Тёмный Город.

Когда прошла неделя, Кевин ещё не пришёл в себя. Я не ходила в больницу каждый день, как Фил, но я думала о нём постоянно: когда спала, просыпалась, чистила зубы, шла в школу, сидела на уроках, в столовой, и перед сном - постоянно. Я ждала, что однажды, пока я буду сидеть в столовой с Грейс, двери громко распахнутся, все сидящие обернуться, чтобы посмотреть, кого притащила судьба с таким громким грохотом, и я, посмотрев на вход, увижу Фила, счастливого, который громко объявит что-то вроде: "Кевин Батлер пришёл в себя!". Тогда вся футбольная команда, я и Грейс, Рэй, Джесс и другие ребята, а может даже и некоторые учителя соскочат со своих стульев и огромная толпа понесётся в больницу. Мы заполоним весь коридор так, что не будет прохода, люди будут оборачиваться, а врачи ворчать, потом приедет полиция, чтобы разогнать нас, но тоже встанет в эту толпу, и тогда, из двести двадцать третей палаты выйдет Кевин с таким лицом, будто он совсем не удивлён видеть нас. Джесс будет готова запрыгнуть ему на руки, Фил сам не застесняется поцеловать его в щёку, я скажу пару дружеских насмешливых слов, улыбаясь, как дурочка, его семья зарыдает от счастья, и все будут долго рассказывать ему, как многое он пропустил. Он будет счастлив, и от этого счастливыми станут все вокруг.

Но пока этого не происходило, и я каждый вечер запиралась в своей комнате, рыдая в подушку. Серьёзно, моё лицо покрылось красными пятнами, глаза стали красными, и под ними появились мешки. Я стала похожа на девочку из фильма ужасов. Я больше не была симпатичной, но это меня совсем не волновало, как не волновало и то, что Тони целую неделю не звонил мне. Он был занят, как и мой отец. Они нашли необъяснимую улику. Тщательно проверив следы, проведя кучу анализов, отправив мазок краски, которым был сделан знак "А", они ещё раз убедились в том, что это никто иной, как маньяк, решивший снова дать знать о себе. Но вот, что было странно: знака не было весь день, его не было ровно до тех пор, пока Кевин не зашёл в столовую своего дома. Неужели убийца отказывается от своих принципов и убивает, не предупредив заранее?

Полиция построила кучу догадок о том, что маньяк мог специально только лишь ранить Кевина, как когда-то Мэтьюза. Но порезы рядом с сердцем Кевина говорили лишь о том, что его действительно хотели убить. Чем ему не угодил обычный мальчик? Всё просто, решили люди, Кевин выступил на школьной конференции с речью об объединении жителей Тенебриса. Теперь в нашем городе нельзя даже заикаться об этом? Неужели теперь он отомстит всем, кто готов идти против него.

Я долго не могла понять, могу ли теперь я покинуть город или хотя бы не ходить в школу, раз убийца сам нарушил свой уговор. Я ничего не могла понять. Я долго боялась всего этого. Ночью мне снились кошмары, иногда я просыпалачь посередине ночи с криками о том, что чувствую, как на меня смотрит маньяк, теперь я дрожала при виде буквы "А", я боялась всего, мне действительно было страшно, я и не замечала, как начинала сходить с ума.

В один из пасмурных дней, когда солнце нарочно скрылось за тучами, по улице разбежался серый туман, а ветер бушевал сильнее, чем обычно. В школе с Грейс мы строили свои догадки.

- То, что маньяк разозлился на Кева из-за его речи, это понятно, - сказала я. - Но тогда, он должен был лишь ранить его, поэтому Кевин выживет. Помнишь, как Метьюз разозлил его? Он ведь сделал так же, только ранил его, Юз ведь не умер.

Грейс только слушала меня, поедая свой банановый пудинг, который ненавидела с самого детства. Я не обратила внимания на то, как быстро она отказалась от детской привычки. Серьёзно, у нас не было желания обращать внимания на такие мелочи.

- Надеюсь, - прошептал она. - Он будет жить.

- Конечно, будет, - уверила её я.

- Белл, - она посмотрела на меня своим привычным взглядом, он говорил, что она намного мудрее меня, она знает всё, что будет наперёд. - Всё будет хорошо.

Она была уже пятым человеком по счёту, который говорит мне, что всё наладится. И она была пятым человеком по счёту, словам которого я не спешила верить.

- Сходим сегодня к нему в больницу? - предложила Грейс.

- Да, - улыбнулась я. - Я давно там не была.

