Тёмный Город.

А после того, как в доме Дебби Бэй не осталось ни одной кошки, наступил март. Зима закончилась, а вместе с ней закончились и убийства. Оставшиеся два дня февраля в городе ничего не происходило. С наступлением весны тишина и спокойствие продолжились, всё было тихо, всё было спокойно, знаков не было, убийств тоже не было. Маньяк скрылся из города, так все решили. Понемногу из домов начали вылезать люди, по вечерам снова можно было встретить подростков, что гуляли и курили в отдалённых местах, в школе возобновились уроки, магазины и прилавки продолжили свою работу, родители стали выпускать детей на улицу, а мне снова разрешалось ходить в школу и из неё одной. Но никто не перестал запирать дома на замок, никто не отключил сигнализацию, никто из тех, кто уехал из города не вернулся. Мы не досчитались ста пятидесяти человек, и только трое из них были мертвы. Единственное место, где продолжались споры и выдвигались теории, был участок. Я до сих пор иногда заходила к отцу на работу. Обычно, он был тихим и спокойным, порой, он связывался с шерифами из соседних городов, спрашивая, не появился ли маньяк на улицах их городов. Но его нигде не было, он исчез так же неожиданно, как и появился. Осталась от него лишь глупая история о том, что призрак Алекса Самитьера обрёл, наконец, свой покой.

К тому времени, как всё утихло, мы с друзьями вернулись к периодическим розыграшам, которые устраивали иногда в школе. Близился фестиваль танцев, который проводился каждый год. Его суть заключалась в том, что на сцену выходили дети, которые якобы сами придумали танец, но все сидящие в зале знали, что эти самые дети брали свои номера в интернете. На самом деле, в зале в основном сидели взрослые и подростки, никогда не было никого, кто бы ещё не достиг возраста одиннадцати лет. Нам это играло на руку, потому что розыгрыш, который придумали мы, был не детским. Хотя, если быть честной, то нас вряд ли бы остановили дети, мы души не чаяли в своём розыгрыше и больше всего нам хотелось воплотить его в жизнь.

Мы строили свои планы в школе на перемене или когда сидели в столовой. В один день, когда наша четвёрка – Фил, Кевин, Эрика и я – сидела в столовой, мы столкнулись с серьёзными проблемами, которые могут помешать нам.

— Вы в курсе, что нужно имя, которое официально числится, как житель Тенебриса, — говорила Эрика не очень оптимистичным тоном. — Вы ничего толком не придумали. Кто из вас будет записываться на конкурс?

Мы действительно ничего толком не продумали, но у нас был план, а если он у нас есть, значит он обязательно исполнится.

— Надо бы найти того, кто будет не против, — сказал Кев.

— И обречь его на кучу неприятностей?

— Да ладно, это обычная шутка, люди поймут.

— Люди поймут, что вы идиоты.

— Здесь слишком скучно, нужно сделать что-то, чтобы скрасить это, — сказала я.

— Я не принимаю в этом участие, — сразу объявил Рэй, который будто совершенно случайно оказался рядом с нами.

— Впрочем, как и всегда, — наигранно закатил глаза Фил, насколько я знаю, для него или для Кевина никогда не было важно его присутствие.

Рэй Паттерсон, по своей сущности, спокойная личность. Наверное, самый отчаянный и сумасшедший поступок его жизни – смешивание красок не в специальной палитре, а сразу в баночке из-под гуаши.

— В общем, — сказал Кевин. — Мы должны что-то придумать.

И они ушли за стол, где всегда обедали – за стол футболистов. Один раз, когда Эрика заболела, а Грейс ушла на соревнование по биологии, мне не с кем было сесть в столовой за стол, тогда Кевин и Фил позвали меня к ним, и об этом случае я стараюсь не вспоминать. Куча неопрятных ребят уминали еду, постоянно роняя её, вульгарно шутили и громко кричали. Кроме того, почти каждый считал должным пустить ко мне в адрес одну или две шутки, на которую я не каждый раз могла найти ответ.

— Почему вам в голову постоянно приходит какой-то бред? — пробубнила Эрика. И я только в этот момент поняла, что она не довольна нашей идеей.

— Брось, это же весело.

