Тень на рисунке.
Ямихиме
Подъём на Землю всегда ощущается телом — будто тебя вырывают из вязкой темноты и выталкивают в мир, где воздух пахнет дождём, а не серой. С каждым шагом плоть обретает форму, бабочки покидают кокон вокруг меня, прячутся где-то в складках пальто, замирают. Я вновь ученица. Девочка с крыльями, скрытыми под кожей. И никто не видит клыков, если я не улыбаюсь слишком широко.
В классе пахло пылью и чернилами. Айзава не пришёл — он редко бывает вовремя, но именно за это его и уважают. Я села на своё место, не глядя в сторону Бакуго. Уже научилась не ловить взгляд, не тянуться к голосу, не вчитываться в дыхание рядом.
Мои пальцы сами раскрыли тетрадь, будто знали, что делать. Писать не хотелось — вместо этого я провела линию. Потом ещё одну. Прямая превращалась в крыло, тонкое и лёгкое, с сотнями прожилок. Но не ангельское. Не совсем. Половина — как у архангелов, с отблеском серебра, другая — чёрная, изломанная, будто из гари. Я прорисовывала когти. Крылья — в полёте. А в центре — фигура. Он.
Кацуки.
Спина, развернутая к миру. Обожжённые перья. Падающий ангел.
Я вела линию по его лопатке, и тут над страницей сгустилась тень.
Пальцы замерли. Холод по позвоночнику. Я медленно подняла глаза.
Он стоял рядом. Не сказал ни слова. Подбородок опирался на сжатый кулак. Его глаза были прикованы к моим рисункам. Он смотрел... слишком долго.
— Ты чего? — спросила я тихо, отступив голосом, как делают те, кто не хочет быть пойманным.
Он прищурился. В голосе не было злобы, но и мягкости — тоже. Чистая, неразбавленная настороженность.
— Это ты нарисовала? — хрипло.
— Нет, бабочки ночью спустились с небес и сделали это сами, — отрезала я, закрывая тетрадь. — Конечно, я.
— Это я?
Я не ответила. Ложь была бы слишком вялой. Молчание — резче.
— Почему... я падаю?
Тут я посмотрела на него. Настоящим взглядом. Тем, что пронзает и делает больно. Но в этот раз я не собиралась жалеть.
— Потому что ты не научился держаться. Ты умеешь взрываться, но не парить. — Я положила ладонь поверх тетради. — А ещё потому, что я художник. И иногда, чтобы понять, как высоко ты можешь летать... нужно нарисовать, как ты падаешь.
Он не отводил глаз. На миг мне показалось, что он услышал больше, чем нужно. Уловил подтекст. Расшифровал шепот между строк.
— Ты опять играешь? — спросил он, медленно. — Холодно... горячо... холодно?
Я опустила взгляд на свои пальцы. На их подушечках — еле заметные следы чернил. И я вдруг ощутила, как воздух в классе стал плотнее. Как будто он всё ещё падал... но уже не во сне. Уже здесь. Рядом. Настоящий.
— Нет, — выдохнула я. — Я не играю. Просто иногда... я боюсь того, кто смотрит на меня, как будто видит.
Он выпрямился. Отступил на шаг. Не сказал ни слова. Но взгляд оставался. Будто часть его осталась сидеть напротив меня, пока сам он вернулся на место.
Я раскрыла тетрадь снова. Бабочки вылетели из-под страниц, незаметные. Сели на парты. Вспыхнули — и исчезли.
А фигура на рисунке... больше не падала.