Падший ангел - демон.
Ямихиме
Ночь в Аду — не тьма, а дыхание. Она не прячет, а обнажает. Здесь в темноте видно больше, чем при свете: желания, страхи, сны. И всё кажется ближе к коже. Острее. Живее.
Я стояла перед зеркалом, медленно застёгивая последний замок на шёлковом платье. Оно было коротким, будто шёпот на бедре, почти невесомым. Поверх — полупрозрачная чёрная вуаль, ниспадавшая с плеч до щиколоток. Она не скрывала, нет — она подчеркивала: изгибы, линии, намерения. Волосы я не собирала — серебряные пряди касались пола, плавно перетекая с моих шагов в воздух.
Я вышла из покоев, не издав ни звука.
Пол коридора был тёплым, дыхание замка — ровным. Всё здесь ощущало, что я движусь. Стража, тени, стены. Они не смотрели, не мешали. Я шла — и ничто не осмелилось даже шелохнуться.
Путь до его комнаты был коротким, как будто Ад сам подвёл нас ближе друг к другу.
Я постучала.
Секунду — тишина. Потом — щелчок двери. Он открыл. Волосы взъерошены. Грудь — голая. На бёдрах — лишь тонкие тёмные штаны, будто он только что поднялся с кровати.
— Я тебя разбудила? — тихо спросила я.
Он провёл рукой по лицу, посмотрел на меня — и глаза его, сонные, как у зверя в полусне, тут же стали настороженными. Будто в секунду проснулся инстинкт.
— Нет. — Его голос был хриплым, тёплым. — Я просто... не ожидал.
Я шагнула ближе, вуаль скользнула по воздуху, как дым.
— Я пройду?
Он отступил в сторону, не отвечая словами. Его взгляд был прямым — но не грубым. Он смотрел так, как смотрят на огонь в холоде: с опаской, но не в силах отвернуться.
Я вошла.
Комната всё ещё пахла ним. Запах пота, металла, и чего-то странного — желания, что недавно не сбылось. Кровать была мятая, простынь сброшена, как будто он ворочался, не находя покоя.
Я обернулась к нему. Он закрыл дверь. И остался стоять.
— Ты не спросишь, зачем я пришла? — спросила я.
— А ты скажешь? — Его голос был тихий, но внутри — пульс.
Я сделала шаг к нему. Потом ещё один. Расстояние сокращалось, как дыхание. Вуаль, двигаясь за мной, обволакивала пространство.
— Нет, — ответила я, поднимая руку и касаясь его скулы. — Не скажу. Потому что ты и так знаешь.
Он не отпрянул. Но и не притянул. Он просто стоял — весь в напряжении, в ожидании, как в бою. И я видела это — и это возбуждало. Потому что он был жив. Сильный. И рядом.
— Я не играю, — сказал он вдруг. — Не хочу, чтобы это было... как тогда. В твоих глазах.
Я чуть склонила голову. Пальцы скользнули по его губам, медленно, как прикосновение сна.
— Тогда не отпускай. Если не хочешь быть игрой — стань её концом.
Он сделал шаг. Схватил мою руку. Крепко. Горячо. Глаза его горели, как пламя ада — и это пламя отзывалось внутри меня.
— Почему.. ты врала..
— Я не врала.
Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.
— Тебе — нет.
Слова были ровными, но внутри них — тяжесть прожитого.
— Ты и сам всё видел. Я лишь умалчивала.
Медленно, почти неощутимо, я отняла свою руку. Тепло его пальцев ещё оставалось на коже, будто он не выпустил меня по-настоящему.
— Пройдём, — сказала я.
Я села на край кровати, легонько похлопала по матрацу. Он подошёл, присел рядом. Не вплотную, но и не на расстоянии — ровно настолько близко, чтобы чувствовать друг друга.
— Как ты тогда смогла прочитать Реквием ангелов? — голос его был хрипловатым, сдержанным, но в нём дрожала настоящая жажда ответа. — Ты ни разу не запнулась. И крылья твои... они были не такими, как сейчас.
