41. Кровавая сделка
Melissa
Сознание возвращалось обрывками. Сначала — боль. Вселенская, тотальная боль, в которой невозможно было выделить отдельную рану. Она была просто... везде. Потом — холод. Пронизывающий, идущий от сырого бетона подо мной. И только потом — память.
Его слова.
Они врезались в мозг острее любого ножа. Четкие, леденящие, лишенные всякой эмоции. "Она и так уже ничего не стоила", "Сыграть в любовь? Пожалуйста". "Все эти недели..."
Я пыталась дышать, и каждый вдох обжигал побитые ребра. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Там была пустота. Абсолютная, беззвучная. В которой гас последний огонек. Он затушил его сам. Своими руками. Своими словами.
Я верила ему. Верила в его смех над моей готовкой. В его испуг, когда я укололась о розу в саду. В его кольцо на моем пальце, которое сейчас впивалось в кожу холодным, чужим металлом. Я строила на этом свой хрупкий мир. А он оказался карточным домиком, и Том сам же его разнес.
Слез не было. Они просто не могли пробиться сквозь ледяную глыбу отчаяния, что давила на грудь так сильно. Я была пустой. Разбитой куклой, которую перепродадут другому кукловоду. И какая разница? Один — лжец, другой — монстр. Мир именно таков, каким его всегда рисовал мой отец. Холодный, расчетливый, беспощадный. А я была просто дурой, которая на минуту поверила в сказку.
Я не знала, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Я сидела, уткнувшись лбом в колени, и пыталась просто не чувствовать. Отключиться. Умереть внутри, чтобы не было так больно.
И тогда сквозь эту темноту ко мне пробивалось... что-то еще.
Тепло.
Смутное, далекое, но настойчивое воспоминание о тепле. О чьих то пальцах, которые осторожно, очень осторожно гладили мои волосы. О прикосновении, полном такой нежности, что даже сквозь боль тело отзывалось на него мурашками. О голосе. Тихом, срывающемся. Полным слез.
"Уголек... Прости меня..."
"Я люблю тебя... Это был единственный способ..."
"Держись... Я все продумал..."
Я подняла голову, заставив себя сфокусировать глаза. В подвале было пусто и тихо. Рассвет, грязные и жалкий, пробивался через решетку окна. Никого.
Сон? Галлюцинация от боли и стресса? Мой разум, пытающийся спасти меня выдумкой?
Но на моей руке... на тыльной стороне ладони... будто осталось ощущение чего-то влажного. Слез? Его слез?
Сомнение, пусть и крошечное, проникло сквозь броню моего отчаяния. А что если... это не сон? Что, если он приходил? Что, если каждое жестокое слово, сказанное им при всех, было спектаклем? Для них. Чтобы выжить. Чтобы дать нам шанс.
Он был здесь. Он держал мою руку. Он плакал. Он говорил... говорил правду.
Но игра все еще продолжалась, и моя роль в ней была самой важной. Я должна быть сломленной. Я должна выглядеть как обессиленная, покорная жертва, которая больше ни во что не верит. Которая приняла свою судьбу.
Они должны были видеть пустоту в моих глазах. Тот самый взгляд, который был, когда Том уходил из подвала.
Я медленно перевела взгляд на кольцо на своем пальце. Обещание. Оно все еще было там. Холодное, тяжелое. Прекрасное. И теперь — самое опасное оружие в нашем арсенале. Потому что если они его увидят, поймут.
Я сжала кулак, пряча кольцо от посторонних глаз, и прижала его к груди. Боль от движения отозвалась резким спазмом, но я стиснула зубы.
Они думали, что сломали нас обоих. Они думали, что он — холодный расчетливый ублюдок, а я — его несчастная, наивная жертва.
Они не видели одной простой вещи.
Любовь. Мы оба верили в нее. И теперь она была на кону вместе с жизнью.
Игра была опасна. Цена провала — смерть. Но ставка была выше всего на свете.
Я закрыла глаза, делая свое лицо безжизненной маской отчаяния. Но внутри уже загорелся новый огонек. Не надежды. Мести.
Они хотели спектакль? Они его получат.
А он... он получит свою Лиссу обратно. Не сломленную. Не покорную. А ту, которая готова сжечь за него мир так же, как и он ради меня.
Шаги на лестнице прозвучали как гром среди ясного неба, разрывая хрупкую тишину, в которой я только что начала слышать эхо его ночного шепота. Грубые, уверенные, тяжелые. Не один человек. Несколько.
