40. Боль предательства
Песня: Billie Eilish — Wildflower
__________________________________
Tom
Подвал молочного завода встретил нас ледяным, промозглым дыханием. Воздух пах сыростью, кровью и дешевым табаком. Билл старался прикрывать тыл, его лицо было маской готовности. Мои же ноги сами несли меня вперед, вглубь этой тьмы, ведомые звериным инстинктом, который выл внутри, чуя ее близость.
Они и не пытались скрывать. Они ждали. Двое знакомых рож — те, что работали на отца. И он сам. Отец стоял посреди подвала, как хозяин этого ада, с легкой, почти отеческой улыбкой на губах.
— Вовремя, сынок. — Его голос прозвучал ласково. — Как раз к началу представления.
Я не видел его. Мой взгляд в полумраке нашел ее.
Она была брошена в углу, как старая тряпка. Свернута калачиком на холодном бетоне. Черные волосы слиплись от крови и грязи, лицо было разбито в кровавое месиво, один глаз опух и закрылся. Она дышала прерывисто, поверхностно, каждый вдох давался ей ценой боли. Рука неестественно вывернута. На худи, моем худи, расплывались темные пятна.
Мой мир сузился до нее. До хрипа, который вырвался из ее горла при моем появлении. Внутри все горело ядерным огнем ярости. Рука сама потянулась к стволу за спиной. Я готов был разорвать их всех на куски. Затоптать. Разрезать глотки.
И тут мой взгляд встретился с взглядом отца. Он не был триумфальным. Он был... ожидающим. Он смотрел на меня с холодным интересом, как ученый на подопытного кролика. Он ждал этой самой реакции. Ждал, что я брошусь на них, сломя голову. Ждал, что я докажу ему, что я — слюнтяй, управляемый эмоциями. Что она — моя слабость.
И это ожидание стало ледяным.
Они были готовы к моей ярости. К отчаянию. К мольбам. Они окружили ее, стволы уже были направлены на меня. Любой мой неверный шаг — и они превратят нас в решето. Это был не шанс на ее спасение. Это была ловушка. Финал, расписанный отцом: я бросаюсь к ней, и мы умираем вместе на этом грязном полу, доказав его правоту.
Сердце разрывалось на части. Каждая клетка тела кричала, требовала действия. Но разум, холодный, расчетливый разум, который он же во мне и воспитал, вдруг включился на полную катушку.
Они ждали истерики. Значит, нужно показать полное ее отсутствие.
Я заставил себя выпрямиться. Расслабить плечи. Рука, потянувшаяся к оружию, медленно опустилась. Я медленно выдохнул, и на моем лице не осталось ничего, кроме ледяного, скучающего безразличия. Маска, которая словно приросла к коже.
— Папа, — Мой голос прозвучал глухо, сухо, без единой эмоции. — Я думал, у тебя более изощренные методы. Обычное избиение девушки? Это как-то... банально.
Алоис медленно поднял бровь. Улыбка не сползала с его лица, но в глазах мелькнуло любопытство.
— Я просто привожу товар в товарный вид для покупателя. Ну, то есть, приводил. Вульф уже был здесь. Остался доволен.
— Лука всегда был ценителем грубой силы. — Я сделал шаг вперед, руки спокойно заложил в карманы. Мое сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в этой тишине подвала. Я не смотрел на нее. Не мог. Один взгляд — и все рухнет. — Но зачем тебе понадобился я? Чтобы я посмотрел на результат твоей работы? Она и так уже ничего не стоила, даже когда была целой.
В углу она шевельнулась. Тихий, едва слышный стон вырвался из ее груди. Стон, от которого у меня похолодела спина. Но я продолжил, стараясь сохранять лицо каменным.
— Все это было слишком просто. — Я сказал, обращаясь уж к отцу как в равному. Как к партнеру. — Она бежала. Была напугана, одинока. И такая... благодарная за любое проявление заботы. Мне даже притворяться особо не пришлось. Сыграть в любовь? Пожалуйста. Построить уютное гнездышко? Легко. Она проглотила всю наживку.