- Я была там три дня назад, - сказала Грейс.

- А я вчера.

- Хорошо, буду ждать тебя после уроков на школьном дворе, - она быстро скидала еду на поднос, вытерла слезу, прокатившуюся по щеке, и поспешила уйти.

Что-то волновало её, я чувствовала, какие сомнения бушуют у неё внутри, чувствовала каждый её тяжёлый вздох, я даже слышала ход её мыслей. У неё всё было плохо. Не спрашиваете, чем вызваны её переживания, я не знаю, хоть и была её подругой, и поверьте, будь вы её другом, вы не знали бы так же. Но вы узнаете скоро. Ответы на многие вопросы найдутся, я обещаю.

Пятым уроком была химия. Химия стала тем самым предметом, который я прогуливала теперь постоянно. В этом кабинете напрягало абсолютно всё: кресло мистера Келли, которое он купил, когда получил повышение, пустая парта Кевина, за которой когда-то мы сидели с ним вместе, такая же пустая парта, за которой сидел Генри Абердин, третья жертва убийцы. Помнится мне, были времена, когда в кабинете химии меня напрягало лишь то, что мистер Келли может в любую минуту попросить меня составить уравнение реакции, в которых я никогда не была сильна, или то, что он абсолютно в любое время может устроить контрольную, собрать тетради с домашним заданием или даже позвонить моему отцу, когда снова заметит, что мы с Кевином смеёмся на уроках. Так странно. Времена пронеслись так быстро. Теперь я боюсь совсем других вещей.

Я могла прогуливать химию абсолютно в любом месте школы, ко мне никто бы не имел претензий. Все, казалось, смирились с тем, что в этот кабинет я больше не зайду никогда. Я села на школьное окно, забросив ноги на подоконник. Теперь сорок пять минут я проведу за тем, что буду листать ленту в инстаграме, проверять обновления в других сетях, чатиться с Эрикой, или может мне будет не так уж и лень списать домашнее по французскому.

Но я не сделала ничего из намеченного. По коридору шёл Фил, усталый и сонный. Он смотрел в пол, стараясь избегать встречи взглядом с кем-то из ребят. Я прекрасно знаю, почему люди наклоняют голову - боятся показать людям свои слёзы. Он шёл, шатаясь, иногда натыкаясь на железные шкафчики, наверное, опять выпил пару бутылок пива перед сном. В любом случае, он был таким же слабым, какой стала и я. Впервые в жизни я видела, как ломается человек.

Он остановился возле своего шкафчика, хотел открыть его, но заметил меня. Я неуклюже махнула ему рукой в знак приветствия. Он он не ответил, он просто умчался, громко стукнув дверью мужского туалета, в который забежал.

Игнорирование, пожалуй, одна из самых тяжёлых вещей, которая может причинить человеку боль. Я хотела не пойти за ним, в конце концов, мне тоже было плохо, я так же, как и он нуждалась в утешении, в словах, что всё будет отлично. Я не считала себя обязанной бежать за ним, утешать и говорить то, во что не верила сама, и я не собиралась делать этого лишь потому, что видела, как ему плохо.

Мне хватило двух минут, а может и того меньше, и меня уже ноги сами несли в мужской туалет. Было что-то такое, что заставляло меня снова поднимать эту тему, о которой я предпочитала молчать.

Я слегка приоткрыла двери, она заскрипела, и Фил обернулся, чтобы увидеть меня. Он сидел на полу, не прыгал в истерике, не рыдал, не собирался выпрыгнуть со второго этажа, а просто смотрел в одну точку.

Я молча присела рядом с ним. Наверное, надо было что-то сказать, но я не умею подбирать слов, поэтому мы просто молча сидели с такими лицами, будто нас насильно заставляют находиться рядом.

- Ему стало хуже, - вдруг сказал Фил. - Врачи говорят, что шансов меньше.

Будто насквозь его слова прошлись дрожью по коже.

- Но это не значит, - прошептала я. - Что их теперь нет.

- Знаешь, что говорит главврач. Он говорит, что в этом виноват не Кевин, не врачи и не медсёстры. Ему стало хуже, потому что кто-то подсыпал в капельницу лёгкое снотворное.

- Что?

- Его отравили, Белл. Его кровь теперь заражена.

Становилось всё хуже и хуже, и каждое слово Фила мне хотелось опровергнуть, хотелось крикнуть ему в лицо, что он не прав, что всё, о чём он рассказывает - наглая ложь.

