42. Месть
Tom
Машина стояла в том же переулке. Тот же запах мусора и влажного кирпича. Тот же гнетущий страх, что сдавливал горло несколько часов назад. Но теперь он был другого свойства. Тогда это был страх потерять ее. Сейчас — страх недоделать. Недомстить. Не смыть до конца ее боль их кровью.
Я выключил авто. Смотрел на свои руки на руле. Руки, которые всего день назад гладили ее по волосам, когда она спала. Теперь они дрожали от жажды мести.
— Останешься здесь. — Сказал я, не глядя на нее. Я не мог смотреть на ее синяки, зная, что сейчас пойду получать за них расплату.
— Нет. — ее голос был тихим, но твердым. Она уже открыла свою дверь. — Я с тобой.
Спорить не было сил. Да и не хотелось. Она имела право. Мы вышли.
Подвал молочного завода встретил нас все той же могильной тишиной. Но теперь она не была пугающей. Она была предвкушающей. Я приоткрыл дверь. Изнутри доносились приглушенные голоса, смешки. Они праздновали. Наливали виски из бутылки. Делили деньги, которые им, должно быть, пообещал отец.
Я вошел первым. Спиной ко мне сидел тот, помоложе. Старший, со шрамом, увидел меня первый. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменилась настороженностью, а затем — животным страхом. Он потянулся к стволу, лежащему на ящике.
— Не стоит. — Сказал я тихо. Мои руки были пусты, я специально оставил оружие в машине. Я хотел этого. — Все кончено. Вульфы мертвы. Мой отец... больше не ваша проблема.
Они замерли, пялясь на меня. Младший обернулся, его глаза были круглыми как пять копеек от недопонимания.
— Мы... мы просто выполняли приказ. — Просипел старший, его пальцы все еще дрожали у пистолета.
— Знаю. — Я сделал шаг вперед, моя тень накрыла их. — Поэтому я и пришел. Обсудить ваше... усердие.
Я позволил себе усмехнуться. Холодной, ничего не значащей улыбкой, которую я когда-то подсмотрел у отца. Иллюзия безопасности. Я видел, как они понемногу расслабляются. Они думали, что я пришел завербовать их. Или просто похвастаться.
— Виски есть? — я кивнул на бутылку.
Старший, не сводя с меня глаз, медленно налил в стакан и протянул мне. Я взял его, сделал вид, что делаю глоток. Вкус дешевого паленого дерьма.
— Она там, наверху? — Спросил младший, не в силах удержать свое тупое любопытство. — Черноволосая. Ну, которую мы...
Он не договорил. Потому что в этот момент я приступил к действию.
Стакан с виски я швырнул старшему прямо в лицо. Стекло разбилось, он вскрикнул, ослепленный алкоголем и кровью из-за пореза. Я был уже рядом. Моя рука схватила его за волосы и с размаху ударил его лицом о край металлического стола. Раздался отвратный хруст.
Младший застыл в оцепенении, не веря своим глазам. Я отпустил старшего, и он грузно сполз на пол, хрипя и захлебываясь собственной кровью.
Я повернулся к младшему. Он был бледен, его трясло.
— Встань. — Скомандовал я тихо.
Он попытался было рвануться к оружию, но я был быстрее. Моя нога со всей силы врезалась ему в коленную чашечку. Он с криком рухнул на пол.
Я наступил ему на грудь, вдавливая в бетон.
— Этими руками ты бил мою девочку? — Мой голос был низким, почти ласковым, но от него стыда кровь в жилах.
Он захлебывался. Пытался что-то сказать, отрицать. Я не слушал. Я достал свой раскладной нож. Он блеснул в тусклом свете одинокой лампочки.
Я не стал убивать его быстро. Это было бы слишком любезно с моей стороны.
Я взял его руку, прижал к полу. Он дико забился, закричал. Я вонзил лезвие в запястье и повел вниз, к локтю.
Медленно. Четко. Как мясник. Кровь хлынула темным ручьем, он заходился в немом крике.
Я проделал то же самое с его второй рукой. Потом отпустил его. Он лежал, раскинув окровавленные руки, и хрипел, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. Он истекал. Медленно. Болезненно. Осознавая каждую секунду.
Я подошел к старшему. Он пришел в себя, отползая от меня на полу, оставляя за собой кровавый свет.
— Нет, пожалуйста... Это был приказ...
— Приказ — это привести ее в порядок. — Я наклонился над ним. Его лицо было месивом из крови и синяков. — А бить женщину... Это уже твое личное удовольствие.
Я не стал церемониться и с ним. Мои пальцы вцепились ему в горло. Я душил его медленно, смотря в его глаза, пока в них не погас последний огонек жизни. Пока его тело не обмякло у меня в руках.
Я встал. В комнате пахло смертью, страхом и кровью. Двое парней, которые думали, что мафия — это круто. Подумали, что могут безнаказанно причинять боль тому, кто дорог другому человеку.
Я вытер лезвие об одежду старшего и повернулся к выходу. Мэл стояла в дверном проеме. Она не смотрела на тела. Она смотрела на меня. В ее глаза не было ни страха, ни отвращения. Только тихое, леденящее удовлетворение. И понимание.
Я подошел к ней, и мы молча развернулись и вышли наверх. Вместе.
Долг был выплачен.
