как он пришел, взял меня на руки, прижал к себе покрепче, зарылся носом в волосы и понес на улицу. Я помню, как он снимал с меня одежду, смотря в сторону, действуя наощупь. Держал волосы, когда меня рвало. Сидел за мной, пока я распласталась около унитаза, держал и прижимался лбом к лопатке. Я помню, как он положил меня в постель и заплакал: беззвучно. У него скатилось несколько слез, которые он в начале и не заметил. Смахнул через несколько секунд, укрыл меня одеялом и сместился на пол, смотря себе в ноги. Я помню, как он зашептал, думая, что я уже сплю. Ему нужно было выговориться, поделиться своей болью — и конкретно со мной. Он решил сделать это так, полагая, что я ничего не услышу.

— Мне очень больно, Бо. Я скучаю, Бо. Как мне жить, когда ты любишь другого? — парень тихо всхлипнул, — Я не могу, я так борюсь ежедневно, чтобы себя держать, чтобы ходить на эту работу, где у меня ничего не получается. Представляешь? Серьезно не получается. Я учусь находу. Справляюсь с формой документов, но путаюсь в грамотных юридических формулировках. Мой коллега, Джимми, сказал, что так у всех новеньких, без исключения. Он хороший. А вот начальник — дерьмо. Отчитывает за каждый промах, и я стою, выслушиваю и терплю. Мне нельзя потерять эту должность: нужны деньги, чтобы все тебе обеспечить. Пока что свожу концы с концами. Оплата квартиры, лекарства, такси до центра помощи и еда, которую тебе было бы вкусно кушать. Я радуюсь, когда вижу, что ты все съела: значит стараюсь не зря. Бо, — он протер глаза, до сих пор не поворачиваясь ко мне, — Знаешь, что меня держит? Когда ты мне галстук завязываешь. Для тебя такая мелочь, а мне это силы дает. Я представляю, что у нас все нормально, что ты со мной, и я так...так хочу, — из него вырвалось сдавленное, глухое хныканье, — Я так хочу тебя поцеловать в этот момент. Я ужасно соскучился, девочка. Я так хочу называть тебя «моя девочка», но сейчас, говоря это вслух, понимаю, как сильно отвык от этих букв, а я не хочу отвыкать, Бо. Господи, это когда-то закончится? Эта боль прекратится? Билл...ты знаешь, в глубине души я надеялся, что он похож на Филиппа — тогда бы у меня был шанс, ведь такого ты никогда не полюбишь, даже назло мне. И вот увидел сегодня другую картину. Он мужчина, а не мальчик, и явно адекватный. Не поддевал меня, как бы сделал какой-то придурок, не показывал превосходство. И я увидел, как он на тебя смотрит. Так..заботливо, без плохих намерений. Я понимаю, почему ты сказала, что хочешь к нему. Плечом к плечу...вы так сидели, да? Это невыносимо, господи, я чувствую, что умираю. Но за тебя я рад. Ты заслужила всего лучшего. А еще сегодня, когда уехал, заглянул на службу: там Джимми сидел на сутках. Он пробил Билла по базе: да, у него есть такой допуск, он и у меня будет, если себя зарекомендую. Ни одного привода в полицию, высшее образование в сфере программирования, занимался только достойной деятельностью, никогда не варился в дерьме, как я. Он меня лучше, Бо. Ты так считаешь, и я так считаю тоже. Хоть в чем-то мы солидарны. Я не злюсь не тебя. За что мне злиться? За то, что ты хочешь быть счастливой? Я на себя злюсь, Бо. Ты в чужих объятиях по моей вине. Ты только...Бо, не рассказывай мне о нем, я уже знаю, что он хороший, и мне этого хватает. Я не хочу слышать про него из твоих уст. Не хочу слышать, как тебе прекрасно в его руках. Бо, это меня ломает, я каждый божий день сдерживаю слезы, а вот сегодня не сдержался. Прости. Я уже отнял у тебя жизнь однажды. Больше не посмею отнять. Главное, чтобы ты стала счастливой. Спасибо, что выслушала. Я тебя очень люблю. Мне пора спать.

Я молниеносно закрыла глаза и ощутила поцелуй в щеку. Курт оставил наши двери распахнутыми на случай, если мне приснится кошмар. Я заплакала, уткнувшись в подушку, и провалилась в сон с опухшим от влаги лицом.

Просыпаюсь с дичайшей головной болью и горьким привкусом во рту. Около тумбочки стоит стакан воды —  впиваюсь в него жадными глотками. Ноги кое-как тащат слабое тело, когда выхожу из комнаты. Мертвая тишина. На плите стоит сковорода, закрытая крышкой — Курт готовил себе завтрак. Прозрачные часы на столе показывают 15:23. Я проспала поездку к родителям...это колет глубже, взваливая новую вину на плечи.