Сердце екнуло, пытаясь выпрыгнуть из груди, но я тут же заставила его замедлиться. Глубокий вдох. Выдох. Я позволила векам тяжело опуститься, оставив лишь щелочку, чтобы видеть, но не выдать бодрствования. Тело обмякло, приняло ту самую позу покорности и беспомощности, в которой меня оставили.
Дверь с скрипом отворилась. Свет фонаря ударил в лицо, заставив внутренне сжаться, но я не дрогнула. Не подала вида, что этот свет режет глаза.
— Эй, красотка, подъем! — Прорычал знакомый голос того, со шрамом. — Вставай! Наведи красоту, тебя Вульфу везут.
Он подошел и грубо ткнул меня ногой в бок. Боль, острая и жгучая, пронзила ребра, вырвав из горла непроизвольный стон. Я не стала его сдерживать. Это было уместно. Он был частью образа.
— О, живая еще. — Усмехнулся какой-то второй. — Думал, за ночь околела. Жалко.
Меня грубо подняли за руки. Ноги, онемевшие от холода, подкосились, и я дала телу расслабиться, изображая полное бессилие. Они поволокли меня, как мешок с костями, в соседнее помещение — бывшую душевую, где уже стоял таз с мутной водой и валялись какие-то тряпки.
— Оботри ее. — Сказал старший младшему. — Вульфы не любят кровь и грязь.
Молодой парень, с пустыми глазами и неуверенными движениями, принялся влажной тряпкой протирать мне лицо. Отвратительно. Он делал это небрежно, с отвращением, сдирая запекшуюся кровь и прилипшую грязь. Я зажмурилась, терпя боль. Каждое прикосновение было пыткой. Но я молчала. Я должна быть пустым манекеном.
Потом его взгляд упал на мою руку. На кольцо.
— О, смотри-ка, — Он потянулся к нему. — блестит. Дареное, что ли?
Внутри все похолодело и остановилось. Нет. Только не это. Если они его снимут...
Я не стала вырывать руку, это выдало бы меня. Вместо этого я издала тихий, жалобный звук — не протест, а скорее мольба измученного животного. И повернула голову, уткнувшись лицом в свое плечо, в жест полной апатии и отрешенности.
Парень замедлился. Его пальцы уже почти коснулись кольца.
— Да брось. — Лениво бросил старший. — Стекляшка и консервная банка. Чего там смотреть? Поторапливайся.
Пальцы отдернулись. Я позволила себе выдохнуть, не подавая вида облегчения. Кольцо осталось на месте. Мой талисман удачи.
Меня небрежно одели в безразмерное серое платье. Бесформенное, чтобы не отвлекать от "товара" ненужными деталями. Волосы кое-как отжали и откинули назад. Я не сопротивлялась. Я позволяла делать со мной все, что угодно.
Когда они повели меня обратно в основной подвал, чтобы ждать вывоза, я позволила себе украдкой, на секунду, скользнуть взглядом по лестнице. Искала его. Не было.
Сердце сжалось от страха. А что, если он не придет? Если его план провалился? Если он... передумал?
Но я тут же вспомнила его голос в темноте. Слезы на моей руке. "Я либо спасу тебя, либо умру рядом."
Он придет. Он должен придти.
Меня посадили на стул в центре помещения, завязав руки за спиной. Закурили, заговорили о чем-то своем, уже не обращая на меня внимания. Я стала для них частью интерьера.
У старшего зазвонил телефон, после чего тот наконец подошел ко мне и поднял со стула.
— Пошли. Машина ждет.
Меня вывели из подвала. Каждая ступень отдавалась в голове надеждой. Надеждой на то, что план Тома сработает. Что мне не приснилось его присутствие.
Меня грубо затолкали на заднее сидение машине, моя руки все так де были связаны. Дверь захлопнулась, и я увидела, кто за рулем. Том.
Говорить я не осмелилась, скорее всего, в машине стоит прослушка, а может, и камеры. Нельзя подавать виду.
Машина двигалась плавно, но каждый поворот был грохотом в моих висках. Я смотрела в окно, но улиц Берлина не замечала. Мой взгляд был обращен внутрь себя, в ту пустоту, которую я так старательно изображала.
На светофоре он сделал вид, что поправляет зеркало. Его пальцы на секунду коснулись пряжки на его ремне — необычной, массивной, со скрытым отсеком. Ловким движением он извлек оттуда тонкое, как бритва, лезвие и, откинувшись назад, будто для разминки, бросил его на заднее сиденье. Оно бесшумно упало мне на платье.