Она почти всегда была неумолимой. Мне часто приходилось подчиняться её вспышкам, (вспомнить хотя бы, как она уговорила меня постричь волосы), но в этот раз, не знаю даже как, она всё-таки сдалась и вопреки своим стереотипам, согласилась устраивать розыгрыш вместе с нами. Я в тот вечер была в доме Браунов, я сидела вместе с Калебом и пыталась помочь ему сделать домашнее задание по алгебре. Его родители сказали, что заплатят мне на пять долларов больше, если я объясню ему то, что он не понимал в школе. Я согласилась, не потому, что хотела получить лишний доллар, а потому что к семейству Браунов я относилась с уважением, они нравились мне хотя бы потому, что доверяли мне своего ребёнка. Правда, в алгебре я была не сильна, поэтому вместо того, чтобы учить Калеба, я позвонила Эрике, прося её заняться этой работой.

— Никогда не думал, что ты такая тупая, — засмеялся Калеб.

— Я не повторяла эту тему больше пяти лет, а ты забыл всё после двух часов.

— Я её не слушал, так что это простительно.

Порой мне было тяжело спорить с Калебом. Я могла бы поставить на место своего сверстника, но не десятилетнего ребёнка, который не каждый раз понимал мои шутки.

— Я не тупая, Калеб. Да, не умная, но и не тупая.

— Так ты себя утешаешь? — засмеялось маленькое чудовище.

— Ещё слово, и я откажусь быть твоей няней, тогда на моё место возьмут Ронни Куна и оставшееся свободное время у тебя уйдёт на то, что ты будешь изучать математику.

Когда я только начала работать в доме Браунов, я почти каждый день слышала рассказы Калеба о его бывшем гувернёре Ронни. Я знала его, как полноватого парня, с безумно белыми волосами и большим носом. Он был старше меня на год, но уже выглядел на сорок лет. У него не было морщин или залысин, он просто одевался так, будто родился в прошлом веке, а его причёски напоминали всем былые времена, когда ещё никто не знал о цветных телевизорах и соцсетях. К тому же он был полной занудой, все его шутки сходились к тому, что над ними либо не смеялись вообще, либо смеялись только из жалости. И дело даже не в том, что у него были неинтересные истории, а в том, что он просто не умел их рассказывать. Могу поставить сто долларов на то, что ту же самую историю мог бы рассказать, например, Кевин и никто бы не смог не улыбнуться, все бы смеялись громче метеоритного взрыва, потому что Кевин умел это делать, а Ронни нет. Так вот, Калеб постоянно рассказывал мне о том, как ему приходилось играть в прятки с Ронни, и как это было скучно, как Ронни не умел играть в приставку, как он тщетно объяснял ему таблицу умножения, тогда я начала рассказывать Калебу о тех историях, что происходили с ним в школе, и так получилось, что, благодаря этому, мы нашли с десятилетним мальчиком общий язык. Наверное, поэтому я считала свою работу в доме Браунов  лучшей работой всех времён и народов.

— Ладно, ты не тупая, ты умная, ты очень умная, умнее всех, — начал Калеб с неким сарказмом.

— Успокойся.

— А когда мне исполнится одиннадцать и мне не будет нужна няня, мы будем и дальше дружить? — вдруг спросил мой маленький приятель.

— Тебе ещё год ждать одиннадцатилетия.

— Это будет совсем скоро, осталось меньше года. Так ты будешь приходить ко мне?

— Какой смысл, если мне не будут платить? — улыбнулась я.

К счастью, Калеб знал, как отличить сарказм от правды, это, кстати, я его научила.

— Да, мы будем дружить, — потом сказала я. — И с Ронни Куном тоже будем.

— А с ним обязательно?

Я не ответила, потому что к этому моменту уже пришла Эрика. Она не сразу поняла, почему мы слегка смеёмся, поэтому решила, что дело в её новой кепке. Это была обычная джинсовая кепка, у которой слегка болталась какая-то штука, название которой не знала даже она сама.

— Это лучше, чем твоё новогоднее платье в седьмом классе, — в конце концов сказала она. Но этим она рассмешила меня только больше. На самом деле, я никогда не смеялась над её одеждой, потому что она у неё действительно была хорошей. Бывало, что я завидовала её новой блузке или рубашке. Бывало, я просила её совета в выборе новой кофте тёмного цвета. И я никогда не смеялась над её выбором одежды, потому что он просто-напросто не смешил меня. 

Она прошла в дом и ближайщие тридцать минут пыталась объяснить Калебу материал по алгебре. Это правда было сложно, учитывая то, что Калеб совсем не тот ребёнок, который может что-то запомнить, если не заинтересован в этом. Всё это время я переписывалась с Грейс, а Эрика ворчала, что я спихиваю на неё свои обязанности.

— Я отдам тебе пять долларов, — утешила её я.

— Думаешь, мне так нужны твои пять долларов? — она косо посмотрела на меня.