Дверь в спальню Курта открыта. Я робко заглядываю туда и вижу силуэт парня: он сидит на небольшом балконе с сигаретой меж пальцев. Тут все пахнет его одеколоном — не резко, а приятно. Когда-то я жить не могла без того, чтобы внюхаться в этот аромат. Он и сейчас навевает отголоски чего-то, что пускает мурашки в сердце — и я не понимаю это чувство, а потому прогоняю.

Медленно шагаю к толстой стеклянной двери, двигаю шторы подальше друг от друга и нерешительно стучу. Курт поворачивает голову, и внутренне я задыхаюсь от того, как устало он выглядит. Измотано. Словно совсем не спал.

— Можно? — почти хриплю.

Он тянется к ручке со своей стороны и открывает дверь, пихая ее от себя.

— Ты в носках? — пытается дотянуться взглядом до ног, и, убеждаясь, кивает, — Заходи, конечно.

Я переступаю маленький порог и робко сажусь на круглый серый пуфик. Курт кладет не докуренную сигарету на выемку пепельницы, которая стоит на маленьком белом столе, и поддевает ворот черного худи, снимая вещь через голову, чтобы подать мне.

— Надень. Замерзнешь в футболке.

— Ты тоже в футболке, — шепчу.

Он не отвечает. Молча ждет, когда я возьму кофту и исполню приказ. Не в моем положении вступать в спор, я не собираюсь препираться. Мое тело утопает в плотной ткани. До меня не сразу доходит, а когда все же доходит, то я имею одно желание: выпрыгнуть в окно. На рукаве вышита надпись. Это мой ему подарок на Рождество.

«Я люблю тебя. Спасибо за все».

Это признание тоже исчезнет со временем. Нитки вылезут из швов, и от нас не останется даже такой мелочи.

Курт вытягивает ноги и облокачивается о спину, затягиваясь дымом вновь. Парень молчит, и это ощущается так, словно он переполнен болью, хотя на лице его не выписана ни одна эмоция. Пустое выражение, я бы назвала его одиноким.

Я уже наделала делов, и копаться в сегодняшней ночи бесполезно. Мы ни к чему не придем: нам не к чему приходить, мы пылаем друг к другу противоположными чувствами. Я его ненавижу, а он меня любит — и это ведет нас к смерти.

— Я поехала в клуб, потому что мне приснился кошмар, — сдавленно бормочу, пряча ладони в длинных рукавах, — Там было то, что на самом деле происходило. Опять.

Между нами так глухо, что я слышу, как сигарета тлеет от каждого нового вдоха. Звукоизоляция квартиры хороша. За окном проезжают машины, гуляют люди — но до нас не доносятся шумы.

— Не делай так, — тихо произносит, — Нельзя мешать с таблетками. Ходить одной опасно.

— Не буду, — виновато сглатываю и нагло вру, за что желаю сжечь себя заживо, — Не помню как тут оказалась. Тебе позвонила, да?

Курт смотрит в пол пустым взглядом и стряхивает пепел. Почему моя душа скулит от происходящего? Как это называется? Я запутана и подавлена — так всегда, когда парень рядом.

— Да, — короткий ответ.

Он не обижен, я не улавливаю, что он пытается обвинить меня в чем-либо. Просто разбит внутри самого себя, там, где прячет все, что хочет вылить наружу.

Я шумно выдыхаю и жмурюсь, принимая дурацкую попытку завести иную тему. Вчера я не хотела знать о его сложностях, однако сейчас я пропитана не пойми чем, и есть что-то, что даже взывает к объятиям. Ко мне вновь приходит мысль о том, что, возможно, я просто считаю должным его ненавидеть, чтобы поступить справедливо по отношению к самой себе, но на самом деле ненависти нет. Я не знаю, правда. Не знаю ничего, кроме того, что устала от такого обилия трудностей. Мне гораздо легче сбежать от них, не разбираться — я не готова работать над чем-то таким в данный период времени.

— Расскажи про работу, пожалуйста. Поделись со мной. Как там все идет?

Возможно он бы хотел, чтобы я дала какую-либо обратную связь. Выговориться не в темноту, получить утешение. Но Курт вытаскивает сигарету из пачки Мальборо, предварительно потушив прошлую, и произносит спокойным тоном:

— Там все хорошо. Я быстро освоился. Отличный коллектив.

Я готова взвыть от лжи: настолько невыносимо это воспринимать. Понимать, что Курт страдает, и быть свидетелем тому, как он делает вид, что это не так.

— А начальник? — не сдаюсь.

— Нормальный, — неизменяемо ровный голос.

Я прикусываю язык, чтобы себя сдержать, чтобы не выпалить, что мне все известно. Курт наверняка спросит без злости: «Бо, чего ты от меня хочешь?». И будет прав. Потому что чего я от него на самом деле требую? Сама попросила не демонстрировать терзания, стать камнем и опорой — и он стал. Это было ужасно несправедливо. Мне жаль.

— Есть вчерашняя рыба и салат. Если ты не хочешь, я сделаю что-то новое, — бормочет, — Я бы мог отвезти тебя к родителям, но время близится к вечеру, а девочкам завтра в школу. Вы не посидите долго.

