любимая учительница//nkeeei

Всё началось с одного кадра.

С того самого, где Ликуся сидела на подоконнике, босая, в свободной белой рубашке, слегка спущенной с плеча. Мокрые волосы, взгляд в камеру — одновременно уязвимый и вызывающий. Свет ложился на кожу мягко, почти интимно. Тёма выложил фотографию в сторис — просто как тизер. Через пару часов она уже была в пабликах. Через день — в подборках «топ-10 инстаграм-див недели». Через два — в статьях про «новое лицо минского инстаграма».

Подписчики сыпались, как дождь. Рекламные предложения, сообщения от брендов, интервью, подкасты. Телефон вибрировал каждую минуту. Ликуся сначала смеялась — не веря, что одна фотосессия может так сработать. А потом — устала. Потому что под каждым фото были комментарии:
"Горячо",
"Кто фотограф? Он влюблён в неё точно",
"Вот бы оказаться на месте этого окна",
"А у неё точно есть парень?"

И был один коммент, который Никита прочитал вслух.

— "Тёма умеет ловить в девушках то, что их парни уже не видят."

Он закрыл ноут.

— Это пиздец.

Ликуся молчала. Она и сама это читала. Понимала, что успех приходит с ценой. Но видеть, как напрягается Никита, как темнеет взгляд — было больно.

Он не спрашивал ничего прямо. Только молчал. Или слишком резко кивал, когда она говорила:

— У меня новая съёмка с Тёмой, он хочет попробовать винтажный стиль.

— Ага. Пробуйте.

Однажды вечером он всё-таки прорвался.

— Ты кайфуешь, да? Когда он тебе говорит, что ты богиня в объективе?

— Никит... хватит. Это моя работа. Ты не был против, когда я начинала.

— Потому что тогда это были милые фотки на фоне кафе. А сейчас? Это полуобнажённые плечи и фразы «раскройся сильнее» от какого-то перекачанного фотографа, который тебя раздевает взглядом.

— Он профессионал!

— Ага. Профессионал-хищник. Тебе нормально, что он зовёт тебя снимать бельё?

— Это был брендовый запрос, Никита. Это деньги. Это работа. Не я же сама туда лезу.

Он ударил кулаком по столу.

— Но ты туда идёшь. Ты выбираешь это. И его. Не меня.

— Я тебя не предаю! — она повысила голос. — Я просто... развиваюсь! А ты — грызёшь себя, сидишь дома, и всё, что ты видишь — это угрозы. Да, меня лайкают. Да, со мной хотят работать. Но это не повод срываться!

— А Давид? — выдохнул он. — Он тоже «просто лайкает»?

Она застыла.

— Что?

— Ты думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? Как он появляется в твоих сторис? Как пишет тебе в полночь: «ты сегодня выглядела безумно»?

— Он брат Ясмины, Никит. Он из нашего круга. Он просто дружелюбен.

— Он охотится. И ты ему даёшь повод.

— Нет, — жёстко сказала Ликуся. — Я ему ничего не даю. Ни словом, ни телом, ни взглядом.

Прошло несколько дней.

Съёмка. Опять с Тёмой.
Он просил "чувственности", "воздуха", "немного дерзости".

Ликуся старалась отдаваться кадру, абстрагироваться от бурлящего внутри напряжения. Пока не появился он.

Давид.
В чёрной кожанке, с кофе в руках.

— Привет. Ясмина сказала, ты здесь. Решил заехать.

Она хотела сказать: «Уходи». Но не успела.

— Кадры огонь, Ликуся, — он улыбнулся. — У тебя невероятная энергетика. Сложно не влюбиться.

— Давид...

— Не бойся. Я не собираюсь ничего портить. Просто... если бы ты была не занята, я бы давно попробовал.

— А ты знал, что этим всё и портишь? — её голос стал холодным.

Он прикусил губу, обвёл её взглядом — как вещь, которую всё равно хочет.

— Ликуся. Ты слишком яркая для того, чтобы жить в чьей-то тени. Даже если эта тень — от твоего парня.

Вечером Ликуся сама рассказала Никите.
Честно. До последнего слова.

Он молчал. Глаза у него стали ледяные.

— Я же говорил.