Я улыбнулась.
Медленно подняла руку. В воздухе, словно откликнувшись на зов, закружились мои бабочки. Полупрозрачные, тёмные, с внутренним свечением, будто каждая несла в себе звёздную пыль из самой преисподней.
Одна из них села мне на палец. Я посмотрела на неё, как на дитя.
— Благодаря моим малышкам.
Я чуть склонила голову.
— Я же говорила, что они выделяют яд. Я могу контролировать концентрацию... иногда.
Бабочка раскрыла крылья.
— Я отравила себя. Чтобы подавить свою сущность. Свою тьму. Чтобы ангельская кровь... смогла звучать. Хоть ненадолго.
Я посмотрела на него.
— А крылья...
Я встала, обернулась к нему и медленно расправила спину. Крылья вышли из меня — белые, как облака с серебряными прожилками, пульсирующими в темноте. Они мерцали... как эхо света в бездне.
— Моя мать... была ангелом. Настоящим. Когда отец в очередной юбилей поднялся на землю, он увидел её — невинную, светлую, с мокрыми глазами. Её звали Элизабетт Райта.
Я замолчала на секунду.
— Я её точная копия. Хотя черты её были острее. Более... высокие. Более небесные. Она влюбилась в него сразу. В это чудовище. Представляешь?
Губы дрогнули, но я не усмехнулась. Это было слишком... личное.
— Она пошла за ним сама. Сказала: «Ваше Величество, я хочу быть вашей королевой. Хочу родить вам прекрасную дочку.»
Отец тогда посмеялся. Но согласился. Он не вырвал ей крылья, не подчинял. Он влюбился в неё тоже. До безумия. До тишины.
Я прошлась по комнате, глядя на пляшущие тени.
— Он действительно сделал её Королевой. Но ангел... не может быть за троном. Тогда она сказала, что будет носить рога. Но отец не стал превращать её в демона. Потому что она не хотела. Она хотела оставить дань свету. Родителям. Своему дому. Прошло несколько лет — и родилась я.
Я остановилась. Глубоко вдохнула.
— Только... жертвой моего рождения стала она.
Я провела пальцами по своему животу.
— Ангельское тело не может выносить дьявола. Мы — сжираем. До последнего вдоха. Я была её последним вздохом.
Я села обратно, бабочка всё ещё сидела на пальце.
— Благодаря ей я могу читать Реквием. Не всегда чисто. Иногда путаюсь. Но если отравлю себя — могу прочесть, как ангел. Без искажения.
Я подняла глаза.
— А крылья... это её крылья.
Взгляд стал тише.
— Моя мать была принцессой Эдема. Дочерью Короля Ангелов — Кенджи Райта.
Я снова расправила крылья — и серебро вспыхнуло по ним, как звёзды в ледяной воде.
— Именно поэтому у меня тогда был серебряный отблеск. Он её. Во мне течёт две крови — ангельская и демоническая. Но демоническая... сильнее. Всегда сильнее.
Я посмотрела в сторону, на стену, где тихо скользили тени.
— Мать я не знаю. Только картины. Только рассказы отца. Он никогда не называет её по имени. Только «моя Бетти». И когда говорит — всегда молчит после. Долго. Как будто в горле что-то застряло.
Я провела пальцем по бабочке.
— А мне — осталась её кровь. И её боль. И её выбор.
Я посмотрела на него. В глаза. Медленно. До конца.
— И теперь... мой.
Между нами — гулкая, страшно настоящая тишина.
Что он скажет теперь? Что подумает, узнав, кто я есть не только по титулу, но по сути?
Я не отводила взгляда.
Не могла.
Потому что сейчас, в этот миг, он — был моим зеркалом.
Он всё ещё молчал. Смотрел. Не испуганно — нет. Он просто переваривал. Всё. Мою кровь. Моё наследие. Моё «две половины в одном теле». Смотрел так, будто в первый раз видел меня по-настоящему. Не маску. Не игру. Не притворство. А — меня.