— Да, я все испортила, — проговариваю с малой дрожью.

— Не надо, — вздыхает, — Я позвонил и сказал, что ты переутомилась. Никто не расстроен, Бо. Все в порядке.

— Я поем рыбу и салат: они очень вкусные, — бегло продолжаю, — Ты потрясающе готовишь. Спасибо за это.

— Рад, что нравится, — шепчет, не поворачиваясь, — Мне уехать сегодня? Или можно побыть здесь?

— Конечно можно. Это твоя квартира в первую очередь: ты за нее платишь, — вина пожирает меня, делая речь ломкой, — Да, мы не в ладах, но это не означает, что тебе нужно уходить.

Он слабо кивает, постукивая подушечками пальцев по колену.

Так бывает, что одним утром вы просыпаетесь друг другу никем. Я полагала, что между нами это случилось давно. Ошибалась. Мы окончательно отдалились сегодня. Он не стремится к контакту, считая, что отныне я точно ему не принадлежу, что отныне от точно не имеет права. Господи, да Курт даже не использует слова «милая», «девочка», «котенок». Называет по имени. Я сравню это с тем, как Дэвис бил меня в живот — такие же ощущения. Из-за чего я испытываю все подобным образом? Почему я не радуюсь тому, что отвергла его?

— Я рано лягу спать: через пару часов, после того, как выгуляю Стича, — сообщает, поднимаясь со стула, — Нужно отдохнуть перед рабочей неделей. Так что тебе на глаза не буду попадаться, за это не переживай. Если что — разбуди.

Я смотрю за его спиной, как будто не в силах встать. Вскоре доносится шум воды: ушел мыться. Мне снова хочется плакать. Вот я сижу здесь, в его огромной кофте, воздух прохладный и пахнет одиночеством — да таким поганым одиночеством, что приходится сдерживаться от рвения лезть на стену. А могло быть все иначе. Мы бы заполнили пространство теплом и любовью, целовались без устали, смеялись и утопали в ласке. Но это уже невозможно. Есть ситуации, из которых нет выхода — и наша именно такая.

Я перемещаюсь в зал, где на диване спит Стич. Грею себе еду, заталкиваю куски в желудок, все еще борясь со слезами. Затем ложусь в свою постель: как раз в этот момент парень выходит из душа. Мы больше не пересекаемся за день. Находимся рядом, но друг друга не видим. Я включаю мультфильм на телефоне и закутываюсь в одеяло, смотря за мелькающими картинками. Время тянется, как пережеванная жвачка. Под ночь чувствую жар в лице, который через час распространяется по всему телу. Глаза горят, дыхание утяжеляется. Бреду за градусником и вставляю его в подмышку, заползая на высокий барный стул. 37.8. Пережить можно. В конце концов я не ребенок, со мной не нужно возиться во всем, и Курту критически необходим отдых: свою субботу он потратил на разъезды по городу, потому что я сделала ему больно. Не посмею отнять у него воскресенье.

Вытаскиваю лекарства: их мало, мы не успели заполнить аптечку. Пью то, что сбивает температуру. Заглядываю к Курту: он спит глубоким сном, выглядя максимально разбитым от того, что находится в кровати один. Я теряю кислород, замечая подушку, которую он обнимает и в которую утыкается носом. Во мне что-то вспыхивает: прибиться к нему и заменить эту вещь собой. Я глушу эту противоречащую тягу. Все бы ничего, но потребность превращается в физическую: через еще час меня знобит от холода. Не согревает чай, не помогают два свитера. На этот раз мной руководит болезнь: я шагаю к Курту и в отчаянии, совершенно необдуманно, поднимаю его предплечье, чтобы прижаться к груди. Он вмиг распахивает сонные глаза, теряясь в пространстве, смотря на меня с дикостью, и я выдавливаю трясущимся голосом:

— Заболела. Очень холодно. Пожалуйста, позволь мне согреться. Если неприятно — я уйду, прости.

Он встряхивается, протирая лицо, и прикладывает ладонь ко лбу, молниеносно притягивая меня к себе второй рукой, словно интуитивно.

— Температуру мерила? — наскоро хрипит.

— Минуту назад. 38.7.

Так хорошо. Если отложить Билла, наши скандалы, наше прошлое — в его объятиях так чертовски правильно.

— Таблетку пила?

— Только что. Это вторая по счету. Должно пройти. Можно полежать с тобой немного? — пробую в уязвимости.

Парень тяжело выдыхает и сразу отвечает:

— Конечно можно. Тебе все можно. Всегда.

Он сгребает меня в охапку и накрывает нас одеялом. Гладит по спине, целует в макушку, разрешая себе все то, чего не хватало. Я примыкаю к нему невообразимо близко, чтобы избавиться от леденящих волн. Старательно отодвигаю ненависть и презрение на самый дальний план, обнаруживая, что без них наполняюсь чем-то непреодолимо нежным. За меня говорит простуда и слабость, конечно, завтра я избавлюсь от тепла и вернусь к жестокости: однако в эту секунду никого из нас не волнует данный факт.