Я слышал, как один из головорезов неуверенно переступил с ноги на ногу. Они не понимали. Они ждали сцены, рыданий, а получили деловые переговоры.
— Она думала, что я ее спасаю. — Я позволил себе короткую, циничную усмешку. — А я просто... перевозил товар в более безопасное место. Пока ты не нашел способ забрать ее. Спасибо, кстати. Я уже не знал, как вывести ее из берлоги без подозрений.
Я рискнул. Я бросил взгляд в ее сторону. Она смотрела на меня своим единственным нормально открытым глазом. В нем не было ни ненависти, ни страха. Там была пустота. Полная, абсолютная пустота разбитого зеркала. И это ранило сильнее любой пули.
Отец наблюдал за мной с пристальным вниманием.
— Очень убедительно, Том. — Наконец произнес он. — Очень. Но почему-то мне кажется, что ты слишком уж хорошо вжился в роль. Все эти недели... неужели ни капли сентиментальности?
— Сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Парировал я, не моргнув глазом. Мое сердце кричало, рвалось наружу, умоляло ее понять, прочитать в моих глазах правду. Но я держал его взаперти. — Ты сам меня этому научил. Бизнес есть бизнес. А она — всего лишь разменная монета в войне с Вульфами. Очень ценная, кстати. Надеюсь, ты выручил за нее достойную сумму.
Наступила тишина. Отец изучал меня, ища трещины в моей броне. Я выдержал его взгляд, не отводя глаз. Но внутри я умирал. Видел, как в ее глазах тух последний огонек. Как рушилось все, во что она верила. А я сам, своими руками, добивал ее...
И это была единственная возможность помочь ей.
Спасти ее.
Отец наконец медленно кивнул, и в его глазах появилось нечто похожее на уважение. Горькое, токсичное уважение палача к жертве, которая проявила неожиданную стойкость.
— Возможно, я недооценил тебя, сынок. — Произнес он. — Возможно, в тебе все же течет моя кровь.
Он дал знак рукой охранникам.
— Ладно. Шоу окончено. Раз уж ты здесь и все так прекрасно понимаешь, поможешь с погрузкой. Отвезешь ее Вульфу лично, в качестве жеста доброй воли.
Один из головорезов грубо поднял ее с пола. Она не сопротивлялась. Она висела у него на руках безжизненная, сломанная кукла. Ее взгляд был устремлен в пустоту. Сквозь меня. Сквозь стены. Сквозь все.
Пожалуйста, потерпи еще немного, моя любимая, смелая девочка...
Отец засмеялся. Сухой смех, больше похожий на скрип старого деревянного пола.
— Хотя нет, стойте... Отдадим Вульфу его товар завтра, на встрече глав. При всех. Чтобы все видели, как клан Каулитц исполняет свои обязательства. Так что... — Он широко взмахнул рукой, указывая на темный угол подвала. — У нашей принцессы еще одна ночь в ее замке.
Левая руку непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь до крови. Еще ночь. Еще несколько часов в этом аду, в холоде, с болью и с мыслью, что ее предали. Что я ее предал.
Но на моем лице не дрогнул ни один мускул.
— Как скажешь. — Я пожал плечами, делая вид, что мне все равно. — Меньше запары с перевозкой ночью.
Мне приказали выйти. Я прошел мимо нее, не глядя. Каждый шаг отдавался в голове и сердце молотом боли. Я чувствовал ее взгляд на своей спине — пустой, пронзающий насквозь. Я поднялся по лестнице, каждый пролет казался пыткой.
Ее оставили одну. В темноте. С ее болью и с моим предательством.
Весь вечер я провел в предбаннике, который отец устроил в бывшей спальне. Они пили виски, говорили о деле, о предстоящей встрече с Вульфами. Я поддакивал, вставлял дельные, циничные замечания. Я был идеальным солдатом клана. Холодным, расчетливым, безжалостным. Они хлопали меня по плечу, подливали виски. Я был своим.
