Проекция.
Ямихиме
Полночь стояла у центра зала, её голос — звонкий, как раскат хлыста, — рассекал воздух, приковывая внимание каждого.
— Сегодня вы создадите парную проекцию крыльев.
Лёгкий шорох пробежался по рядам.
— Тема: "Переплетение светлого и теневого. Единство противоположностей."
Она обвела нас взглядом.
— Работаете в парах. Форма, сила, структура — на ваше усмотрение. Главное: гармония. Через два часа ждём результат.
Я осталась стоять. Сердце — колючим комом. Темные и светлые — вместе. Пара. Кто пойдёт со мной? Кто... решится?
— Ями!
Я обернулась. Мидория — всё ещё с той своей вечно доброй улыбкой, будто бы спасёт весь мир объятиями.
— Пошли вместе? У меня уже есть идеи. Думаю, наши крылья могут быть как восход и закат!
Он протянул руку. Я не ответила.
— Нет, Ями, со мной.
Теперь это был Киришима. Красноволосый, как пожар в поле, с озорным прищуром.
— Ты же сильная. Тебе подойдёт кто-то, кто выдержит тьму.
Он ухмыльнулся.
— Я справлюсь.
— Ты чего, Киришима? — теперь уже Серо подошёл сбоку. — Ями, не слушай их. Давай со мной. Я придумал офигенный дизайн — одна половина как у летучей мыши, другая как у архангела. Это ж про тебя!
Они говорили хором. Миг — и вокруг меня сгустилась толпа.
— Ями, давай со мной.
— Нет, Ями, ты со мной.
— Ты хочешь выразить себя — со мной лучше получится!
Гул голосов — как осиное гнездо, пульсирующее под кожей. Я стояла, не двигаясь. Как будто все тянули меня в разные стороны, и если сделать шаг — просто порвёт пополам.
А потом... всё смолкло.
— Она со мной.
Голос. Резкий. Низкий. Как удар по металлу.
Они расступились. Бакуго шёл, не глядя ни на кого — только на меня. В его взгляде не было просьбы. Приказ.
— Пошли, — бросил он.
Я смотрела на него. Его шаги гремели, как молоты. Плечи напряжены, челюсть сжата. Он не спросил. Он сказал.
— Ты... уверен? — вырвалось у меня. Не то чтобы я возражала. Но хотелось понять — почему?
Он даже не посмотрел.
— Мне не нужны идиоты, — буркнул он. — А ты — не идиот.
В горле пересохло. Чужая теплая дрожь пронеслась по грудной клетке. Я кивнула. Пошла за ним.
Мы выбрали место у края зала, под высокими арками, где свет ложился полосами. Он встал напротив.
— У нас есть идея? — спросила я.
— Есть, — ответил он, не глядя. — Ты — тень. Я — свет. В центре — ударная волна.
Он приподнял ладонь.
— Крылья не про красоту. Про мощь. Про разрушение и слияние.
Я закрыла глаза. Его энергия — грубая, бурлящая, но какая-то... настоящая.
Я подняла руку — медленно, вровень с его. Между нами — тонкая вибрация воздуха, будто что-то уже начинало расти.
— Ты не боишься, что мои крылья тебя сожгут? — тихо спросила я.
Он хмыкнул.
— А ты не боишься, что мои — тебя разорвут?
Я улыбнулась.
— Справедливо.
Внутри всё дрожало, но не от страха. От предвкушения.
Бакуго сжал пальцы в кулак, отбросил проекцию.
— На сегодня хватит. Мы сделаем остальное вечером.
Я кивнула, но не успела ничего сказать — он уже повернулся ко мне:
— У меня не получится. Мать... будет липнуть.
Он скривился, будто это слово обожгло ему рот.
— С ней невозможно сосредоточиться. Поедем к тебе.
В горле что-то резко дёрнулось.
Ко мне?
Моя квартира — тёмная, прохладная. Одинокая.
И вся, вся — о нём.
Планы на стене: даты, маршруты, скриншоты с тренировок, списки слабых сторон.
Выкройки крыльев — рядом с его ростом, с точным размахом.
Фотографии. Размытые. Чёткие. С боёв. С улицы.
Одна — где он просто стоит на балконе и смотрит вниз. Я увеличила и напечатала. Потом ещё раз.
Они повсюду. В ящиках, под подушкой, на зеркале.
Мои тетради — исписаны его именем.