— Пригласи Билла, когда уйду на работу, — шепчет ранимо, нехотя, — Пускай он проследит за твоим состоянием, раз у меня нет возможности.

Меня поражает, что он выдвигает эту идею, совершенно не заботясь о своей боли: думая лишь обо мне.

— Хорошо, — дрожу, неумолимо горя от бисера пота на коже, — Обещаю, он уедет до твоего прихода.

Курт кивает, прижимаясь к моему виску, не прекращая утешать любящими руками.

— Спасибо.

Я вминаю свою щеку в его голую кожу, покрытую шрамами. Мы так настрадались друг с другом: грубость атаковала нас с самого начала, а мы, почему-то, верили в то, что все равно должны быть вместе. Глупо и самонадеянно. Оба жертвовали собой, а все для чего? Чтобы придти не то что к нулевому результату, а к отрицательному. Скорее всего я выражусь неверно, ведь, как отмечала, бестолкова в математике, но если взять график с двумя осями, то наш с Куртом показатель отмечался бы где-то внизу, за пределами тетради по алгебре.

Парень сплетает наши ноги, окутывая меня своим мощным телом, грея, заботясь. Он перебирает мои волосы, когда ласково касается затылка, словно желая забрать болезнь себе.

— Расслабься по возможности, — шепчет, целуя в щеку, — Итак в стрессе, еще и зажимаешься.

Я глубоко выдыхаю, подстраиваясь под указание, и Курт поощряет:

— Умница, вот так. Скоро закончится. Лекарство подействует.

Его трепетные касания надежны, но в голову влезает пиявка, шевеля извилины, с целью напомнить, что я считала так раньше — и надежность обернулась предательством.

— Курт, — заикаюсь, так как зубы стучат от озноба, — Я бы хотела перестать тебя ненавидеть, но я не могу. Не могу позволить себе простить тебя, я себя предам, если тебя прощу. Понимаешь?

Он сжимает меня крепче и жмурится, выдавая обрывистое:

— Понимаю. И не надо. Я не заслужил.

Его рука перехватывает мои ладони, подкладывая их себе под бок так, что они примыкают к матрасу и горячему торсу. Я упираюсь в него лбом, оборвано хныча от непрекращающейся тяжести во всех планах. Он дотрагивается лица, проверяя наличие слез, и успокаивается, когда не обнаруживает такой влаги.

— Может быть ты найдешь себе девушку? — скомкано бормочу, — Перестанешь страдать. И...вчера ты сказал, что взял бы меня, хотел бы взять, чтобы доказать, что ты лучше других. Тебе нужна близость...

Не поднимаю взгляд, но чувствую улыбку. Грустную.

— Бо, я сам к себе не прикасаюсь, — произносит на выдохе, и я расширяю глаза, задирая голову.

— В смысле?

Курт ласково заправляет мои волосы за уши, всматриваясь пристально и до невозможности любовно.

— В прямом. В тот день, между нами, — в него проникает ужас событий, произошедших после прекрасных мгновений, — Вот тогда я последний раз получал это. С тобой. Очевидно, что те двадцать дней без тебя я не мог. А сейчас...слишком больно. Не до этого совсем. Все работает исправно, как и прежде, но удовольствие получить нереально.

Моя челюсть отвисла, потому что это говорит тот парень, который не жил без секса до встречи со мной дольше дня. В наших отношениях полноценный контакт случился не быстро, но Курт, уверена на все сто, сбавлял напряжение. У него всегда были повышены гормоны — и у меня, как оказалось позже, тоже. Больше двух месяцев без разрядки. Я не превращаю Курта в животное, он никогда им не являлся, но это точно непросто. Хотя, определенно, не кончать — меньшее из его бед.

— Почему нереально?

Я нахожусь в бреду, нет прочих догадок. Вопрос не прозвучал бы без температуры. Курт тоже так считает: по-доброму усмехается и мотает подбородком.

— Я же только о тебе одной могу думать, — я застываю, и он поджимает губы в сожалении, — Прости за откровенность. Просто искренне делюсь. Все идеально первые секунды, а потом...перед глазами встают твои слезы...и я уже сам на грани.

Так странно, что мы достаточно родные для того, чтобы обсуждать такие нюансы, но беспредельно чужие для того, чтобы их разрешить. Я снова припадаю лбом к его ключицам, а он снова гладит меня. Тряска не такая сильная, таблетка постепенно приходит к действию.

— Порой думаю про это. Про себя, — признаюсь, — Больше никогда не смогу быть с кем-то. Не представляешь, какой я себя отвратительной вижу и чувствую. Использованной.

Курт весь напрягается и притирается своим лицом к моему, сжимая в объятиях, сражаясь с принятием того, что меня действительно использовали.