И всё равно не отводил глаз.
Я сидела напротив него, полуповернувшись, босые ноги подогнуты на покрывале, серебряные волосы стекали вниз, будто вода по склону. Он был тёплый. Живой. Настоящий. Но в его молчании было не меньше грома, чем в моей крови.
Я склонила голову чуть набок.
И спросила тихо, но прямо:
— Почему ты пошёл за мной?
Он чуть моргнул. В глазах что-то дрогнуло — не сомнение, нет, а будто он сам у себя этот вопрос уже задавал.
— Я же дала тебе выбор. — Я смотрела прямо в него, в самую суть. — Почему?
Он ответил не сразу. Провёл ладонью по волосам, выдохнул, поднял на меня взгляд.
— Потому что ты вытащила меня.
Голос у него был хриплый, низкий. — Из самого себя. Из всего, что я ненавидел.
Он сжал кулаки.
— Ты единственная... кто не пытался меня исправлять. Ты просто стояла рядом. Говорила мне в лицо всё, что думаешь. Никогда не прогибалась. И...
Он выдохнул.
— И я хотел быть рядом. Даже в аду.
Я замерла. Не потому что не ожидала. А потому что — ожидала. Он не сказал это как герой. Он сказал это — как он.
Бакуго Кацуки. Прямо. Без оправданий. Без красивых слов. Только с правдой в голосе.
— А что было бы, — вдруг спросил он, — если бы я... отказался?
Я медленно улыбнулась. Губы изогнулись лениво, опасно. Мои пальцы скользнули по вуали на плече, и та тихо сползла вниз, обнажая шёлк кожи.
— Я бы вырвала тебе крылья, — прошептала я. — И потащила бы за собой.
Он моргнул. Не от страха — от удивления.
Я встала. Подошла. Остановилась перед ним, глядя сверху вниз. Он всё ещё сидел, но взгляд не опускал.
— Потому что ты мой.
Я провела пальцами по его щеке.
— Потому что, Кацуки... если бы ты не сделал шаг сам — я бы сделала его за тебя.
Наклонилась.
— Я бы связала тебя бабочками.
Его дыхание сбилось.
— Закрыла бы тебе небо.
Я прижалась лбом к его лбу.
— А потом бы научила летать — по-настоящему.
Он усмехнулся. Шепотом.
— Ты ведь сумасшедшая.
Я провела языком по губам, тихо.
— Безумие — это любовь в аду.
И тогда он схватил меня. Резко. С силой. Притянул к себе, будто не выдержал больше этих слов, этих движений, этой боли, за которой пряталась тоска.
Я упала на него — и наши губы встретились. Не осторожно. Не мягко.
По-настоящему.
Как встречаются две стихийные силы.
И в этот миг я поняла: он и правда бы пошёл за мной. Даже если бы я не дала ему выбора. Даже если бы мир сгорел.
Он — был уже моим. И я — его.
Мы оторвались друг от друга, будто от глотка воды, слишком сладкой, слишком горячей, чтобы выдерживать её слишком долго. Его губы ещё были влажны. Моё дыхание — прерывистым. Он держал меня за талию, я — за его плечи, пальцы дрожали. Не от страха. От истины.
Я опустила взгляд. Потом — подняла. И сказала почти шёпотом, но в каждой букве пульсировала древняя сила:
— Позволь... вырвать тебе крылья.
Он не отстранился.
Глаза его дрогнули, но остались в упор на моих.
— Скажи зачем, — прошептал он. — До конца.
Я опустилась на колени перед ним, не как рабыня, не как просящая — как сила, склоняющаяся к другой силе.
Рука моя легла ему на грудь, где билось сердце. Живое. Сильное. Готовое.
— Кацуки, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты стал королём Ада.
Он не дернулся. Даже не моргнул.
— Моим равным. Моим вечным. Но для этого... ты должен отпустить прошлое. Крылья, что даны тебе от Эдема, от их порядка, их долга... ты должен их сломать.