- Убийце нельзя было допустить, чтобы единственный свидетель выжил, - сказал он. - Кто, кроме него мог сделать это?

У меня начинала кружиться голова. Это уже не новшество, что у меня проблемы со здоровьем, но такой боли я ещё не испытывала. Будто кто-то пинал меня, но это сравнительно ничтожно по сравнению с тем, что творится в моём сердце.

По щеке прокатились слёзы, я ждала, когда Фил, заметя это, скажет мне, что всё будет хорошо, но он молчал. Я взглянула на него и увидела в чём дело: он сам впервые дал волю слезам.

Я помню, что в детстве, когда мальчики падали с велосипедов или теряли свой новый футбольный мяч, домой они уходили все в слезах. После драк с друзьями, поломки первого в своей жизни скейта, потери самой лучшей машинки из коллекции игрушек или нехватки денег на такую нужную жвачку любой ребёнок мог бы расплакаться, но не Фил Николсон. Я вспоминаю всю свою жизнь и ни припоминаю ни единого дня, когда видела слёзы этого человека. Только лишь в том мужском туалете, когда он терял лучшего друга.

- Фил, - неловко прошептала я.

- Я просто, - сказал он, будто хотел оправдать себя в моих глазах. - Я просто боюсь, что это конец.

- Я тоже, - закивала я.

- Просто Кевин - это единственное, что осталось у меня.

- Ты меня сейчас очень обидел, - с некой иронией произнесла я.

- Просто ты немного другое, - без оправданий сказал он. - Кевин мой лучший друг с детства, это гораздо сильней, чем дружба с тобой.

- Знаешь, - улыбнулась я. - Лучше молчи.

Он слегка засмеялся. Удивительно, как даже в самые плохие времена мы находили в себе силы, чтобы улыбнуться. Но самое удивительное то, что наши улыбки и правда были искренними.

- Не обижайся, Белл, ты самая классная девушка во всём Тенебрисе.

- Вау, - улыбнулась я. - Тенебрис не такой уж и большой город.

- Во всём мире.

- Не надо делать мне одолжений.

- Это не одолжение, - улыбнулся он. - Я понял это давно.

Я посмотрела на него и не смогла скрыть улыбку. Почему он никогда не говорил этого раньше? Если бы он только мог знать, насколько мне приятно слышать это именно от него.

- Я не обижаюсь, - сказала я. - Я всё понимаю. Эрику я тоже люблю больше, чем тебя.

И мы снова засмеялись. Когда-то давно мы любили с Эрикой, Филом и Кевином прогуливать уроки в туалете. Мы собирались и в мужских, и в женских, шутили, смеялись, строили планы. Оглядев комнату по сторонам, я вспомнила, как Эр подкрашивала ресницы, пока Фил выдувал серый дым сигарет в открытую форточку, Кевин дописывал домашку по химии, а я зависала в телефоне, подыскивая себе в интернет-магазине новые кроссовки.

Сейчас нас стало меньше, и в этом самом туалете сидим мы вдвоём, и будто бы ничего не осталось с того безмятежного времени. Но даже сейчас мы смеёмся, нам по-прежнему хорошо, и мы до сих пор молоды, красивы и живы.

- Помнишь, как Кевин выпрыгивал из этого окна, когда не хотел идти на физику? - показал на форточку Фил.

- Такое было? - улыбнулась я. - Я только помню, как он случайно выбил окно в школе, когда мы были в седьмом классе.

- Да, и тогда он сказал, что это от грозы.

- Самое смешное, что ему поверили.

Смех пробежался по всей маленькой комнате. Впервые, мне казалось, что я начала что-то чувствовать. С одной стороны неизмерное веселье, а с другой грусть и страх за то, что все эти истории станут скоро воспоминаниями, и мы, может, больше никогда не будем свидетелями того, как этот парень сотворит что-то ещё не менее безбашенное и смешное.

Двери в уборную комнату открылись, и на пороге оказался Оливер Робин. Он хоть и является нашим сверстником, но на самом деле кажется, что между нами разница в два года. У него до сих пор не выступает щетина, мышцы не развиты совсем, его круглое лицо совсем как у ребёнка заставляет людей думать, будто ему далеко не семнадцать лет.

- Так приятно, - вошёл он в комнату, закрыв за собой дверь, - видеть, как ты, Николсон, мучаешься, пока твой друг в больнице.

- Что ты сказал, - руки Фила сжались в кулак.

Оливер нелепо улыбнулся, показав свои острые зубы.