— Сможешь, — не предполагает, а обещает, — С правильным...мужчиной. Он тебе докажет, что ты самая удивительная девушка, самая красивая и желанная.

— Не говори то, от чего тебе плохо, — тараторю, вытаскивая ладонь, чтобы схватить предплечье парня от переизбытка боли.

— Если тебе от этого лучше, то я буду говорить, — настаивает убитым тоном, — Меня тошнит, если хоть на миг представляю тебя с кем-то, это меня уничтожает, но я должен дать понять, что у тебя есть чудесное будущее.

— Курт, — кладу руку на его рот и морщусь, — Я устала. Прошу. Прекрати. Я не знаю почему мне так паршиво, когда паршиво тебе — не всегда, иногда я отключаюсь от этой связи, — но обычно мне ужасно хреново. Поэтому молчи. Не хочу тебя больше слышать и слушать.

Он не спорит, что ему несвойственно. Целует тыльную сторону ладони и закрывает рот, не роняя ни слова. Все также прижимает к себе, все также ненавязчиво внюхивается в волосы, и...мы засыпаем. Вместе. Так и не разлепившись.

За это я корю себя утром, когда разлепляю глаза от закрытия двери. Курт не попрощался, явно зная, что я буду недовольной. Ему хотелось сохранить нашу ночь, уйти на работу с теплым чувством, не с подавляющим комом от моих возможных жестоких речей. Уйти, зная, что я нахожусь в его постели, надеясь застать меня там же при возвращении. Я не знаю что чувствовать по этому поводу.

Лоб теплый. На градуснике 37.1. Горло першит. Группа поддержки откладывается. Маюсь над тем, звонить ли Биллу, пока ласкаю Стича, сидя на диване. Он ждет меня там, поэтому было бы грубо не предупредить. Но останавливаюсь на СМС. Стесняюсь тревожить входящим — ты не уйдешь от этих волнений в начале общения с мужчиной, который тебе нравится.

Кому: Билл.
«Привет. Я заболела. Всю ночь мучалась от температуры, а сейчас болит и горло. Не приеду на занятие. Надеюсь выздороветь до следующего».

Нажимаю на кнопку отправить. Курт сказал позвать Билла к нам, но я не стану. Если предложит сам — буду счастлива. А если нет — ничего, переживу этот день, бывали и хуже. Телефон, лежащий рядом с глоком, вибрирует. Нерешительно убираю блокировку и закусываю губу в улыбке.

От кого: Билл.
«Приеду сам. Напиши адрес. Если не хочешь быть со мной наедине в квартире — оставлю лекарства под дверью и уйду».

Он убьет меня своей бережливостью, серьезно. Я в припадке от заботы. Отправляю адрес и пару добавок в виде: «Не тревожься, я справлюсь, не надо ехать, не дай бог заразишься».

Но Билл не прислушивается. Приезжает уже через сорок минут. Я прячу пистолет в шкаф. Ну знаете...было бы странно, да?

— Бо, это что такое?

— Аааа...а что? А ты про что? Ой, как он тут оказался! Во-первых, на каком основании ты имеешь право указывать мной? И вообще...говоришь про меня — переводишь на себя!...

Раздается звонок. Я проверяю глазок. Он стоит там: красивый и...с цветами в руках. Нет, нет, нет, к такой встречи я не готова. Вся помятая, господи боже мой...

Щелкаю всеми замками поочередно и открываю. Он оглядывает меня в беспокойстве и сочувствии, пока я туплюсь в пол. В нос тут же просачивается запах уже полюбившегося парфюма, отчего на душе становится легче.

— Мышонок, — проговаривает, не переступая порог, — Совсем плохо, да?

— Ну, теперь я понимаю, что выгляжу отвратно, — неловко подшучиваю, перекатываясь на пятках, — Заходи, пожалуйста. Я не против.

— Ты не можешь выглядеть отвратно, Бо, — нежно отзывается, входя в квартиру и закрывая за собой дверь, — Всегда невероятно красивая мышка. Держи, чтобы не сомневалась.

Он протягивает составной букет средних размеров в дорогой обертке, и я краснею, бурча:

— Спасибо огромное. Не стоило, правда. Повода нет.

— Цветы без повода — моя обязанность, — просто отвечает, вылезая из ботинок и оглядывая квартиру.

О как заговорил...вау, мистер Картер, Вы украли мое сердце своими словами.

— Курт на работе? Не знает, что я здесь? — выведывает, снимая черный бомбер и оставаясь в сером худи.

— На работе, — скромно киваю, — Знает. Сам попросил тебя пригласить, чтобы проследить за моим состоянием.

— И чего не пригласила? — улыбается.

Ему определенно нравится, что нам не создают препятствий. Но препятствия создаются. Только не Куртом, а мной: собственнолично.

— Ты опередил, — привираю и шагаю на кухню, как бы зазывая мужчину вглубь жилища, — Хочешь чай?