Холодное лезвие впивалось в ладонь, прижатое к бедру. Единственная точка реальности в этом кошмаре. Я смотрела в затылок Тома, сидящего за рулем, и видела лишь каменную маску, которую он надел из-за камер. Но в зеркале заднего вида, на мгновение, когда наши глаза встретились, я увидела всё — боль, ярость. Обещание. Лезвие было знаком. Мы еще не проиграли.
Особняк Вульфов давил показной, чопорной роскошью. Меня, все еще в этом жалком платье, поставили в центр комнаты, как экспонат на аукционе. Лука Вульф подошел так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона и сигарет. Его взгляд скользил по моей коже, оставляя ощущение гадкой липкости. Я смотрела сквозь него, уходя в себя, в тот уголок разума, где хранились воспоминания о руках Тома на моих волосах, о его шепоте в темноте подвала.
Том стоял у камина, будто равнодушный. Но я видела, как напряжены его плечи, как застыла его рука, лежащая на мраморной полке. Он чего-то ждал.
— Вульф, дружище. Твоя девчонка приведена в товарный вид. Сделка состоится. — Сказал Алоис.
И тогда с улицы донесся рев. Не городской гул, а низкий, агрессивный рев мотоциклов. Много мотоциклов. Сердце екнуло, предвкушая.
Лука Вульф отвлекся, повернувшись к окну. И Том этот момент не упустил. Одно молниеносное движение — и он уже за спиной Луки, лезвие блеснуло у его горла.
— Это твой похоронный марш, Лука.
Тишина в комнате повисла оглушительная. Я видела, как кровь отливает от лица Алоиса, слышала его хриплый шепот: " Том! Что ты делаешь?!" Но все это было фоном. Главным был Том. Его голос, холодный и железный, резал воздух острее всякого лезвия.
— Ты хотел, чтобы я стал лидером? Я им становлюсь.
Я не отвела взгляд, когда лезвие вскрыло горло Луке. Алый фонтан, хриплый, булькающий звук. Он рухнул. И тут же комната взорвалась хаосом. С треском посыпалось стекло огромного окна, и снаружи загрохотали выстрели. Снайперы. Билл.
Люди Вульфа падали, как подкошенные. Том уже был в движении. Он подобрал оружие с пола и пошел вперед. Это не была слепая ярость. Он знал, на что идет. Каждый его выстрел был точен, хладен, безжалостен. Он не злился. Он возвращал должок.
Мое тело двинулось без приказа. Я нырнула к одному из павших охранников, мои пальцы сомкнулись на рукояти его автомата. Холодный, тяжелый металл. Знакомый. Том учил меня. Теперь это умение спасало мне жизнь. Я встала, прислонившись спиной к спине Тома, прикрывая его. Доверяя ему. Наш молчаливый план работал. Дыхание выравнивалось.
Когда смолкли последние выстрелы, на полу лежали только враги. Охранники Алоиса, совсем молодые, новенькие. Эти мальчишки стояли у стены, белые, с трясущимися поднятыми руками. Они были не опасны.
Том повернулся к своему отцу. Алоис стоял раненный, он показался вдруг старым и сломленным, его бархатный голос срывался на крик:
— Ты... ты что наделал..?
— Уничтожил твой клан.
Он не стал добивать его. Просто развернулся и пошел к выходу. Я последовала за ним, не оглядываясь на того человека, который уничтожил нас обоих, пусть и разными способами.
На улице пахло порохом и свободой. Билл и его люди — не мафия, а какие-то суровые байкеры с честными глазами — смотрели на Тома не со страхом, а с уважением. Мы молча сели в машину.
Он завел двигатель, и только отъехав на пару кварталов, свернул в темный переулок и замер. Его руки все еще сжимали руль так, словно хотели его сломать. Вся его холодная ярость испарилась, осталась лишь дрожь. Он обернулся, и его пальцы, теплые и невероятно нежные, коснулись моего лица.
— Прости меня, котенок...
Я поймала его руку и прижала к своей щеке, закрыв глаза. Не было сил говорить. Да и не нужно было. Его кожа, его дрожь, его дыхание говорили всё за нас обеих.
Потом он убрал руку, и снова изменился. В его глазах зажегся тот самый огонь, который я видела в подвале. Огонь справедливой мести.
— Я еще не закончил. — Тихо сказал он, и мурашки побежали по моей коже.
Он развернул машину и повез нас обратно. Туда, где пахло сыростью, болью и страхом. Туда, где остались те, кто думал, что может безнаказанно ломать меня. Ломать его.
И я молчала. Потому что мне не терпелось посмотреть им в глаза. Я просила у звезд, чтобы это случилось, с того самого дня, как попала в тот подвал.