Он вдохнул — но ничего не сказал. Я продолжила:
— В тебе уже живёт это. Демон. Не злой. Не жаждущий разрушения. А тот, кто не склоняется. Кто творит свою судьбу. Тот, кто может править. Просто он... спит. Его нужно разбудить.
Я склонилась ближе, горячее дыхание скользнуло по его шее.
— Если ты позволишь... я вырву из тебя старое. И ты переродишься.
Мои пальцы скользнули по его лопаткам, туда, где раньше были крылья.
— У тебя вырастут новые. Не белые. Чёрные.
Я провела ногтями по коже.
— И рога. И голос, от которого дрожат миры.
Он смотрел на меня. Молча. Долго. Внутри него шла битва — я это чувствовала. Свет, цепляющийся за прежнего себя. Но этот свет... он давно не грел. Не понимал. Не принимал его.
А я — принимала.
Я подняла руку и положила её на его щёку.
— Тогда ты станешь не просто моим.
Я склонилась ближе, до касания губ.
— Ты станешь всем. Моим... и я стану — твоей. Без остатка. Без условий. Не принцессой... а твоей половиной.
И тогда он заговорил.
Глухо. С хрипотцой.
— Это больно?
Я улыбнулась.
— Как рождение. Как свобода. Как любовь, которую ты не можешь больше прятать.
Он закрыл глаза. Медленно.
— Тогда... сделай это.
Я отступила на шаг, встала, взмахнула рукой — и из воздуха, как из жара, вылетели бабочки. Они окружили его. В замедлении. В танце. Они не касались — ещё нет. Ждали моей воли.
Я протянула руку.
— Встань, падший. Встань, чтобы сгореть... и стать собой.
Он встал. Без страха. Без сомнения. Только с одним — со мной.
А внизу замка, в сердце Ада, уже пульсировала древняя сила.
Она знала: сегодня родится король.
Мы шли. Я держала его за руку. Крепко, не отпуская — не из нежности, нет. А потому что если отпустить... он мог бы развернуться. Хотя нет — уже не мог. Кацуки не был из тех, кто отступает. Даже перед лицом непоправимого.
Каменная лестница, выточенная в сердце замка, уходила всё глубже и глубже. Своды становились уже, воздух — гуще. Темнее. Теплее. Вокруг пахло пеплом и железом, древним огнём, который не гаснет с момента создания мира.
Семьсот ступеней.
Семьсот шагов к точке, откуда не возвращаются прежними.
Он шёл позади, но не отставал. Я слышала каждый его шаг. Он дышал ровно, тяжело. Внутри — буря, но снаружи — тишина. Как вулкан перед извержением.
Я не оборачивалась до тех пор, пока не осталась последняя площадка. Последняя дверь. Глухая, чёрная, с выгравированными рунами. На ней — наш герб. Мой. Его.
Я остановилась.
Развернулась.
— Кацуки.
Он посмотрел на меня. Лицо — сосредоточенное, но не испуганное. Просто... собранное. Как у воина перед смертельным рывком.
— Ты точно этого хочешь? — спросила я. Голос был тише, чем эхо. — Я могу не делать этого. Правда. Я могу сказать отцу, что ты останешься со мной... как слуга. Как рыцарь. Как... любимый. Но не как король.
Я поднесла руку к его щеке, провела по скуле.
— Это очень больно.
Медленно. Сильно. Не телу — душе. Оно разрывает тебя на части. Оно вырывает всё прежнее, хорошее и плохое. Оно оставляет тебя... голым перед тьмой.
Я замолчала.
— Ты не обязан.
Он смотрел на меня. Глаза — будто пламя, затянутое дымом. И в этом огне не было страха.
— Я знаю, — сказал он. — Но я не хочу быть рядом как слуга.
Он шагнул ближе.
— Я не хочу, чтобы на троне сидела ты — а рядом только твоя тень.
Он взял мою руку и сжал.
— Я хочу сидеть рядом. Как равный. Как твой демон.
Я не улыбнулась.
Я не заплакала.