От меня не ускользнуло, что он держит пакет, а там, вероятно, лекарства — траты смущают неприлично сильно.

— Садись давай, хозяюшка, — посмеивается, — Еще не хватало, чтобы ты меня обхаживала во время болезни. Опять дуришь.

— Ты постоянно это повторяешь, — ворчу, хотя ничуть не обижена.

— Что поделать, если мышка регулярно дурит, — дразнит, — Где у вас кружки?

— Здесь, —  распахиваю шкаф бежевого гарнитура, — Ты ненадолго?

Ставлю цветы в прозрачную вазу — прилагалась к квартире.

— Как разрешишь, — пожимает плечами, включая кран мойки, — Занятия АН отменились.

Я щурюсь и заползаю на высокий стул молочного цвета.

— Ты хотел сказать, что их отменил куратор?

Билл прикусывает губу, намыливая ладони средством для посуды. Я рвусь извиниться за то, что не провела его в ванную, но уже, вроде как, поздно, поэтому исключаю неловкий диалог, где меня назовут дурной.

— Разок нестрашно. За год не отменял ни одного: переносил только изредка, как тогда, при опоздании Ланкастер.

— Я негативно влияю.

— Мне двадцать четыре года, Бо, — безвредно подчеркивает, — А тебе восемнадцать.

— Не смущает разница в возрасте? — вздыхаю.

Мне, в целом, не привыкать. Кто бы знал, что меня будут обхаживать взрослые парни. Видимо я действую на них, как магнит. Некая ловушка. Что они во мне находят? Пытаюсь представить рядом с собой ровесника и негодую от реакции. Не подходит, не хочу. Вывод: скорее я к ним тянусь, а не наоборот.

— Немного смущала, — признается, щелкая чайник, — Пока Курта не встретил.

Я хмурюсь, когда Билл поворачивается, опираясь о столешницу и соединяя наши глаза.

— Поясни.

— Ну, — робеет, чего обычно не случается, — Ты, похоже, уже состояла во взрослых отношениях, — аккуратный подбор выражений, — Я имею в виду нормальных, с нормальным партнером. Поэтому я ничем особенным не занимаюсь. Ухаживаю за взрослой девушкой.

Окей, это было неожиданно. Я туплюсь в сторону цветов, ощущая внутреннее волнение. Вот так во взрослой жизни, да? Ты меняешь парней? Не то что бы я не была в курсе: лишь не размышляла о таких темах. Для меня существовал только Курт, я не сомневалась в том, что проведу с ним всю жизнь. В теории, в параллельной вселенной, где для меня есть понятие «секс»...что, если и Биллом не выйдет? Третьего к себе подпускать? Да с ума сойдешь...

— Поняла, — тихо отвечаю, — Теперь поняла.

— Квартира замечательная, — переводит тему, — Рад, что ты тут живешь.

Поверь, Билл, я была бы тоже рада, если бы не глок под стопкой нижнего белья.

— Да, Курт постарался, — не могу не отметить его заслугу, которая дается ему с невероятным трудом, — Он снимает. Раньше жили в Стелтоне. Час езды.

Хоть этим то я могу поделиться, ведь так?

— Знаю, ездил туда в мебельный магазин, — я молниеносно вспоминаю первую встречу с мистером Уилсоном.

Мебельный у нас и вправду обширный. Все там закупаются.

— Почему переехали?

Ну смотри, Курта преследовали братья Крегли — они что-то типа мафии. Там его пытали и приказали убить Сэма Дэвиса. Кто такой Сэм Дэвис? Ох, долго рассказывать! Сокращу. Он брат Джейка Дэвиса, а Курт с ним дрался, и между ними была вражда, потому что Джейк переспал с бывшей Курта. Еще не запутался? Слушай дальше: история закачаешься! Курт пристрелил Сэма, Джейк встал на путь мести, украл меня, изнасиловал, увез в Аттис на товарном поезде, держал в подвале, откуда Курт меня забрал, я долго лежала в больнице Ринси, и вот недавно вышла. Мы боимся возвращаться в родной город, страшимся нарваться на былые, как бы это описать...неприятности!

— Сменили обстановку, — жму плечами.

Браво! Оскар в студию! Занавес!

Билл слегка недоверчиво приподнимает брови, и все же не докапывается.

— Бридж хороший. Развивающийся, — чайник закипает, — Черный или зеленый?

— Черный, пожалуйста.

Он вытаскивает заварочные пакетики из коробки у индукционной плиты и наливает кипяток, помещая кружку на стойку через секунду. Я тянусь к ней, но мужчина командует:

— Нет. Пусть остынет. Ты пока меряешь температуру, — кивает на градусник и достает из пакета лекарства, — Это для горла, это для носа, если насморк появится. Это противовирусное — его пить обязательно, курсом, так быстрее вылечишься. Это сбивает температуру, а это алое, чтобы лицо остужать, когда горит.