— На них ты сможешь купить журнал или ещё что-нибудь.

— Какой в этом смысл, если Калеб всё равно ничего не понимает.

Мы ещё немного сидели, пока у Калеба не получилось, наконец-таки, решить первый пример из учебника по алгебре, а затем второй и третий. У Эрики, казалось, открылось второе дыхание от этого.

— Ты выглядишь такой счастливой, — сказала я. — Может, тебе стоит подумать о карьере учителя?

— Я буду визажистом, это уже решено, — ответила она то, что отвечала всем, когда кто-то советовал ей какую-либо профессию.

Она дала Калебу номер из учебника и сказала, чтобы он его решал. Калеб, с большим возмущением, принялся выполнять просьбу Эрики. Она села рядом со мной и заглянула ко мне в телефон.

— Вы создали беседу с Филом и Кевином? — спросила она.

— Да, мы обсуждаем наш розыгрыш.

— И не пригласили меня, — она закатила глаза.

— Если бы мы добавили тебя, то ты бы только и делала, что строчила свои возмущения.

— Ну нет, — она закинула голову. — Тем более, что я больше не считаю ваш розыгрыш глупым.

— Серьёзно?

Я сильно удивилась такому заявлению. Сама Эрика Хьюз сказала, что она передумала насчёт своего решения. Я могла передумать, мог передумать Кевин, мой брат, Грейс, но не Эрика.

— Да, это был бы самый крутой розыгрыш в истории Тенебриса, — сказала она.

— Почему был бы? — удивилась я.

— Потому что вам так и не придумать, как беспалевно записаться на конкурс.

Я снова спросила у неё, почему она так считает, на что она ответила, что это практически нереально. И я знала, что она была права.

— Только если вы не рискнёте раскрыть свои имена, — добавила она.

— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Нас бы не приняли, потому что максимальный возраст участников пятнадцать лет.

— Да? — удивилась Эрика. — Я никогда не знала об этом.

— Конечно, ты ведь ни разу не участвовала в нём.

— Как и ты.

Пока мы сидели, Калеб вслух размышлял, как решить свои номера. В какой-то момент Эрика посмотрела на него, как на золотого ребёнка, наверное, она увидела в нём наше спасение.

— Что, если Калеб запишется, — сказала она.

— И тогда все начнут подозревать его.

— Нет, — сказала Эрика. — Если он не назовёт своего имени.

Я медленно улыбнулась. Это и правда была самая лучшая идея, касаемая нашего розыгрыша, за последнюю неделю. Да она, чёрт возьми, была гениальна.

Всё получалось идеально. Всё сложилось так, как ни разу не складывалось раньше. Теперь нас было четверо. И у нас всё получалось. За три дня до конкурса Калеб пришёл в дом детского творчества. Он представился Тейлор Холл, таким образом, его имя подходило как девочке, так и мальчику. Он сказал, что хочет участвовать вместе со своей группой. Главный организатор, приезжий из другого города сценарист, не потребовал никаких документов, удостоверивших его личность, что крайне обрадовало меня, я сидела рядом и изображала его сестру. Всё сложилось так хорошо, оставалось только дело за малым, но это лежало уже на Кевине с Филом.

Итак, в середине марта, когда снег уже окончательно стаял, в доме детского творчества начинался конкурс юных талантов. Я, Эрика и Кевин с Филом сидели в самом конце зала и пили сок, разбавленный с шампанским. Это нужно было для смелости. Так как я имела обыкновение пьянеть быстрее, чем мои друзья, я налила себе поменьше алкоголя.  Сперва, мы удостоверились, что наш номер записан самым последним: мы не могли допустить, чтобы кто-то из детей не смог выступить со своей работой. Потом, удостоверились, что Эшли, двадцатилетняя девушка, с которой договорились Фил и Кевин, до сих пор согласна участвовать в этом. На самом деле, мы не знали, как всё пройдёт, мы просто надеялись на то, что никто не узнает, что идея этого розыгрыша принадлежит нам. Мы правда ещё боялись, что могут подумать о нас люди. Почему-то, только когда совершаются глупости, к нам приходит осознание того, насколько это была ужасная идея. Мы выпили приличное количество алкоголя и уже начинали громко смеяться. Никто не оборачивался и не просил нас быть потише: в зале вообще было не так много людей. Большая часть зала, конечно, была забита, но была другая, малая часть, в самом конце, где никто не сидел и не видел нас.

— Наш номер седьмой или восьмой? — спросила Эрика. — Я уже забыла.

— Шестой, — ответила я.