Если он увидит это...
Я сглотнула.
— Прости... — выдавила я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Ко мне сегодня отец приедет. — Он не приедет.
— А у меня однокомнатная. Будет тесно. — Тесно. Слишком лично. Слишком... опасно.
Я попыталась улыбнуться. Неловко.
— Давай всё-таки у тебя?
Он нахмурился.
— Я же сказал — моя мать пристанет.
Я опустила взгляд, потом снова подняла, на этот раз чуть увереннее.
— Ну... ничего страшного.
Он нахмурился, но я продолжила:
— У тебя же есть своя комната? Закроемся, если что. Она не будет мешать.
Мой голос звучал ровно, но внутри всё вибрировало, как перед провалом в бездну.
— К тому же... у меня нет подходящих материалов для этого, — добавила я чуть тише. — Ни проекторов, ни инструмента для сборки. Всё, что есть — на бумаге.
Он помолчал, прищурился. Губы сжались в тонкую линию.
Я уже почти готова была отступить. Почти.
Но он вздохнул. Шумно, раздражённо, как будто я предложила ему прыгнуть в кислоту.
— Ладно, чёрт с тобой, — буркнул он. — Только быстро всё сделаем. И без... лишнего шума.
Он уже разворачивался, но бросил через плечо:
— Не вздумай с ней заговорить первой. Она сразу понесёт.
Я кивнула.
— Обещаю.
Он пошёл вперёд, руки в карманах, спина напряжена. Не ждал, что я догоню. Просто знал, что я пойду.
Я задержалась на секунду. Сделала вдох. Затем второй.
И пошла за ним.
Мы молча добрались до его дома.
Мы вышли на тихую улицу в жилом квартале. Всё здесь казалось... чужим. Приватным. Идеальным.
И вот он остановился.
Я подняла глаза — и замерла.
Передо мной стоял двухэтажный дом.
Большой. С широкими окнами, аккуратным садом и упрямо ухоженной дорожкой к двери.
Крыша сдвинута в один угол, стеклянный балкон, словно из каталога. Всё выглядело дорого, но без показухи — не роскошь, а контроль. Как будто каждая плитка на фасаде знала своё место.
Я не знала, чего ожидала от его дома. Но точно не этого.
Он вытащил ключи, открыл дверь.
— Проходи.
Я шагнула внутрь. Светлый коридор. Деревянный пол. На стене — фотографии. Не официальные, а живые: он в детстве, он в школьной форме, он с матерью. Она смеётся, волосы в беспорядке. Он в это время морщится, как всегда, как будто его силой притащили в кадр.
Дом пах яблоками и горячим утюгом.
Слишком уютно. Слишком по-настоящему.
— Кацуки! — раздалось сверху. — Ты не предупредил, что придёшь с девушкой!
Я вздрогнула. Голос — звонкий, нахальный, знакомый только по рассказам. Его мать.
Он застонал и закатил глаза.
— Не девушка.
— Конечно, не девушка, — поддразнила она. — Просто чужая девочка, с белоснежными крыльями с серебряным отливом.
Я вздрогнула, будто её слова прошлись по коже лезвием.
Она видела. Видела мои крылья.
Прекрасные. Искусственные.
Созданные до последнего пера, чтобы обмануть каждого. Даже таких, как она.
Я сделала шаг в сторону, пытаясь заслониться плечом Бакуго. Он рвано выдохнул.
— Заткнись, мама. Мы работать пришли.
— Какая вежливость, — раздалось в ответ, но она не спускалась. Только голос из-за угла. — Угости хотя бы чаем. Девочке ведь холодно, небось, от твоего вечного ледяного тона.
Я натянула улыбку.
— Всё в порядке, спасибо, — произнесла ровно. Ровно, как ангел.
— Ты посмотри, — снова её голос. — Воспитанная. Прям не верю, что рядом с тобой кто-то остался в живых, Кацуки.
Он резко хлопнул дверью перед лестницей.
— В комнату.
Я молча последовала за ним вверх по лестнице, ощущая, как под рёбрами пульсирует скрытая, сдерживаемая сила.
Держи себя в руках, Ями. Тебя раскусят по запаху, по дыханию, по шороху мысли, если оступишься.
Он толкнул дверь и вошёл первым.
— Надеюсь, не начнёт приставать. Обычно, если не влезать — успокаивается.
Он сел на край кровати и потянулся к ящику стола.