- Говорят, что каждого человека ждёт расплата, - сказал он. - Наконец-то, она достигла и вас с Батлером.

Фил соскочил с холодного пола, в считанные секунды подлетел к этому парню, схватил его за край рубашки, и крепко сжимая кулак, собрался сделать первый удар.

- Подожди, - подлетела я к ним. - Стой же!

- Отойди, Белл, - приказал мой друг. - Не видишь, этот мальчик оскорбляет моего брата.

- Давай, побей меня, - улыбнулся Оливер, - если ты слишком мало испортил мне жизнь.

- Что? - удивился Фил. - Что я сделал тебе?

- Ты даже не помнишь, - так же скаля зубы, ответил Робин. - Это ведь вы несколько лет подряд распускали про меня в школе слухи, что я гей, вы гнобили меня и в начальной, и в средней школе. Почему я постоянно подвергался вашим шуткам? Или что, вы с Батлером решили, раз в старшей школе оставили меня в покое, то я могу так просто вам это простить? Все те шесть лет, когда я шёл в школу, боясь встретить вас на перемене? Вы может и забыли, но некоторые ребята помнят до сих пор, и даже сейчас я иногда слышу, как меня называют геем.

- Фил, - сказала я. - Просто пошли.

Мой друг отпустил Оливера, не сказав ему ни слова. Я и не ждала, что он извинится или что-то вроде того. К тому же, будь я на месте Фила, отреагировала бы так же.

- Тебя всё равно называли бы геем, - буркнул Фил. - Не мы, так кто-нибудь другой изводил бы тебя в начальной школе.

- Почему ты настолько жалок, что даже не можешь признать своих ошибок?

- Почему ты настолько жалок, что не подходил ко мне раньше и не высказывал свою злость. Почему выбираешь именно этот день, когда мне и без того паршиво? Думаешь, раз мне плохо, я стал более уязвим?

Оливер опустил глаза к полу.

- Всё равно, если Батлер умрёт, я никогда не посочувствую тебе. Скорее, я буду даже рад.

Мгновение, и всё переворачивается в моих глазах. Фил набрасывается на Оливера, когда они оказываются слишком близко друг к другу. Кажется, будто в драку вступил выпускник и ученик средних классов. Оливер падает на пол быстро.

- Фил! - выкрикиваю я, пытаясь, оттащить его от мальчишки.

Он будто не слышит меня и продолжает наносить удары, его кулак покрывается кровью, лицо Оливера покрывается кровью, кафельный холодный пол тоже. Оливер даже не сопротивляется, ему будто даже приятно, что он вывел из себя своего давнего обидчика.

- Пожалуйста, Фил! - я пытаюсь унять его тем, что сама начинаю бить в плечо.

Присев рядом с Оливером, я угождаю коленом в алую кровь, но не обращаю на это внимания.

Я помню первую драку, которую увидела за школьным двором. Мой брат точно так же, со всей яростью, избивал Алекса, что вся трава в радиусе одного метра окрасилась в красный цвет.

- Хватит, Фил! - вновь кричу я, не замечая, что начинаю рыдать.

Только подоспевшие учителя оттащили ребят друг от друга, они увели Фила в кабинет директора, а Оливера в медпункт, меня отправили вместе с Филом отбывать наказание после уроков за то, что я прогуливала уроки. Мы с Филом сидели недалеко друг от друга, как в старые времена. По-моему, прошло уже месяца три, как мы не заходили в кабинет мистера Боната, который вёл физику.

- Фил, - позвала я его.

Он посмотрел на меня грустным взглядом.

- Этот парень, Оливер, он же не просто так ненавидит вас.

- Ты его защищаешь?

Лицо Фила исказилось, будо я была предателем. Это ясно, сейчас он готов дать отпор всем, кто имеет хоть малейшие мысли против Кевина.

- Я сама была не против сломать ему нос, когда он сказал это, - ответила я с какой-то строгостью в голосе, с какой обычно учителя объясняют ученикам тему урока. - Но у него есть своё оправдание.

- Разве?

- В начальных классах у него умер любимый пёс. Вы с Филом увидели его рыдающим на футбольном поле и рассказали всем, что Оливер рыдает как девчонка.

- Ты это помнишь? - удивился Фил.

- Да, потому что тогда я узнала, какими вы можете быть по отношению к слабым.

- Но мы не знали об этом.

- Ему это не объяснить, он помнит только, что вы изводили его в самый первый сложный период его жизни.

Я зашёлкнула ручку, давая знать Филу, что пора собираться уходить, потому что Баната нет уже пятнадцать минут.

