43. Язык прикосновений
Melissa
Время в нашем новом доме текло иначе. Оно текло медленно, как густой мед, заливая собой все трещины и раны. Дни сменяли друг друга, отмеряемые не часами, а действиями.
Утро начиналось с запаха кофе, который варил Том. Он делал это с особой тщательностью, как будто от этого зависела судьба вселенной.
— Два оборота кофемолки или три? От этого зависит моя мужская состоятельность сегодня. — Спрашивал он, замеряя ложкой количество молотых зерен.
— Три. — Отвечала я, стараясь сохранить серьезность. — Сегодня нам предстоит подвиг — вынести мусор.
— Ага, — Кивал он. — тогда три. На подвиг мне нужно много состоятельности.
Потом был завтрак на веранде, под щебет птиц. Он снова начал шутить. Сначала робко, потом все смелее.
Когда я поливала скромные розы на крыльце, он подкрался сзади с лейкой и начал лить воду на мои тапки с серьезным видом.
— Ты что делаешь?! — Взвизгнула я от неожиданности и холодной воды.
— У тебя цветочки на тапках. Может, вырастут. — Заявил он, указывая на рисунок с бутоном на моем тапке.
Я фыркнула. Потом рассмеялась. И это был не нервный, а настоящий, легкий смех. Его лицо озарила такая улыбка, какой я не видела, кажется, лет сто.
Мы начали гулять. Сначала по нашему лесу. Он шел рядом, его рука держала мою.
— Знаешь, в этом лесу очень удобно. — Размышлял он вслух. — Никого нет. Можно громко кричать, или, например, с...
— Том! — Я знала, к чему он клонит, и щипала его за бок.
— Что? Я хотел сказать — собирать грибы! — Он сделал невинные глаза. — О чем ты думаешь, мисс Харт? Нехорошо. Мозги у тебя совсем в другую сторону смотрят.
Потом мы стали ездить к океану. Сидели на скалах, и он обнимал меня сзади, пряча нос в моих волосах.
— Пахнешь соленым ветром и мной. — Бормотал он. — Мой любимый запах. Дорогое удовольствие, между прочим.
А потом был Бостон. Случайный фестиваль. Музыка, толпа. Я замерла на краю, чувствуя, как старый страх сжимает горло. Том посмотрел на меня, потом на площадку, где пары кружились в танце.
— Нет, Том, я не могу... — Прошептала я.
— Можешь. — Просто сказал он. — Не бойся, я буду прикрывать твою пятую точку. В прямом и в переносном смысле.
И он повел меня в самый эпицентр. Он держал меня крепко и уверенно. Он закружил меня, шепча мне на ухо прекрасные слова.
— Знаешь... — Шептал он. — Если бы прямо сейчас здесь проводили конкурс на самую красивую партнершу, я бы выиграл их всех.
— Том! — Я засмеялась, уткнувшись лицом в его грудь. — Ты меня ужасно переоцениваешь.
— Это не переоценка, Уголёк. Это констатация факта. И кстати... — Его рука сползла чуть ниже на моей спине. — Мне кажется, или у тебя здесь... самое идеальное место для моей ладони? А-а... нет, стой... Самое идеальное, это когда моя рука внут...
— Эй! — Я покраснела, толкая его.
— Что? У нас запрет на правду?
В тот вечер, вернувшись домой, он целовал меня по другому. Нежно, с общением.
— Честно, не пойми неправильно, мне нравятся твои платья. — Говорил он, разбираясь с застежкой. — Но они имеют отвратительную привычку встревать между нами. Мы должны это исправить.
— Замолчи уже. — Смеялась я, целуя его в ответ.
А потом была ночь. Наша первая за долгое время. Время, когда мы приходили в себя.
Он был нежен и бесконечно внимателен, и его пошлые шутки сменились шепотом, полным такого благоговения, что у меня щемило сердце.
— Я как заново тебя открываю. — Говорил он, и его губы касались шрама на моем плече. — И знаешь что? Я никто, чтобы сопротивляться соблазну делать это снова и снова.
Утром на пороге появился Билл. С мешком продуктов и своей ухмылкой.
— Привет, любовники.
Он стоял с поводком в руке. На другом конце сидел Дефенсо. Пес обнюхал порожек, увидел нас с Томом, издал восторженный визг и рванул вперед.
Том опустился на корточки, и пес запрыгнул ему на грудь.
— Эй! Лиссёнок, ты посмотри, какой к нам приехал толстяк! — Засмеялся Том, валяясь с ним по полу. — Билл, ты что, ежедневно давал ему мой рацион в двойном размере?!
— Он и за тебя, и за меня, и за Лиссу тоже ел. Теперь он тут главный. Смирись.
Я смотрела на них — на моего мужчину, который смеялся, как мальчишка. На ушастого пса, который лизал ему все лицо, и на ворчащего Билла, — и чувствовала, как последний осколок льда в моей груди тает безвозвратно.
Дом теперь пах не только кофе и хвоей. Он пах шерстью, преданностью и счастьем. Настоящим, простым, пахнущим пошлыми шутками и мокрым собачьим носом. Том поднялся с пола, отряхиваясь, и обнял меня за плечи.