Я просто посмотрела в глаза. И кивнула. Один раз. Медленно.
— Тогда войди.
Я взмахнула рукой, и дверь с грохотом распахнулась, изнутри вырвался жар. Снизу, из самого ядра, тянуло жаром очищения. Каменные плиты мерцали багрянцем, как угли. Пламя стелилось по полу, будто приглашая.
Я взяла его за руку вновь.
— С этого момента ты больше не ангел.
Он сжал мои пальцы.
— Я — твой демон.
И мы сделали шаг вперёд.
Я остановилась, выводя его в самый центр круга, где из чёрной земли бил столб света. Адский свет — не белый, не красный. Цвет очищающего пламени.
— Тогда... распахни крылья, — прошептала я.
Он не спросил зачем. Просто сделал шаг вперёд. Его плечи дрогнули — и белые, как снег, как мечта, как прошлое, крылья раскинулись в воздух. Великие, сияющие, такие... чужие. Они не принадлежали этой земле. Не принадлежали мне.
Он сел на колени, спиной ко мне. Его крылья медленно сложились, как капюшон перед казнью. Я подошла. Молча. Вуаль спала с моих плеч.
Я провела рукой по его перьям.
Тёплые. Чистые. Слишком чистые.
Их не должно быть.
Это не твои крылья, Кацуки. Это — кандалы, что держат тебя в небе, которое тебе не нужно. Это — часть тебя, которая всегда сопротивляется мне.
Я положила ладони у основания — туда, где перья врастают в спину, в кости. Почувствовала, как дрожит его дыхание. Моё тоже дрожало — от жара, от предвкушения, от страха сделать больно.
Но я должна.
— Ты готов? — прошептала я.
Он не обернулся. Только кивнул.
— Делай, — сказал. — Если это цена — я плачу.
Я сжала основание его левого крыла. Пальцы прорезали плоть. Он зашипел, но не сдвинулся. Второй рукой я вцепилась в правое. Обе ладони — в нём. Мои ногти вошли под перья, в плоть, в корни. Он выдохнул резко, как будто воздух обожгло.
И я начала.
Крылья не поддались сразу. Они сопротивлялись. Его тело дернулось, будто его били током. Я потянула — и почувствовала, как что-то внутри него рвётся. Мышцы. Связки. Вены. Плоть. Он закричал — низко, глухо, как зверь. Кровь хлынула, обожгла мне пальцы. Она была горячей. Живой.
Я тянула, и каждый сантиметр этого изъятия отзывался криком. Его спина выгибалась. Его кулаки сжимались в камень. Я слышала, как он выл, как будто вырывал душу — сам, вместе со мной.
— П-почти... — выдохнула я сквозь стиснутые зубы.
С треском, с плевком крови, первое крыло вырвалось. Оно упало рядом, дрожа, как выброшенное сердце. Он рухнул лбом на землю, хрипя. Я видела, как его губы дергались, как зубы были сжаты до крови.
— Одно осталось, любимый, — прошептала я. — Терпи. Ради нас.
Он кивнул. Через боль. Через слёзы. Через всё.
Я схватила второе крыло — глубже, сильнее. Потянула — и оно пошло. С мясом. С криком. С ревом, что разнёсся по всему залу, будто пробудил саму преисподнюю.
Второе крыло вырвано.
Он упал. На колени, с ранами, из которых лилась кровь. Он дрожал. Его глаза были красными от слёз. Он был жив. Он был мой.
Я опустилась рядом. Обняла его. Прильнула лбом к его шее.
— Всё, — шепнула я. — Всё, мой демон.
А потом — вспыхнул свет.
Из его раненой спины потянулось нечто новое. Чёрное. Плотное. Ветвящееся. С треском рождались другие крылья. Демонические. Обугленные. Но прекрасные. Живые. Его.
Рога — вышли сквозь лоб. Медленно. Не больно. Они принадлежали ему.
Я смотрела — и в глазах моих дрожала слеза.
Ты стал моим.
Ты стал — собой.