— Тебе повезло. Обычно она не даёт и трёх минут без вопроса: «Когда свадьба».
Я села на пол, скрестив ноги, будто так будет меньше места занимать.
— А если бы я действительно была... ну, девушкой? — спросила я небрежно. Почти.
Он фыркнул.
— Тогда бы ты уже бежала в окно.
Я улыбнулась. Настояще. Горько.
Слишком поздно. Я не в окне — я в западне.
Он разложил детали конструкции, кристаллы, записки.
— Возьмёшь тёмный сегмент и сделаешь проекционную подложку под мои вспышки. Ударная волна должна от тебя уходить, не ко мне.
Он бросил взгляд.
— Думаешь, справишься?
Я медленно выдохнула. Внутри — осадок. Лёгкий, но жгучий.
— Я не думаю. Я знаю.
Он усмехнулся.
— Хорошо. Тогда начнём.
Я потянулась к своей тени, вплетая её в его структуру, медленно, как если бы касалась живой плоти. Темнота слушалась. Послушно тянулась к его свету. Дрожала от чужой, не своей силы.
— У тебя, кстати, крылья странные, — пробурчал он, не отрываясь от проекций. — Серебряный отблеск — у обычных ангелов не такой. У тебя он... будто бы обманчивый.
Я замерла.
— В смысле?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Красиво. Но не как у остальных. У тех — мягче. А у тебя будто отражение. Как будто не светятся, а притворяются, что светятся.
Сердце подскочило.
— Ты... думаешь, это плохо?
Он молчал.
Потом бросил:
— Нет. Это круто. Уникально. Странно. Но твоё.
Я не знала, что сказать.
Потому что он попал прямо в суть.
Притворяются, что светятся.
Да, Бакуго. Именно так.
Но ты — не знаешь, как близко ты подошёл.
Он сидел напротив, почти вплотную. Между нами — только разбросанные кристаллы и полупрозрачные проекционные линии, пульсирующие между светом и тенью. Всё замкнуто. Чужие силы сплелись. Моя — холодная, живая, текучая. Его — взрывчатая, колючая, как электрический нерв.
Я чувствовала, как она щекочет кожу с его стороны. Рядом. Слишком рядом.
Я пыталась не смотреть на его руки.
Пальцы ловкие, цепкие. Он сжимал один из кристаллов, покручивая его между суставами, и я смотрела, как напряжены его сухожилия. Каждый жест будто резал воздух.
Он был создан не для тишины — но именно в ней был опасен.
— Ты всегда так... — я замялась, — грубо работаешь?
Он не оторвал взгляда от голограммы.
— Ты всегда так тихо прячешь силу?
Я напряглась.
Он поднял глаза. Взгляд — прямой, как удар в грудь.
— Ты думаешь, никто не чувствует, насколько ты сильная?
Он склонился чуть ближе.
— Я чувствую.
Я сделала вдох. Но не ответила. Потому что не знала, что сказать. Потому что правда — она под кожей. И если я открою рот, она хлынет наружу вся.
Он медленно потянулся вперёд, щёлкнул переключателем. Свет в комнате стал мягче — только проекции пульсировали между нами, будто мерцание крыльев в темноте.
— Ты странная, — сказал он почти шепотом. — Но... у тебя это есть. Взгляд. Жесткость. Без слащавости.
Он приблизился ещё.
— Ты — не как они.
Я сглотнула.
— И это плохо?
Он чуть наклонился ко мне. Тепло его тела резануло воздух.
— Это охрененно.
Я не знала, кто первый сдвинулся. Может, он. Может, я.
Но в какой-то момент — расстояние исчезло.
Линия между тенью и светом, которую мы так долго держали между крыльями, — рухнула между нашими лицами.
Он смотрел прямо в меня. Глаза цвета ртути — такие же горькие, тяжёлые. Там было всё: и гнев, и голод, и вопрос, который он не решался задать.
Моя ладонь почти коснулась его плеча. Почти.
Он не двинулся. Только дыхание стало жёстче. Резче.
— Кацуки... — прошептала я. Его имя резало мне язык, как лезвие. Слишком личное. Слишком... настоящее.
Он вздрогнул. Легко. Почти незаметно.
— Не называй меня так, — глухо сказал он. — Так мать говорит, когда злится.
Я не убрала руку. И он не отстранился.
— А как тебя называть? — спросила я, глядя в упор.