— Всего пять номеров? — усмехнулась Эрика.

— Творческих людей всегда было мало, — промямлил Фил, который допивал уже вторую бутылку разбавленного с водкой соком.

— Особенно в Тенебрисе, — согласился Кевин.

В середине четвёртого, мы покинули зал и вышли на улицу. Мы должны были быстро накинуть на себя мантии с капюшоном. Эрика нашла их в старом школьном зале. По сути, туда нельзя было проникнуть, и тем более что-то взять от туда, но у Эрики был приятель из кружка актёров, которому разрешалось иногда заходить в гримёрку и примерять наряды, чтобы лучше вживаться в роль.

— Я Гарри Поттер, — пьяным голосом засмеялся Фил, надев на себя длинную мантию.

— Меня не видно? — удостоверилась Эрика.

Она скрылась за длинной чёрной мантией. Виднелись только её белокурые волосы, которые сильно выдавали её.

— А меня? — спросила я.

Это всё происходило быстро и непонятно. Мы стояли за старым забором, где никто не мог нас заметить. Буквально через пару секунд к нам подошла девушка, с которой договорились ребята. Её звали Эшли, она имела приятный тон голоса и каштановые волосы, завитые и аккуратно уложены. Оделась она в короткое тёмно-зелёное платье, и выглядела в нём очень даже симпатично. Вообще, она была очень красивой и приятной девушкой, глядя на неё никто бы и не подумал, что она работает стриптезёршей.

— Здарова, — она пожала руки Филу и Кевину.

Они поздоровались с ней. Кевин даже улыбнулся, пытаясь флиртовать, но пьяная шутка Фила затмила все его старания.

— Я сперва подумала, вы геи, — заулыбалась Эшли.

— Кто-то сказал, что это не так? — ворвалась я в разговор.

— И правда, — засмеялась она. — А если серьёзно, меня для такого ещё не вызвали.

Но мы все промолчали, потому что очень спешили. Только Кевин начал оправдываться, что он натурал, приводя в примеры девушек, с которыми когда-либо проводил вечер.

— Лучше надевай кофту. — Эрика сунула мантию Эшли в руки.

— А вы уверены, что он выйдет на сцену? — спросила стриптизёрша, показывая на Фила. — Он на ногах еле стоит.

— Да я, если хочешь, могу пройти, как модель, — громко объявил Фил. Переставляя одну ногу за другую, он прошёл пару метров очень неуклюжей походкой. Эшли посмеялись над ним, пока застёгивала мантию на все пуговицы.

— У нас времени мало, — сказала Эрика.

— Успеем, — заверила её Эшли. — Наше шоу не пропустят. Она подошла к Филу и начала помогать ему с застёжкой мантии. Со стороны это смотрелось настолько близко, что я отвернулась от них.

Через пару секунд мы надели маски зверей на лица, их Эрика тоже позаимствовала у школьного склада. В целом, мы выглядели очень глупо: лев, жираф, носорог, тигр и слон в длинных мантиях почти до пола, побежали к чёрному входу дома детского дома. Фил, который был жирафом, бежал косо и грозился упасть где-нибудь, а Эшли, носорог, была на высоких шпильках, что было почти таким же глупым. Когда мы вошли, нас никто не увидел, и когда подошли к проходу на сцену, нас снова никто не заметил. Эрика, что была не такой пьяной, как мы все, подошла к организатору, объяснив, что у нас такой номер. Нас объявили. И теперь я точно знала, что это было крайне глупо. Я была пьяной, очень пьяной, но и это не давало мне такой смелости, чтобы сделать то, что мы собирались сотворить сейчас на сцене.

— Танцевальная группа "Савана", — вновь повторил ведущий.

— Что мы стоим? — поторопила Эшли.

Заиграла музыка. Я улыбнулась – это был мой самый культовый розыгрыш за всю жизнь. И не надо жалеть о том, что мы сотворим сейчас. Всё правда замечательно. Мы вышли на сцену неуклюже пританцовывая. Я сразу встала чуть дальше, чем все остальные, Эшли же была посередине и замечательно оттанцовывала свою партию. Я сделала пару забавных движений, что делала Эшли, пока не почувствовала, что музыка подходит к концу. И мы быстро скрылись. Пока Эшли осталась одна на сцене, с теми же детскими движениями, мы побежали по коридору, который мог позволить нам выйти в зал. Пока мы бежали, мы срывали с себя маски и мантию. Серьёзно, мы успели, всё это было сделано за пять секунд, если не меньше. Мы вернулись на свой последний ряд, когда Эшли уже сняла маску и медленно стягивала с себя мантию. Музыка изменилась с  недетской песни на довольно интимную мелодию. Эшли начала извёртываться и выгибаться под разными углами. Я раньше никогда не видела стрип-пластику, но сразу поняла, что это она. Потом, Эшли дошла до крайностей и начала растягивать платье.