Я шокировано пялюсь на выставленные предметы. Мы что...создаем свою аптеку? Это игра в фармацевтов? Он сейчас вручит белый медицинский халат?

— Билл, прости, конечно...но по-моему сейчас дуришь ты.

Он наклоняет голову, ворча:

— Не заставляй меня думать, что о тебе так не заботились.

— Заботились, — отзываюсь без промедлений, — Часто и много. Я просто...не воспринимаю это должны образом.

Он нежно улыбается, опираясь предплечьями на поверхность.

— Температура и лекарства, — повторяет, — Я жду.

Цокаю и нажимаю на кнопку электронного прибора, чтобы получить пиликающие предупреждение. Отодвигаю ворот домашней голубой футболки и вставляю градусник, не размашисто болтая ногой.

— Когда мы перешли к приказам, не подскажешь?

— С тех пор, как мышка начала вредничать, — посмеивается, дуя на свой горячий напиток.

— Я постоянно вредничаю, — перепроверяю, — Не устанешь?

— Нет, — легко отвечает, — Ты умная, за рамки не выйдешь — так кажется. А в мелочах — дури сколько влезет. Это мило. Что я за мужчина такой, если буду воспринимать такое в штыки, как пубертатный юнец?

В тайне я не в силах оторваться от его красоты, и все, чем занимается слабая часть мозга — любуется, да налюбоваться не может.

— Пока ты идеальный. Все не разгадаю: в чем подвох? — хмыкаю.

Прибор пищит, на экранчике показывает 37.2. Билл вздыхает и наливает в стакан воду из фильтра. Он вытаскивает пластинку противовирусных и скрипит фольгой.

— Пей, пожалуйста, — протягивает три таблетки, и я слушаюсь, — Есть подводные камни, конечно. Без них никуда.

— Например?

Умоляю, только не говори что-то, что разобьет картинку из аккуратно уложенных пазлов.

— Не люблю целоваться: девушки на это обижаются, — очевидно, ему не по себе от того, как я отреагирую, — Целуюсь, естественно, с любимым человеком хочется быть близко. Но делать это каждый час — не мое.

«Курт ласкает шею, переодически прикусывая кожу. Я впиваюсь в его плечи, тихо скуля: ему известно, что эта область делает меня обмякшей. Я тяну его к себе, свет от ночного фонаря играется на наших лицах, освещая тоненькой полоской пространство между тяжелыми выдохами.

— Почему ты такой? — шепчу, пока узел в животе вьет свои жгуты.

— Какой? — уточняет таким же шепотом, вкладывая в хриплый голос непомерное количество обожания.

— Делаешь все для моего удовольствия, готов целовать часами каждую часть тела, при это не прося ничего взамен.

В подтверждение Курт притягивается к новому поцелую, ненадолго запуская в мой рот язык, но с трепетом, а не страстью. Он отстраняется на сантиметр, говоря глаза в глаза:

— Мне нравится быть причиной, по которой тебе очень приятно, — чувственный, ранимый тон, — Так я знаю, что привношу в твою жизнь хоть что-то хорошее, хоть что-нибудь счастливое. Я не бесполезен. И мне правда потрясающе, когда потрясающе тебе, этому нет объяснения. Хочу целовать тебя вечно, ежесекундно. Мне не нужна моя жизнь, если в ней нет твоих губ. Люблю тебя, Беатрис. Так чертовски сильно люблю».

Я протираю лоб ладонью, разгоняя образы прошлого, и бормочу:

— Это нормально. Твои предпочтения, не более. Что-то еще?

Ненароком смотрю на губы мужчины и обнаруживаю, что его «подводный камень» меня вполне устраивает. Я не мечтаю о поцелуях с ним, как мечтала о поцелуях с Куртом. Я не ощущаю, что буду наслаждаться ими в той же степени. Только с Куртом мне было так чудесно. Но это ведь неплохо. Да и, вероятно, правильно: не испытывать импульса, плыть по глади. Размеренное течение — об этом шла речь моих размышлений?

— Ну, про рыбалку ты уже слышала, — пожимает плечами, — А так...нет. Я свои недостатки проработал.

Я все гоняю слова о поцелуях. Мне вдруг стало так холодно, как если бы все окна в квартире распахнулись. Я понимаю, что не встречу кого-то, с кем бы у меня возникла такая же крепкая связь, как с Куртом. Я не должна хотеть такой связи вновь, но...это возносило меня куда-то, где не было ничего, кроме счастья.

Позже такая любовь обернулась мне боком. Стоит почаще напоминать себе об этом. Итак часто напоминаю. Видимо, придется усилить оборону.

И я уже не люблю Курта.

Я его не люблю.

Хватит.

— Пойдем покажу комнаты, — смещаю ракурс, — А потом...посмотрим фильм?

— Мультфильм? — поправляет с улыбкой.

— Ммм, что насчет продолжения монстров? Про университет? — слажу со стула.

— Договорились, — кивает, — Или поспишь. Сон важен при болезни.

Я шурую в свою спальню, пропуская Билла вперед взмахом руки.