— Я не дала ему ни малейшего шанса.
— Но он подумал, что шанс есть. Это уже говорит о многом.

Она подошла к нему. Обняла.

— Я с тобой. И буду с тобой. Но ты должен понять — я не могу спрятаться. Я не хочу исчезнуть. Я хочу жить ярко. Но с тобой.

Он уткнулся лбом ей в плечо.

— Прости, что рву тебя. Просто... я люблю тебя до безумия. И боюсь, что этот мир, в который ты входишь, слишком красив, чтобы ты захотела остаться со мной.

— Никит, этот мир — мой. Но и ты — мой.

— Тогда не отпускай.

— Никогда.

Прошло два дня.

В студии пахло табаком, кофе и холодом. Окна приоткрыты — сквозняк играл с лёгкой тканью штор. Ликуся стояла у белой стены, на ней — короткий топ и свободные брюки с завышенной талией. Макияж — лёгкий, но акцент на глаза. Взгляд — сфокусированный, но внутри было дрожание.

С Тёмой она работала почти молча. После разговора с Давидом не хотелось флиртовать даже взглядом. Она сосредоточилась на движении, на ракурсе, на дыхании камеры. И всё равно чувствовала, как у неё под кожей что-то зудит, как будто кто-то смотрит. Кто-то другой.

И вдруг — дверь открылась.

Она повернулась — и вошёл Никита.

Чёрная футболка, джинсы, сжатые кулаки. В глазах — не ревность, не гнев. Жажда. Глубокая, голодная.

Тёма чуть растерялся:

— О... Никит, привет. Мы тут ещё не закончили...

— Закончите без неё.

— Что?

— Выйди. Сейчас.

Тёма замер. Уловил в голосе Никиты нечто, чего лучше не трогать.

— Ладно. Только аккуратней. У неё съёмка.

— У неё жизнь. И сейчас — она со мной.

Тёма вышел, оставив за собой тишину.

— Ты с ума сошёл? — прошипела Ликуся. — Это профессионально было?

— А мне похуй, профессионально или нет.

Он подошёл к ней. Взгляд скользнул по оголённым ключицам, по приоткрытому рту, по напряжённым глазам.

— Я не мог больше смотреть на то, как ты становишься чужой. На то, как все хотят тебя. На то, как ты становишься кем-то, кто уже не принадлежит мне.

— Я не принадлежу, Никита. Я — с тобой. Но я не твоя вещь.

— Нет, не вещь. Но ты моя женщина. И сейчас — я это напомню.

Он схватил её за талию, прижал к стене. Поцелуй — жёсткий, требовательный. Он врывался в неё, будто боялся, что потеряет, если не возьмёт прямо сейчас. Руки прошлись по спине, по шее, по поясу брюк. Она задохнулась, но не остановила его.

— Ты не представляешь, как я сгорал, когда увидел, как Давид стоит рядом. Когда видел, как на тебя смотрит этот фотограф. Я хотел вбить в стены, что ты — моя. Только моя.

Она запустила руки в его волосы, прижалась сильнее.

— Тогда докажи. Сейчас. Без слов.

Он поднял её, она обвила его ногами. Рубашка была сброшена, как ненужный барьер. Он целовал её шею, плечи, оставляя следы — как метки, как клятвы. Каждое движение — смесь страха, желания и безумной любви. Она отвечала ему с той же дикостью, как будто каждый дюйм его тела был её якорем в реальности.

Они сливались, ломая границы, забывая, где они, кто они. Только дыхание, только стон, только «я твой» и «не отпускай».

Когда всё закончилось, они лежали на полу студии, среди рассыпанных рефлекторов, скомканной ткани и разбросанных кабелей. Никита гладил её волосы, дыхание ещё тяжёлое.

— Я ревнивый. Жутко. Прости.

— Я знаю. Но это не повод срываться. Не повод пугать меня.

— Тогда помоги мне. Не отталкивай, когда я горю изнутри.

— Не оттолкну. Но и ты... будь сильнее. Ты мне нужен не как охранник, а как партнёр.

Он кивнул.

— Понял. И всё равно — если Давид ещё раз...

— Он больше не появится. Обещаю.

Они смотрели в потолок, молча. А внутри — было тихо. Спокойно. Потому что буря прошла. Но любовь осталась...