- Пойдём, - сказала я. - В больнице, наверное, Грейс уже ждёт нас.

Он медленно поднялся с парты, сложил всё в рюкзак и слегка помедлил, сверяя время на телефоне с настенными часами.

- Не медли, ты же не хочешь сидеть здесь ещё двадцать минут?

- Разве тебе можно ходить одной по городу?

- Мне семнадцать, конечно можно, - я улыбнулась. - Пока отец думает, что я в школе, мы можем успеть многое в больнице. Я ни разу не заходила к Кевину в палату, и хочу сделать это сегодня.

- Тогда давай поспешим.

На улице разыгрался дождь. Мы выбежали на школьный двор, пробежав под высокими деревьями.

- Если бежать быстро, - сказал Фил. - То мы не успеем замёрзнуть.

- Я не умею бегать быстро, - улыбаясь, сказала я громче обычного.

Он протянул мне руку, за которою я взяла его. Это было в какой-то степени прекрасно бежать по лужам города, не успевая за Филом. Пока он сжимал мою ладонь в своей, наши сердца пульсировали в унисон. Я даже могла это слышать. Мы иногда останавливались под крышами некоторых зданий, смеясь, будто у нас всё хорошо. Где-то внутри сердца заново разжигался огонь. Пять минут самого лёгкого бега в моей жизни, пять минут за руку с Филом, пять минут, что мы укрывались одной ветровкой, растянулись надолго. И в больницу мы вбежали со счастливыми лицами. Мокрые, совсем как из душа, замёрзшие, будто на улице зима.

Грейс уже сидела на больничных стульях, уставившись в одну точку. Меня всегда пугало, когда люди забывались во времени смотря куда-то. Обычно, они рассуждают, думают или просто останавливаются, как будто устали от чего-то.

- Эй, - я подбежала к ней, пока Фил прошёл дальше по коридору в направлении комнаты, где лежал Кев. - Ты давно тут сидишь?

Она отрицательно махнула головой, что-то пробормотав вроде того, что собирается сидеть здесь ещё как минимум до вечера.

Меня безумно пугал её вид. Она выглядела так, будто только что узнала о чём-то очень и очень плохом.

- Что-то с Кевином? - вырвалось у меня.

- Идёт подготовка к операции по переливанию крови, - вместо неё ответил Фил. - Я уже был там, меня не пустили.

Я позвонила отцу в участок, предупредить, что он может не заезжать за мной в школу, а в больниц ехать не имеет смысла, так как я жду возможности посетить друга. Как и требовалось ожидать, он был недоволен моим очередным отречением от правил. Сквозь телефонную трубку я слышала, как сжимаются в кулак его пальцы, напрягается лицо и он уже искоса смотрит на Тони, который чем-то не угодил ему. Но меня совсем не волновало это. Совсем скоро отец должен был понять, что от меня нельзя было ожидать чего-то другого. В конце концов, я знала, что делаю и уже была в силах нести ответственность сама за себя.

- Они принесли свои приборы, - прошептал Фил.

Он примкнули к окну, ведущему в палату, где лежало обездвиженное тело его лучшего друга.

Я встала рядом.

Сквозь стекло можно было заметить, как проступает пот у врача, как напрягаются медсёстры, как рыдающая мама Кевина тихо что-то шепчет про себя, в надежде, что сыну станет лучше. Всё так пугало. По коже бегали муражки. И казалось, весь мир сошёлся на жизни и смерти одного человека.

Скальпель, вата, пинцет, переливание крови. Когда со слезами на глазах стоишь в парах шагах от операции, от которой решается дальнейшая жизнь сразу нескольких людей, внутри сжимается всё.

Это всё заняло семь минут, но казалось прошла вечность. В какой-то момент я начала различать слова, которые говорит врач.

- Скальпель.

И худенькая медсестра суёт ему в руку какой-то длинный прибор с тонкими ручками.

- Зажим.

И к нему в руки попадает что-то покрупнее.

Кажется, всё идёт ладно. Сердце успокаивается и разум снова приобретает привычное здравие. Но вот главврач командует, что нужно работать быстрее. Темп работы увеличивается и теперь идёт в дело прибор для откачки.

Раз удар. Действия нет. Второй. Третий. Четвёртый. На пятый у меня самой всё мутнеет, и дышать становится практически невозможно.

Я стою за стеклом, но отчётливо слышу, как произносят:

- Время смерти пять часов двадцать четыре минуты.