— Не исключаю, что поведу себя невежливо и вырублюсь. Вот тут я живу.

Мужчина осматривает помещение. Его не интересует интерьер в целом. Он словно ищет глазами зацепки. Какие-то безделушки, способные рассказать обо мне больше. Не находит. Я не разбирала свои коробки: они так и стоят на балконе. У нас с Куртом времени не хватает. Я его не тороплю, потому что сама ленюсь. В этом мы похожи: не задалбываем друг друга по бытовым пустякам. Поддерживаем порядок, но если невмоготу — можем спокойно забить на грязную посуду. Я чувствовала комфорт, касательно этих нюансов. Он не требовал от меня покладистости, а оттого и было желание убираться. Когда тебе не указывают, ты сам рад быть инициативным.

Однако у меня имеются и другие мысли. Будто Курт не разбирает эти коробки, потому что знает, что скоро они испарятся отсюда вместе со мной. Мы решили прожить вместе еще пару месяцев, которые наверняка затянутся до осени — так ощущается. Поэтому я его не понимаю.

— Вы с Куртом вместе спите? — спрашивает без давления и подтекстов.

— Нет, у него своя спальня, — мотаю подбородком, — Туда не поведу. Неправильно это.

— Конечно, — сразу соглашается, — Не надо.

Я позволяю рассмотреть ванную и туалет, где идеальная чистота. Хоть я и говорила, что мы в чем-то ленимся, с момента переезда сюда Курт убирается по вечерам, не пропуская ни одного дня. Моет посуду, заряжает нашу стирку, развешивает вещи — даже мои носки. С нижним бельем я справляюсь сама. Было бы стыдно, если бы он занимался подобным. И все равно: меня регулярно встречает стопка чистых вещей. Курт собирает их с сушилки и безмолвно оставляет на комоде в гостиной — аккуратно уложенными. Из раза в раз моя челюсть смыкается от этого жеста, а в груди что-то ноет, но я не знаю как истолковывать суть данных чувств.

Мы с Биллом устраиваемся на диване, где подключаем вай-фай к телевизору. Спустя сорок минут мультфильма, так получается, что наши руки находятся очень близко. Я робко провожу по запястью. Он не убирает, не прекращает контакт. Нас уже не волнует экран. Билл поворачивает голову, внимательно смотря за моими действиями, и произносит уверенне, чем раньше:

— Ты можешь лечь ко мне, если хочешь. Подложу подушку.

Я жую нижнюю губу и робко киваю, прикладывая щеку к подушке на его коленях. Билл поправляет плед, натягивая его до моих плеч, и обнимает меня одним предплечьем. Его ладонь свисает напротив живота, и вот так все происходит: мы не произносим ни слова, поочередно поглаживая руки друг друга кончиками пальцем в самом нежном жесте. Звук телевизора ненавязчив, как и бархатный тембр, который прерывает молчание под конец мультфильма.

— Я еще не чувствовал себя так.

— Как? — шепчу.

— Правильно, — тоже шепчет.

После наши руки переплетаются без всякого стеснения. Билл заправляет мои волосы за ухо, открывая себе обзор, как он любит делать. Я не прячусь. Мне незачем.

— Хорошее чувство, — тихо отзываюсь, — Но об него легко обжечься.

— Понимаю. Но думать об этом не хочу.

Мужчина уходит в полшестого. Мы не обнимаемся. Договорились не спешить, а потому следуем плану.

Курт появляется вовремя. Я неловко прижимаюсь к стене, глядя, как он устало снимает куртку, а затем...застывает. Делает еще один вдох и приобретает пустой взгляд. Одеколон Билла. Конечно.

В нем ломается то, что еще хоть как-то сохраняло равновесие, при виде цветов. А я все стою в молчании, не веря, что эта ситуация действительно происходит с нами.

«— Я тебя никому не отдам, — произносит гравием, переходя касанием от щеки к горлу, — Ты моя. Так есть и так будет.

Он отчаянно ищет во мне заверения, конкретно сейчас ему не нравится мой игривый настрой.

— Никто, кроме тебя, — обещаю, — Один ты. Я люблю тебя.

Он подхватывает меня под бедра, унося от стены, шагая в спальню по лестнице, тяжело дыша от моих поцелуев на грани челюсти.

— Опять хочешь трахнуть мое сердце из-за признания? — подшучиваю и вскрикиваю, когда он кидает меня на кровать и нависает сверху.

— Да, — отвечает абсолютно бредово, резво стягивая с меня нижнее белье и расстегивая молнию своих джинсов, — И меня раздражает, что я не могу».

Курт ослабляет галстук, шагая в ванную, чтобы помыть руки. Мы так и не сказали друг другу что-либо. Он выгулял Стича, сделал ужин на двоих, а потом ушел спать.

Я старалась думать о Билле, когда получала от него СМС, лежа в кровати. И у меня вышло, пусть и со сражением.

«...»
— К.