Сожги Эдем.
Ямихиме
Я слушала их до конца. Их крики. Их боль. Их обиду, что я не осталась в их уютном, предсказуемом, маленьком мире. Где всё расписано заранее: кто хороший, кто злой, кто герой, кто друг.
А потом — развернулась.
Пламя всё ещё трепетало вдоль пола сцены, как дыхание Ада. Я подняла подбородок и, не оборачиваясь, произнесла:
— Пойдём, мой падший ангел.
Слова — как пелена. Слова — как нож.
Я протянула ему руку, и он взял её без тени колебаний. Без страха.
Его пальцы были тёплыми. Сильными. Настоящими.
Я сжала ладонь — и он сделал шаг. Первый шаг со мной.
— Я покажу тебе царство свободы и власти, — сказала я, не шепча, а пообещав. — Там, где никто не скажет тебе, кем быть. Там, где ты не будешь бороться с собой. Там, где ты — ты.
И я — тоже.
Мы прошли мимо них, наших бывших одноклассников. Их взгляды жгли, но не трогали. Там было всё: предательство, изумление, боль, страх.
Но не вера. Ни один не верил в меня такой, как я есть.
Кроме него.
Мы подошли к отцу.
Зейн стоял, гордый и спокойный, как сама тьма. Глаза его горели сдержанным торжеством, будто он ждал этого веками.
Он протянул мне руку, но я остановилась.
Медленно развернулась к залу.
И, не выпуская руки Бакуго, достала из рукава длинный черный веер. Щелчок — ткань распахнулась, отразив пламя зала. На нём был вышит символ Ада: крылатая змея, кусающая себя за хвост.
— Увидимся с вами, — произнесла я с ледяной вежливостью, — через пятьдесят лет.
Пауза. Тишина.
— С вашими детьми.
Я захлопнула веер — отец.. — Он посмотрел на меня — сожги Эдем в хлам.
Голос — не просто слова.
Голос — команда древней силы.
Как будто сама Преисподняя шепчет сквозь его зубы.
— Сожги их хрустальные башни, их святые псалмы, их надменные взгляды.
Сожги их веру, их покой, их вымышленный свет.
Сожги до пепла ту ложь, в которую они прячутся.
Чтобы они увидели, наконец, кто они есть...
Без богов. Без крыльев.
Голые. Жалкие. Слабые.
А ты — их правда.
Я не моргнула.
Каждое его слово впивалось в меня, как гвоздь. Но не ранил. Нет.
Это был зов крови. Это была миссия.
Он не просил. Он даровал.
Разрешение быть собой.
Наконец.
Он кивнул.
— Я сожгу.
Вокруг нас — адские бабочки, пламя, багровый дым.
За нами — Кацуки. Его рука в моей. Его глаза — такие же, как были тогда. Когда он стоял на крыше общежития и смотрел в небо, думая, что никогда не взлетит.
Но теперь он не просто летит.
Теперь — он падает вместе со мной.
В самое сердце бездны.
— Открой врата, — бросила я отцу.
Зейн вскинул руку — и небо треснуло. Прямо над сценой. Свет исчез. Появилась чернота, искрящаяся зарницами ада. Врата распахнулись. Громыхнули цепи, и Преисподняя вдохнула.
Я оглянулась в последний раз.
Студенты всё ещё были на местах. Шок. Молчание. Слёзы. И надежда. Страшная, глупая, человеческая надежда, что всё это — спектакль. Иллюзия. Что завтра всё вернётся.
— Эй, — бросила я им. — Через пятьдесят лет. Не забудьте...
Привести детей.
Я рассмеялась.
Кацуки тоже усмехнулся — по-своему, тихо, стиснуто. Но уже по ту сторону.
И мы шагнули в открытые врата.
Мир UA остался позади.
Свет — остался позади.
Теперь всё было наше.
Пепел. Власть. Истина.
А впереди — Ад.
Наш дом.