Он замолчал. Потом прошептал:
— Так, как будто ты меня знаешь. Не как они.
Я чувствовала: если прикоснусь — всё изменится.
Если нет — тоже.
Но я не сделала ни того, ни другого. Просто осталась рядом.
Просто позволила ему быть.
А он — позволил мне не исчезнуть.
И этого, на одну ночь, было слишком много. И всё равно — не хватало.
Дверь распахнулась без стука.
— Идите есть.
Голос, как выстрел. Я дёрнулась, чуть не разорвав проекцию.
Мицуки Бакуго стояла на пороге, перекинув полотенце через плечо, волосы чуть растрёпаны, глаза сверкают — как у Кацуки, только ещё злее.
Она даже не извинилась за вторжение. Просто окинула нас взглядом.
— Что вы там шепчетесь в темноте, как заговорщики? Гостья голодная, наверное, а ты, идиот, даже не предложил ничего.
— Мы заняты, — буркнул он, даже не обернувшись. — Потом.
— Потом? — её голос стал ещё громче. — Ты что, вообще офигел? Девочка сидит тихо, как мышка, потому что стесняется, а ты её голодом моришь?
Я хотела что-то сказать — может, что я и правда не голодна, — но не успела.
— А ну встали оба. Пока я сама вас не выволокла за шиворот.
Она ушла, хлопнув дверью, как грозой.
Я медленно поднялась. Кацуки выругался себе под нос, громко, зло, как будто она вогнала его в позор сильнее любого врага.
Мы спустились.
Кухня была тёплой, пахла жареным луком, маслом и чем-то солёным.
На столе уже стояли тарелки, пар поднимался от лапши и подливы. Всё было по-домашнему, по-настоящему.
За столом сидели трое.
Я — неловко, с прямой спиной, руки сцеплены на коленях, ногти впивались в ладони.
Кацуки — хмурый, взъерошенный, будто его втолкнули в этот ужин силой.
И она — Мицуки, с ухмылкой и весёлым прищуром, наблюдающая за нами, как хищница в стае зайцев.
Я не могла поднять глаз. Смотрела в тарелку.
Улыбка натянута, будто приклеена. Неестественная. Но лучше так.
Иначе вырвется настоящее.
"Демоны в оболочке ангелов," — пронеслось в голове.
Но нет. Они — не такие, как я.
Она — настоящая.
Он — тоже.
Угрюмый, взрывной, грубый — но настоящий.
А я... я — демон, который просто натянул чужие крылья.
— Вблизи ты ещё красивее, Ями, — вдруг сказала Мицуки, и я едва не уронила вилку.
Я подняла взгляд — на миг, только на миг. Она смотрела внимательно, с хитрецой. Не как женщина, которая просто хочет польстить. А как та, кто проверяет.
— У тебя глаза необычные. Пронзительные. Почти как у него, — она кивнула на сына. — Только... другие. Глубже. Как будто ты многое видела.
Я не знала, что ответить. Слова не подбирались.
— Спасибо, — выдавила я. Голос прозвучал чуть хрипло.
Она кивнула, довольная.
— И голос у тебя красивый. Густой. Тёмный. Мне нравится.
Она откинулась на спинку стула. — А ты, Кацуки, молчи и ешь. Я же вижу, тебе всё равно вкусно. Не строй из себя мученика.
Он бросил на неё злой взгляд, но стал жевать.
Я смотрела на них — и не могла отвести глаз.
Это было... неправильно. Но чисто.
Громко, хаотично, без церемоний — но это была семья. Настоящая.
И я, сидя здесь с ними, чувствовала, как будто подо мной трещит лёд. Как будто я не имею права находиться в этом тепле.
Но он не прогонял.
И она — нет.
А я всё сидела с этой своей натянутой улыбкой, вцепившись в край стула.
Мицуки положила локти на стол и уставилась на нас, как будто мы — шоу, и она в первом ряду.
— Знаешь, Ями, — начала она, нарезая мясо, — этот оболтус с детства был невозможным. Постоянно дрался, устраивал взрывы, сжигал мне шторы. Как-то раз пытался поджечь ёлку.
Она рассмеялась, смахнув со лба прядь.
— Говорит: "Она на меня смотрела не так." И вырубил ёлку в корень.
Я улыбнулась. Или попыталась.
Внутри... всё горело.