***
Melissa
Наш дом встретил нас призрачным молчанием. Он пах пылью, страхом и воспоминаниями, который теперь всплывали в памяти как кино. Мы не говорили ни слова. Просто действовали на автомате. Как раненные звери, стремящиеся добраться до логова.
Я прошлась по комнатам, собирая вещи. Я наконец переоделась в свою одежду, сняв это ненавистное бесформенное платье, пропитанное кровью. Мои пальцы скользнули по поверхности комода, где лежали мои заколки по спинке кровати. Здесь мы были другими людьми. Наивными. Счастливыми. Я сунула в сумку свой блокнот со стихами и коробку карандашей — островки себя прежней.
Том метался по дому собирая оружие, документы, пачки денег из сейфа. Его движения были резкими, отточенными, но в глазах стояла та же пустота, что и у меня. Мы собирали осколки своей прошлой жизни.
Билл ждал нас на машине с затемненными стеклами. Его обычно насмешливый взгляд был серьезным и усталым. Он просто кивнул, когда мы сели, и тронулся с места. Никаких вопросов. Никаких шуток. Мы мчались по ночному Берлину, и город, сияющий огнями, казался мне чужим и враждебным. Мы оставляли его позади. Со всей его болью, предательствами и кровью.
Перелет в США прошел как в тумане. Я спала, прижавшись головой к плечу Тома, и просыпалась от каждого стука, от каждого вздоха. Его рука была там — тяжелая, твердая, на моей талии. Напоминание, что я не одна.
Наш новый очаг оказался светлым, небольшим домом где-то в Новой Англии. С белыми стенами, огромными окнами в лес и полным безмолвием. Ни машин. Ни соседей. Только шелест листьев и крики птиц.
Первые дни слились воедино. Я была тенью, боящейся собственного отражения. Том почти не говорил. Он просто делал. Готовил простую еду. Стелил постель. Приносил мне чашку чая и ставил на стол, молча касаясь моего плеча. Его забота была тихой, не навязчивой. Как будто он боялся спугнуть меня.
Я ловила себя на том, что вздрагиваю, когда он неожиданно входил в комнату. Старая рана на запястье, там, где раньше впивались веревки, ныла по ночам. Я видела кошмары. Просыпалась с криком, залитая холодным потом. И он всегда был уже рядом. Не пытался обнять сразу. Просто садился на край кровати и ждал. Ждал, пока мое дыхание выровняется, и тогда его пальцы осторожно, почти несмело, касались моей спины, водили по ней круги, пока я снова не засыпала.
Одним вечером я стояла у окна, глядя на закат. Он подошел и встал рядом, не касаясь меня. Мы молча смотрели на уходящий день.
— Мне нужно было это сказать. — Его голос звучал хрипло, разрывая тишину. Он не смотрел на меня. — В подвале. Эти слова... я...
Он замолк, сжав кулаки. Я видела, как напряжена его шея. Как тяжело ему дается каждое слово.
— Я знаю. — Прошептала я.
— Нет. — Он резко обернулся, и в его глазах была смесь из страха и боли. — Ты не можешь знать. Ты не знаешь, что творилось у меня внутри, когда я видел их руки на тебе. Когда я видел страх в твоих глазах... из за меня. Из-за моей семьи. Моей крови. Я ненавидел себя в тот момент больше, чем когда-либо. И эти слова... они жгли мне горло, как кислота. Но это был единственный способ. Единственный шанс заставить их поверить, что ты для меня ничего не значишь. Чтобы они... чтобы они не стали причинять тебе боль назло.
Он говорил прерывисто, с надрывом, словно выплескивая наружу все, что копил в себе. Его глаза блестели.
— Я бы умер за тебя, Мэл. Легко. Но заставить тебя страдать... слышать, как они бьют тебя, и делать вид, что мне все равно... это было хуже смерти. Прости меня. Прости меня за каждую секунду той пытки.
Я смотрела на него — этого сильного мужчину, который стоял передо мной, сломленный от своей собственной боли. Вся моя обида, все недоверие, вся горечь — растаяли в тот же миг. Они унеслись прочь, как осенние листья за окном.
Я закрыла расстояние между нами и прижала ладонь к его щеке. Он не отстранился.
— Я не прощаю тебя. — Сказал я тихо. Боль в его глазах усилилась. — Потому что мне не за что тебя прощать. Ты спас меня. Всегда спасал. Даже если это выглядело как предательство. Я... я не плакала там из-за боли. Я плакала оттого, что думала, что потеряла тебя. А потом... потом я услышала твой голос в темноте. И поняла, что ничего не кончено.
Слезы, наконец, потекли по моим щекам. Но это были не слезы боли. Это было облегчение.
— Мне было страшно. — Выдохнула я, наконец обнажая ему все мысли. — Мне было так страшно и больно... И я ненавидела их. Но я никогда не переставала верить в тебя.
Он встал передо мной на колени, обхватил мои бедра и прижался виском к моему животу. Он обнимал меня так сильно, словно мог впечатать меня в себя. Я опустила руки ему в косички и просто стояла, позволяя ему обнимать меня. Вложить в объятия всю свою боль, вину, ужас.
Мы больше не говорили. Мы просто стояли так, в лучах заходящего солнца. Мы были у самой темной бездны и вернулись обратно — с окровавленными руками, но вместе.