— Чёрт, — заорал Фил. — И это устроили мы.

— Так круто, — засмеялась я.

— У меня сейчас встанет.

Вдруг началось что-то смешное: люди будто отошли ото сна и начали двигаться на своих местах. Кто мог прикрывал ладонью глаза другим людям, кто-то что-то выкрикивал, кого-то это смешило. И позади всех стояли мы, пьяные и молодые, смотрели на сладкий плод своих трудов. На сцену выбежал ведущий, стараясь увести Эшли со сцены.

Всё, что мы хотели, было выполнено. И у нас открылось второе дыхание. Мы выбежали на улицу громко смеясь. Нас переполняли различные эмоции: гордость, радость, стыд и возбуждение. Но ещё не всё завершилось, мы должны были успеть скрыться, как можно быстрее. Эшли пришлось выслушать громкую нотацию от организатора конкурса, но когда он ушёл обсуждать итоги с жюри, она спокойно села в машину и уехала. Впрочем, ей было легче всех, она жила далеко от нас, поэтому её бы никто не смог найти, да и никому не нужна была амбициозная стриптизёрша с отсутствием каких-либо комплексов. Всем нужны были организаторы. А мы скрылись довольно далеко.

— Вы где её нашли? — спросила я у парней.

— Это сестра нашего вратаря, — ответил Кевин.

— Что? — Мы с Эрикой выпучили глаза, не веря этому.

Они загадочно кивнули, хотя я до сих пор не хотела им окончательно доверять в этом вопросе. Но пока, в нас было много алкоголя, был лучший конкурс всех времён Тенебриса и были мы, юные и ещё счастливые, и мы громко смеялись на всю улицу, пока вдалеке не послышался звук сирены. Тони Райт подъехал к нам.

— Белл? — спросил он.

— Что? — попыталась изобразить я вид трезвого человека, пока мои друзья мчались дальше по улице.

— Что с тобой?

Я засмеялась, потому что в какой-то момент мне показалось, что у него довольно большие уши. Я ему чуть не сказала это, но остановилась, когда последние следы трезвости напомнили мне, что это некультурно.

— Ты выпила? — спросил он.

— Чуть-чуть, — Я изобразила на пальцах крайне малое количество, которое я могла бы выпить.

Тони секунду смотрел на меня, думая, что делать дальше: отпустить меня или сдать отцу, как того требуют обязанности полиции. Я пьяным и писклявым голосом стала умолять его не рассказывать никому об этом.

— Ладно, — в конце концов, сказал он. Хотя было видно, что это решение далось ему нелегко. — Всё равно я сейчас еду на вызов.

— На какой?

— Кто-то станцевал стриптиз в доме детского творчества.

Теперь настала моя секунда размышления. И я правда не хотела говорить ему ничего, но либо моя нетрезвость выдавала всё, либо Тони успел хорошо изучить меня, он спросил:

— Что? Это ты?

Я замахала руками, качая отрицательно головой:

— Нет, конечно, я не танцевала стриптиз на сцене.

— Твои друзья?

— Фил с Кевином не умеют этого делать.

— Но ты причастна к этому, — заключил он.

— Ты скажешь отцу?

И снова он должен был вести мысленные переговоры с собой. И конечно, он ничего не должен был мне, но должен был доложить об этом в часть. И кто скажет о нём, как о честном полицейском, если он промолчит, а кто скажет о нём, как об отличном товарище, если он скажет. В этом, наверное, и заключается вся сложность серьёзных решений. Я была дочерью шерифа города, и я лично видела, как закрывают глаза на некоторые нарушения законов.

Тони не стоял перед столь серьёзным выбором, но и ему было нелегко: он впервые столкнулся с выбором между работой и личной жизнью.

— И как я потом буду смотреть в глаза твоему отцу? — спросил он.

— Никак, — ответила я. — Когда требовалось, он сам закрыл своё дело.

— Что?

Только там я поняла, что только что сказала преужасно лишнюю вещь. Никто в городе кроме нашей семьи не знал, что дело Самитьера было закрыто лишь по той причине, что в какой-то момент мой отец позволил себе подумать, что к этому может быть причастен его сын.

— Никому, — попросила я. — Никому не говори.

Он кивнул. И я сделала вид, что поверила ему.