Кацуки хмурился, глядя в тарелку, но не перебивал. Он просто терпел, как будто это уже тысячу раз происходило — и тысячу раз заканчивалось одинаково.
— А в школе... — Мицуки хитро прищурилась. — С девочками был ужас. Они к нему, конечно, липли, но он...
Она повернулась ко мне, и я ощутила, как по спине прошёл холодный ток.
— Он всегда выбирал тех, кто не липнет. Кто, знаешь, с огоньком. С когтями.
Я чуть не поперхнулась.
— Мам... — прорычал Бакуго.
— Что? — Мицуки вскинула бровь. — Я просто говорю, что у него вкус своеобразный. Девочки с нежными улыбками его не интересуют. Ему подавай таких, которые могут навешать в ответ.
Она рассмеялась, глядя на меня. — Вот таких, как ты.
Я опустила глаза.
Стараясь не смотреть на Кацуки.
Не дышать. Не думать.
Потому что думала я не о еде.
Не о её словах.
Я думала только об одном:
О том, как будет звучать его крик, если вырвать ему крылья.
Медленно, с хрустом. Чтобы почувствовал, что значит служить Тьме, даже если ты сверкаешь светом.
Они даже не знают, — пронеслось у меня в голове. — Она — не знает. Что её сын уже выбран. Что его кровь уже метит контур печати. Что его судьба давно решена.
Он будет служить. Рано или поздно.
Потому что ад не спрашивает, хочет ли человек — он просто принимает.
А в Кацуки столько гнева, столько огня — из него выйдет идеальный клинок.
Я уставилась на свои сцепленные руки, пока Мицуки продолжала болтать. О том, как он в детстве залез на крышу, как чуть не поджёг диван, как в пятый раз выкинул телефон в окно.
А я слышала лишь глухой гул своей крови.
И знала — если бы сейчас на мне не было этих крыльев, если бы она увидела меня настоящую, она бы закричала.
Но... она смеялась.
И я смеялась вместе с ней.
Натянутой, фальшивой улыбкой. Как маской.
Потому что это — их мир. Света. Салфеток. Маминого лука и остывающего мяса.
А я — из другого царства. Где зовут ужинать не за стол, а к трону из костей. Где отец смотрит с нежностью — но всё вокруг горит.
Зейн бы тоже позвал меня на ужин сейчас.
Только вместо салата был бы страх, и вместо блинов — души.
И он бы всё равно улыбнулся.
А я — всё равно бы пошла.
Когда последний звук посуды затих, и шаги Мицуки удалились вниз по лестнице, в доме словно повисло другое дыхание — тяжёлое, замедленное. Я осталась одна с Кацуки.
Он молча смотрел в окно, где ночь клала свои чёрные перья на город.
Я подошла ближе. Сердце билось громко, почти разбивая тишину.
— Кацуки, — начала я тихо, — спасибо, что пригласил меня. За ужин. За то, что не выгнал.
Он не повернулся.
— Ага.
Я стояла рядом с окном, стараясь уловить хоть какую-то тёплую ноту в этой тишине, но в груди всё по-прежнему кололо.
— Ну... мы закончили проекцию, — сказала я, голос чуть дрожал, — и... я, наверное, пойду. Уже темнеет, хотелось бы вернуться до сгущения темноты.
Он не сразу ответил. Я видела его силуэт, застылший на фоне окна, и мне казалось, будто он — часть ночи, с её холодом и тьмой.
— Не торопись, — наконец произнёс он. Голос был тихим, почти ровным, но я чувствовала, как за ним прячется что-то большее — нерешённое, необъяснимое.
Я повернулась, собираясь уходить, но что-то удержало меня.
— Кацуки... — сказала я, чуть медленнее, — спасибо за всё сегодня. За то, что позволил быть рядом. Это... много значит.
Он подошёл ко мне, почти бесшумно. Я почувствовала тепло его дыхания, едва касающегося кожи.
— Ты не должна уходить, — сказал он. — Но я понимаю. Темнота за дверью — не менее опасна, чем эта в комнате.
Я кивнула, с трудом скрывая, как колотится сердце.
— Может, ещё увидимся? — спросила я, и вдруг это прозвучало почти как вызов.
Он улыбнулся, такой — редкий, искренний.
— Ещё увидимся.
Я вышла в ночную прохладу, где тени сгущались, и шаги мои казались слишком громкими. Но где-то внутри — в глубине души — что-то впервые за долгое время согревало меня.