Адская боль.
Кацуки
Я никогда не думал, что буду молчать, глядя на пламя. Что не закричу первым. Что не вырвусь. Не рвану. А просто... отдам себя. По кускам. Ради неё. Ради нас.
Она стояла в дверях моей комнаты.
В ночи, где воздух был густым, как кровь, и каждый звук отдавался в костях, она появилась без стука, как тень, как пламя. Ночная рубашка — чёрная, лёгкая, будто соткана из дыхания. Поверх — мантия, скользившая до самых лодыжек, полупрозрачная, будто дым над раскалённой землёй. Волосы... серебро касалось пола, струилось за ней, как волна. И я не мог отвести взгляд.
Что-то в груди сжалось. Не страх. И не желание. Больше. Глубже.
Я видел её каждый день. На тренировках. В коридорах. Вблизи и издалека. Но сейчас — будто в первый раз. И не потому, что она выглядела иначе. А потому, что я понял: я никогда её не знал.
Когда она рассказала про мать... я замер. Не потому, что шок — я и так знал: в ней что-то не складывается. Слишком светлая в тьме. Слишком тёмная среди света. Но слова о матери — ангеле, о её любви, её жертве — они вонзались, будто лезвия. Потому что я понял: Ями жила между мирами. Всегда. Не принадлежала ни одному. Её улыбка — из Эдема. А взгляд — из Ада. И она никогда не выбирала. Пока не встретила меня.
Я слышал, как она говорила: ты должен отпустить прошлое. Я слышал, как она шептала: позволь вырвать тебе крылья.
И я знал: назад пути не будет.
Но я не сомневался.
Я не мог быть рядом с ней, оставаясь наполовину чужим. Не мог сидеть в тени, когда хотел быть рядом. Не мог смотреть на неё, как на нечто недосягаемое — и бояться дотронуться. Я не такой. Я никогда не был таким.
Я — Бакуго Кацуки. Или стану чем-то большим. Или сгорю к чертям.
И я выбрал.
Когда она поставила меня в центр круга, когда сказала: «распахни крылья» — я не дрогнул. Я встал на колени. Я чувствовал, как её ладони скользят по моим перьям. И как будто всё внутри меня шептало: это последнее, что от тебя осталось — прежнего. И я согласился.
Первое прикосновение — как укус. Глубокий. В мясо. Я стиснул зубы, не дал себе вскрикнуть. Но потом — когда она вонзила пальцы глубже, когда начала тянуть — я выл. Я не мог иначе.
Это не просто боль. Это не просто мясо и кость. Это всё, что в тебе было светлого. Всё, что тебе навязали. Всё, что ты когда-то считал собой — и теперь теряешь.
Я чувствовал, как рвётся небо внутри меня.
Кровь била фонтаном. Пульсировала в висках. Я держался за камень, как будто он был последней точкой, что удерживает от безумия. Она тянула. Я кричал. И всё же — не остановился.
Одно осталось, любимый.
Её голос — как дрожь по позвоночнику. Я кивнул. Сквозь хрип. Сквозь боль. Ради неё. Ради нас.
Когда вырвалось второе крыло — я упал.
Я не чувствовал тела. Только пепел внутри. Только рев, что шёл из самых глубин. Но потом... потом пришло другое. Чёрное. Сильное. Крылья — не белые. А демонические. Мои. Я чувствовал их, как руки. Как суть. Как дыхание.
А потом — рога. Не больно. Просто — правильно.
Я стал... собой.
⸻
Я проснулся в темноте.
Пахло кровью и чем-то чужим. Тяжёлым. Но в груди — тишина. Ни боли, ни крика. Просто ровный, глубокий пульс.
Рядом — Ями.
Сидела, прижавшись ко мне, посапывала. Лицо её было спокойным, почти детским. Без всех этих масок, ухмылок и вуалей. Без всего адского величия.
Просто девочка.
Та, что сожгла всё, чтобы спасти.