А внутри во мне выл зверь. Зверь, которого я загнал в самую глубокую клетку и тщательно прикрыл люком. Он бился о решетку, рвал когтями плоть, пытаясь выбраться. Каждый ее стон, который мне чудился сквозь пол, был для него мучением.
Когда они наконец уснули, развалившись на стульях и разбросав пустые бутылки, я не двигался с места еще час. Притворяясь спящим, я слушал из тяжелое, пьяное дыхание. Потом, медленно, как в замедленной съемке, я открыл глаза.
Ключи. Они должны быть у старшего. У того, с шрамом. Он сидел, откинув голову на спинку стула. Рот открыт, а на груди лежит связка.
Сердце безумно колотилось. Каждый скрип половицы под ногой звучал как взрыв. Я был тенью, призраком, форсирующим в темноте.
Мои пальцы, не дрогнув, обошли замок его пальто и сняли ключи. Холодный металл был у меня в руках.
Лестница в подвал казалась бесконечной. Тьма внизу была густой, мертвой. Она пахла страхом и отчаянием. Я включил телефон, слабый луч света выхватил из мрака ее фигурку.
Она не лежала. Она сидела, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Голову была опущена на колени, глаза закрыты. Она либо спала, либо просто отключилась от реальности, уходя куда-то глубоко в себя.
Я подошел бесшумно, опустился на колени перед ней. Дрожащей рукой отодвинул слипшиеся от крови волосы с ее лица. Она не шевельнулась. Ее дыхание было ровным, но слишком тихим.
— Уголек... — Это вырвалось у меня шепотом, полным такой боли, такой нежности, что я сам себя не узнавал. — Прости меня. Ради всего святого, прости. Я солгал. Каждое слово, сказанное в этом подвале до, было ложью.
Я прикоснулся к ее щеке, кожа была ледяной. Она вздрогнула во сне, но не проснулась. Мои пальцы осторожно, боясь сделать больно, гладили ее по волосам, водили по неповрежденным участкам кожи на руке.
— Я люблю тебя... — Я шептал, прижимаясь лбом к ее коленям, и голос мой срывался. — Я всегда любил только тебя. Моя нежная девочка... Но то был единственный способ. Они бы убили тебя у меня на глазах. Они ждали этого. Я не мог... рисковать тобой.
Слезы, которых не было там, наверху, теперь текли горячим ручьем по моему лицу, смешиваясь с грязью на ее одежде. Я целовал ее пальцы, ее ладонь, шепча слова любви, клятвы, извинения. Все те слова, который был обязан сказать, глядя ей в глаза. Но сейчас не могу.
— Держись, пожалуйста... — Я умолял, уже не зная, слышит ли она меня сквозь пелену боли и сна. — Еще немного. Я все продумал, котенок. Завтра... завтра я либо спасу тебя, либо лягу вместе с тобой. Но я не оставлю тебя. Никогда.
Она пошевелилась, ее дыхание перехватило. Я замер, боясь, что она проснется и увидит меня. Увидит мою слабость в момент, когда я должен быть самым сильным, чтобы она смогла жить. Или не поверит мне. Подумает, что это продолжение моей лжи.
Но ее глаза не открывались. Она лишь глубже ушла в себя, в свое забытье.
Я просидел так, кажется, целую вечность, прост гладя ее по голове и шепча все это в тишину подвала. Это была моя исповедь. Мое отпущение грехов. Мой последний шанс сказать ей истину, пока не стало слишком поздно.
Первый луч рассвета пробился через зарешеченное окошко под потолком. Время истекло.
Я медленно поднялся, все тело ныло от неудобной позы и сдерживаемых эмоций. Я посмотрел на нее еще раз, запечатлевая в памяти ее избитое, но все еще самое прекрасное лицо.
— Я вернусь. — Пообещал я ей шепотом. — Жди меня.