«Ты все это время...»
Кацуки
Я не помню, как сел. Не помню, как дышал. Не помню, как перестал слышать крики вокруг.
Просто... сидел.
А на сцене стояла она.
Ями.
Нет, не Ями.
Уже нет.
Ямихиме Джигоку.
Дочь его. Дочь Зейна.
Того самого, что только что пришёл, прочитал этот чёртов проклятый реквием, посеял страх, выжег зал — и улыбался.
А она...
Она упала в ноги. Она выбрала. Она позвала его.
...она знала.
Чёрт возьми. Она знала всё это время.
Мои ладони были сжаты в кулаки так, что ногти впились в кожу. Стук сердца в ушах — как гул сражения. А я не был готов.
Я не был готов к тому, что она — ложь.
Хитрая, тонкая, красивая, близкая ложь.
Месяц.
Месяц она была рядом. Спокойная. Колкая. Живая. Тёплая. Моя.
Поцелуи. Объятия. Ночь, когда она впервые дрогнула в руках. Когда прижалась лбом к моей груди. Когда прошептала — «мне страшно»...
Ложь.
Или... нет?
Чёрт.
Я не знаю.
Я хочу злиться. Взорваться. Закричать. Сорваться с места и рявкнуть «что за ад ты устроила?»
Но я сижу. Просто смотрю на неё.
Она стоит, как будто вся сцена — трон. Как будто все мы — подданные.
Она не испугана. Не смущена. Ни капли.
Но в глазах...
Мерцание. Слабое.
Что-то, что я не могу прочитать. Что-то, чего, может, нет. Или есть. Или я хочу, чтобы было.
Какого чёрта...
Почему она тогда шептала мне те слова? Почему держала меня за руку? Почему просила остаться, когда мы сидели в тишине на его, теперь уже чужой, крыше?
Почему я всё ещё...
Чувствую.
Я должен был встать. Уйти. Взбеситься. Но я не могу.
Потому что это не просто игра.
Потому что если она играла — она делала это так, что я поверил.
Потому что если даже дочь самого Ада может дрожать в моих руках...
...тогда всё ещё может быть реальным.
И всё равно — гул в голове. Предательство.
Боль.
Она больше не Ями.
Но я до сих пор...
вижу в ней ту самую.
...и это пугает меня сильнее, чем сам Зейн.