Моё горло сжалось. Я хотел дотронуться. Сказать. Обнять. Но не успел.
Боль ударила внезапно. Как клинок между рёбер. В спину — в свежие раны. В голову — вспышкой. Будто кто-то воткнул в череп шипы. Я рванулся — не со стоном, а с рыком. Она проснулась от резкого движения. Глаза — сразу осознанные. Беспокойные.
— Кацуки?!
Я сглотнул. Поднялся на локтях. Зрение рябило.
— Горит... — прохрипел я. — Внутри...
Она подошла. Положила ладонь на грудь. Закрыла глаза.
— Это он... просыпается.
— Кто?
Она открыла глаза.
— Твой демон.
И тогда я понял: всё только началось.
Боль не уходила. Она только росла.
Я лежал на спине, зубы стиснуты так, что хрустела челюсть. Кожа на спине горела, будто её выжгли до кости. Всё тело ломило — не так, как после битвы, а глубже, как будто каждая клетка тела перекраивалась заново. Внутри — жар, невыносимый, мучительный, рвущийся наружу. Он полз по венам, будто расплавленный металл.
Я рванулся, сел, срываясь с постели. Пальцы дрожали, ногти впивались в собственную грудь. Я пытался... вырвать эту боль, содрать её, стереть с кожи, как грязь. Я царапал себя — в бреду, в ярости. Сдирал кожу на ключице, на шее. Горело всё. Пульс било в висках, как молот.
Я вцепился в рога. Обеими руками. Стиснул, будто мог выломать их. Рванул — и закричал. Боль прострелила череп, глаза потемнели. Я выл, не стесняясь. Не как человек. Как зверь. Как демон, который не справляется с самим собой.
— Кацуки!
Голос Ями прорезал мою агонию, но я не мог остановиться. Ногти снова впились в плечо. Всё внутри рвалось. Меня выворачивало. Мир плыл. Всё теряло границы.
И тогда — её ладонь.
Осторожная, прохладная. Касание ко лбу. Будто ледяная капля упала в вулкан. Мгновение — и стало легче. Не исчезло, нет. Но притупилось.
Я открыл глаза. И увидел их.
Бабочки. Сотни. Тьма из света. Они вылетали из воздуха, из теней, из самóй её руки. Словно мириады живых искр. Полупрозрачные, с мерцанием изнутри. Каждая — будто дышала.
Они садились на меня.
На грудь. На плечи. На лоб. На израненные руки, на спину, где всё ещё пульсировали свежие дыры. Кто-то — на рога. И ничего не делали. Просто были. Сидели — и что-то в их присутствии растворяло боль. Словно они впитывали её в себя.
— Они помогут приглушить боль, — прошептала Ями. Её голос был ближе, чем собственное дыхание.
Я с трудом перевёл на неё взгляд. Она сидела рядом. Рядом — не как правитель. Не как ведьма из ада. А как... она. Та, что спасает.
— Они впитают лишний жар, — тихо продолжала она. — Ядовитое пламя внутри тебя сейчас неуправляемо. Им нужно время, чтобы слиться с твоей кровью... и стать твоей силой.
Я не мог говорить. Только кивнул. Грудь всё ещё вздымалась. Тело трясло. Но в глазах — уже не было тумана. Только остатки боли. И осознание.
Я стал другим.
Каждая бабочка, каждый их холодный шорох по коже — как напоминание: всё, что было, сгорело. И я больше не принадлежал ни свету, ни небу. Только ей. Только себе.
Я положил ладонь на свою грудь. Где теперь билось сердце демона. И прошептал хрипло:
— ...Спасибо.
Она не ответила. Только погладила меня по щеке — так, как не гладишь солдат. Так, как трогаешь что-то своё.
И я понял: если эта боль — цена, я бы заплатил её снова. Снова. И снова. Лишь бы она сидела рядом — вот так. Лишь бы я больше никогда не был один.