— Ну что, команда в сборе? — Спросил он, глядя на Дефенсо, который уже пытался засунуть свой нос в пакет с продуктами.
— В сборе. — Улыбнулась я.
— Тогда вот план на сегодня: лежать, ничего не делать, и следить, чтобы этот хвостатый не съел наш диван. Ты со мной?
— Всегда. — Сказала я.
И это была правда.
***
Tom
Следить за ее восстановлением было все равно что наблюдать, как распускается цветок после урагана. Медленно, почти незаметно, но с невероятной жизненной силой внутри. Каждый ее вздох становился чуть глубже, каждый взгляд — на каплю увереннее. И в этом была моя новая миссия. Не защищать от пуль, а обеспечивать покой. Не выслеживать врагов, а научиться готовить тот самый чертов пирог, чтобы у нее засияли глаза.
Я ловил себя на том, что замираю у окна, когда она выходила на веранду с чашкой чая. Она раньше просто стояла и смотрела в лес. Раньше ее плечи постоянно были напряжены, будто чего-то ждали. А теперь они понемногу расслаблялись. И в этот момент я готов был уничтожить весь мир, лишь бы ничего не нарушило ее хрупкое спокойствие.
Я радовался каждому ее смеху, как сумасшедший. Каждой ее колкости в мой адрес. Это значило, что она возвращается. Та самая, едкая, острая на язык Мэлисса, которая не давала мне спуску. Когда она впервые снова толкнула меня в плечо со словами "идиот", я чуть не расплакался от счастья, правда. Это был лучший комплимент в моей жизни.
Но ночи все еще были непредсказуемы. Я спал чутко, как собака. И всегда просыпался от ее тихого всхлипа или резкого движения. Я не хватал ее сразу, не прижимал к себе. Я просто клал руку ей на спину. Тихо. Чтобы она знала: я тут. Ты в безопасности. И постепенно ее дыхание выравнивалось, и она снова засыпала. Эти моменты тихого доверия значили для меня больше, чем все победы в мафиозных войнах.
А потом пришла ночь, когда все изменилось.
После того, как мы вернулись с фестиваля в Бостоне в наш номер, мы лежали, а я читал какую-то глупую книгу ей вслух, чтобы расслабить, а она вдруг повернулась ко мне лицом. И посмотрела так пристально, так глубоко, что у меня перехватило дыхание. В ее глазах не было ни страха, ни памяти о боли. Там было просто желание. Уверенное.
— Том... — Она прошептала, ее пальцы коснулись моей груди, чуть дрожа.
Моя кровь застыла, а потом ударила в голову с такой силой, что перед глазами поплыло. Но это была не просто страсть. Это был страх. Дикий, животный страх сделать что-то не так, напугать ее, причинить боль, даже случайно.
— Мэл... — Мои слова застряли в горле. — Ты уверена? Мы можем просто...
— Я уверена. — Она перебила меня, ее голос звучал твердо.
Ее губы коснулись моих. Это был нежный, но настойчивый поцелуй. И в этот миг во мне что-то переключилось. Я перестал быть ей опекуном. Я снова стал мужчиной, который безумно любит свою девушку.
Но это было не так, как раньше. Раньше это было про огонь, про яростное желание, чрезмерную страсть. Сейчас это было что-то другое. На уровень выше. Каждое мое прикосновение было вопросом: "Так? Тебе хорошо?". Каждый ее вздох, каждый стон был для меня молитвой. Я словно заново узнавал ее тело, все его изгибы, шрамы, чувствительные места, и относился к нему как к величайшей святыне.
Я помню, как вел губами по шраму на ее ребре — тому, что оставил своими руками один из ублюдков отца. И я почувствовал, как она вздрогнула. Я замер, готовый отпрянуть.
— Нет, — Она прошептала, проводя пальцами по моим косичкам. — Не останавливайся. Это часть меня. И она твоя.
В этот момент у меня в горле встал ком. Я чувствовал такую благодарность, такую невыразимую нежность, что слова были бессильны. Я просто целовал ее. Ее плечи, шею, губы. Говорил ей самые безумные, самые искренние слова любви, которые только приходили в голову. Что она самая красивая, самая лучшая, самая сильная. И что я самый счастливый ублюдок на свете, просто потому что она позволила мне прикасаться к ней.
А когда мы наконец слились воедино, это было не про животную страсть. Это было про тотальное доверие. Про то, что мы снова целы. Про то, что мы прошли через ад и вернулись назад — и теперь наша связь выкована не в страсти, а в огне. Она была тихой, медленной, бесконечно нежной. И от этого — в тысячу раз более мощной, чем все, что было между нами до этого.
А потом она уснула, прижавшись головой к моему плечу, с рукой на моем сердце. И я лежал, не в силах сомкнуть глаз, и просто смотрел на нее. На ее расслабленное лицо, на ресницы, на щеки. И я чувствовал, как какая-то последняя рана в моей собственной душе наконец затягивалась.
Она доверяла мне. Не просто как защитнику. Как мужчине. И это было для меня самой большой наградой, о которой я не смел просить даже у падающих звезд.